- II -

Новый меч Ло Бинхэ — настоящий духовный меч, его собственный! — зовется Чжэнъяном. Говорят, мечи слышат сердца людей и выбирают тех, чей голос дополняет их песнь. Ло Бинхэ хотел бы быть праведным заклинателем больше всего на свете и научиться делать все правильно, как желала его матушка, — и меч его поет о том же. Но он не уверен, что заслуживает петь вместе с ним. Ло Бинхэ недостаточно искренен. Он хотел бы, но у него никогда ничего не выходит. Он ничего еще не добился, не принес в мир ничего хорошего. Поэтому его Чжэнъян надрывается в промозглом одиночестве, и Ло Бинхэ не находит в себе смелости ответить ему. Каждый день медитаций с мечом превращается для него и в пытку, и в благословение, ведь после занятий, полных позора, его отправляют в павильон наказаний. Там спокойно и тихо, там мастер Шэнь, там поэзия авторов, которые давным-давно перешли на следующий круг перерождения, но стали ему добрыми друзьями. В присутствии мастера Шэня от странных чувств, переполняющих его, Ло Бинхэ сидит словно на иголках, его руки дрожат, а каллиграфия отвратительна. Если же они долго не видятся, он нервничает пуще прежнего. Ло Бинхэ будто силком волочет туда, затянув удавку на шее, к пряностям, чернилам и пыли, и тянет внизу живота, и порой хочется плакать. Он не может думать ни о чем больше, его голова превращается в комковатую кашу, пока он не теряется даже в простейших вопросах и его не отправляют в зал наказаний — и тогда становится легче. После павильона мир кажется немного добрее. Ло Бинхэ снова видит небо лазурным, а траву ярко-зеленой, и хочется нежиться под солнцем и не двигаться часами, рассматривая облака, как в детстве. Он снова такой же частый гость там, каким был. Ло Бинхэ сглатывает вязкую слюну. Под потолком собрался белесый дым, и за закрытым плотной бумагой окном стучит на ветру бамбук. С каждым днем становится жарче. Не так, как в низинах. В горах холоднее и, если бы не колпак из ци, укрывший Цанцюн, продувало бы жесткими ветрами. Однако солнце жжет особенно ярко и жестоко. В помещениях по утрам стучат зубами, пока не прогреваются стены, а к вечеру, наоборот, становится тепло и душно. В павильоне наказаний, где не открывают ни окон, ни дверей, — особенно. Воздух сгущается чем-то древесным, землистым, одновременно сладким и горьким. Он насыщен до предела, что вдыхать становится почти тяжело. Не больно, но приходится через раз намеренно делать вдох, потому что тело будто забывает, как дышать самостоятельно. А может, Ло Бинхэ просто вновь набит тревогой, как мешок соломой, и боится лишний раз выдать свое присутствие или смотреть на мастера Шэня дольше двух мяо. Но того, похоже, мало что волнует на самом деле, кроме свитка в руках. Поверх уже написанного мастер Шэнь выводит что-то киноварью без особенного интереса, то и дело отвлекаясь, чтобы отпить вина. Его губы, окрашенные алым, оставляют след на трубке. Ло Бинхэ делает слишком резкий вдох, вновь потеряв контроль над дыханием, и с усилием сглатывает кашель. Мастер Шэнь все равно замечает и поднимает на него взгляд. Его уставшие глаза, покрасневшие от дыма, смотрят и на Ло Бинхэ, и сквозь него, и в самую душу. Он будто знает, что там, в нем, внутри, осмотрел все давным-давно — но молчит. Он всегда знает точно, что нужно Ло Бинхэ, так что это вполне возможно. Ло Бинхэ чувствует, как позорно алеют щеки, и вдруг понимает, что позволил себе задержать на мастере Шэне внимание дольше двух мяо, нарушив свое негласное правило. Он стыдливо утыкается в свиток, который должен переписать. Его собственный предательски пуст. Он тщетно пытается вывести первую строчку. Мастер Шэнь поднимается с места, шуршит одежда. Сердце Ло Бинхэ пропускает удар, потому что тот подходит к нему, заглядывает в пустой свиток. Ло Бинхэ не лгал, когда говорил, что мастер Шэнь сильно помог ему. Он правда старается быть прилежным учеником, он не бездельник. Просто не слушаются глупые, грубые руки. — Ученик Ло пренебрегал медитациями, — мастер Шэнь не спрашивает — констатирует факт, и Ло Бинхэ хочет провалиться под землю от стыда. Неужели это настолько заметно? Должно быть, да, для глаза искусного совершенствующегося точно, а ведь мастерами Цинцзина за просто так не становятся. Это так странно осознавать, ведь Ло Бинхэ ни разу не видел его в деле. Для Ло Бинхэ мастер Шэнь — недостижимый в своем спокойствии бессмертный с трубкой в одной руке и свитком в другой. Мастер Шэнь существует только в пределах зала наказаний. Но он обязан был обучаться в заклинательской школе — может быть, даже здесь, на Цанцюн — и наверняка знает почти все то же, что шицзунь. Мастер Шэнь протягивает руку, и Ло Бинхэ невольно дергается, пряча голову. Ему требуется время, чтобы понять, что от него требуют, и он пристыженно оголяет запястье. У мастера Шэня теплые руки и прохладная, мягкая ци. Она скатывается по меридианам вниз, к даньтяню, оглаживает вены, шевелит зачатки ядра. Наконец, удовлетворившись, мастер Шэнь отпускает его руку и возвращает неначатый свиток на полку. Обойдя стеллажи, он берет совсем другой и все в том же свойственном ему молчании возвращается на свое место, задумчиво закуривает. Ло Бинхэ с трудом отрывает от него глаза и читает. Это… основы медитации? Это основы медитации. Для младших учеников. Он не младший ученик, и он прекрасно помнит это руководство: оно было одним из первых, что ему выдалось переписать. Ло Бинхэ недоуменно пробегает его глазами. Действительно оно. Однако раньше мастер Шэнь никогда не повторялся. Ло Бинхэ неуверенно берется за кисть. Не возникает и мысли перечить или спрашивать: если мастер Шэнь решил, то будет так. Он оставит все вопросы при себе. Но вопросы есть. В следующий раз, когда он попадает в павильон наказаний, то есть два дня спустя, мастер Шэнь первым делом берет его запястье. Он проверяет меридианы, качает головой и кладет на столик то же самое руководство. Ло Бинхэ старательно переписывает его, по-прежнему ничего не понимая. На другой день ситуация повторяется. Ло Бинхэ в абсолютной растерянности, пока мастер Шэнь не склоняется через его плечо, оказавшись за спиной так неожиданно, что он крупно вздрагивает, и не спрашивает: — Ученик Ло вообще читает, что пишет? — все еще спокойно, совсем не как шицзунь или учителя, когда у него что-то не получается. Ло Бинхэ тщательно сравнивает свою перепись со свитком и не находит ошибок. Только тогда до него доходит, что мастер Шэнь имел в виду и зачем это было нужно, и он читает. Читает так, будто снова маленький мальчик, ловящий каждое слово и заглядывающий учителям в рот. Будто впервые видит руководство, впервые пробует медитировать, впервые чувствует ци. И ведь мастер Шэнь прав. Как он и сказал, Ло Бинхэ пренебрегал медитациями. Он боялся встретиться с собственным мечом, услышать душераздирающую песнь Чжэнъяна, призывающего к справедливости, к порядку, к доброте — когда Бинхэ только и может, что прятаться в зале наказаний от всего мира и его проблем. Ло Бинхэ думал, что сойдет и так. Может быть, это не так важно; может быть, у него выйдет пользоваться мечом без связи — не слушая этого тихого, пронзительного голоса, похожего на его собственный, спрятанный глубоко в груди. Он ведь умеет теперь управлять ци, как настоящий заклинатель! Но меч не поддавался. Ло Бинхэ совсем забыл, что иногда нужно медитировать «впустую», не для ци и не для меча. Иногда нужно отпустить мысли в свободное плавание, выслушать их вовремя, чтобы не отвлекали потом — а иногда нужно освобождать от них голову совсем, чтобы научиться отделять свое сознание от мирских помыслов и достичь дзена. Они изучали это все совсем маленькими и почти все забыли, используя только то, что делало их очевидно сильнее. Они строили здание ввысь, оставив фундамент без присмотра размываться водой и разрушаться временем. Ло Бинхэ кажется себя последним глупцом, прямо как говорили шисюны, когда он в который раз переписывает свиток и видит, что озарение это лежало на поверхности. А он посмел сомневаться в мастере Шэне. Сколько он уже так упустил, сосредоточившись только на переписи и зубрежке без осмысления? Ло Бинхэ долго думает об этом по пути на миссию. У него достаточно времени, пока волосы треплет ветер и тело болит от долгой езды верхом — это то, что он получает в наказание за отвержение Чжэнъяна. Даже его шиди, получившие одновременно с ним духовное оружие, освоили полет на небольших скоростях, а он все плетется в хвосте. Возможно, он опять упускает что-то простое, но важное — ведь не один же он за всю историю не подходит мечу? Он останавливается на ночлег у семьи Гу, призвавшей его на помощь после пропажи сына. Юноша был многообещающим наследником, освоил даже азы совершенствования, собирался сдать государственный экзамен и принести семье славу. Но было не суждено: семья сгинет как род с двумя дочерями, а сын Гу связал себя узами с землей. Ло Бинхэ с трудом остается за столом из вежливости, а у самого кусок не лезет в рот. Этой ночью он не спит и то и дело выглядывает из-под одеяла: меч под боком переливается под луной — настоящий, надежный. Не его. С рассветом он отправляется к другим семьям. В городе Линьхай пропало в общем за последние три луны четверо: сын Гу, каллиграф Чжан Вэй, торговец Ван и Лю Чэн. И ему нужно навестить всех, даже если без ночи сна ему тяжело сосредоточиться. Мать Чжан Вэя встречает его печальной улыбкой и рассказывает тихо, с расстановкой, с такой любовью в каждом слове, что Ло Бинхэ почти мутит. Она напоминает ему матушку. И Чжан Ку тоже была матерью, гордящейся сыном. Он увлекался каллиграфией и рисовал тушью — и, даже если не был велик и не хватал звезд с неба, находил в этом счастье, а Чжан Ку была счастлива за него. — Он был что сам не свой в последние луны, — говорит она. — Все бегал куда-то — думала, нашел себе девицу наконец, в его-то возрасте; думала: когда же познакомит? Он говорил даже однажды о ней, «его вдохновение» она. Очаровала девка до жути. Рисовал ее. Постойте, постойте, даочжан, эта ничтожная покажет. И Чжан Ку приносит потертую коробочку, снимает крышку и бережно выкладывает на столе листы трясущимися руками один за другим. Все живопись водой и тушью: призрачные орхидеи со стеблями, опутавшими бутоны; цветущая слива, напоминающая человеческий силуэт; грациозная кошка, растянувшаяся на солнце, и очертания голой женской фигуры, плавной и текучей, как смола. Чжан Ку горько улыбается. — Смотреть не давал их и трогать. А остальные, что не успел продать, — сжег. И птицу красивую свою, и пейзажи все, и восход у него был — вдумчивый такой, с душой. Когда долго с ней не виделся, нервничал, изнывал от тоски по проклятой. Она его сгубила. Но Чжан Ку не знает многого. Не знает девушки, где живет, как зовут. Не может дать большего: она просто мать, наблюдавшая, как ее сын влюбляется в смерть — и Ло Бинхэ жаль ее, ужасно жаль. Она хочет поделиться с ним горем, поговорить, а ему нужно идти в надежде, что другие скажут больше. У господина Вана, торговца чайными листьями, из семьи — только жена и маленькая дочь. Девочку прогоняют в задние комнаты, чтобы не путалась под ногами, а вдова Ван не выходит к нему, соблюдая траур. Ло Бинхэ оставляют на распоряжение слуг, напаивают чаем, и старый евнух вздыхает на его вопросы устало и раздраженно. Говорит, что дурак Ван Цзинь был, что с него взять. Что не демон, должно быть, от него избавился, а неприятели: понабрал долгов, чтоб осыпать любимую певичку из Бархатной Ивы подарками — впору было ожидать беды. Ло Бинхэ пригубляет чая и закашливается: что-то в сборе определенно не так, что-то горько-сладкое, тянущее под языком. Евнух хмурится. — И это испортил, гад, — а у Ло Бинхэ чуть глаза на лоб не лезут от такого неуважения к покойному. У выхода одна из служанок тихонько просит не воспринимать слова близко к сердцу. — Его взяла из рабства Ван-фужень, и он ее больше жизни уважает, как мать, друга и дочь, — сбивчиво объясняет она. — А хозяин к ней был холоден… И до певички налево ходил, не стесняясь… Потому его старый евнух презирал всей душой. Ло Бинхэ уверяет ее, что и не думал, что тот виноват, натянуто-нервно улыбается и напоминает себе не забыть потом посетить Бархатную Иву. На языке у него кисло, во рту — сухо. Перед глазами от недосыпа все больше плывет. Семья Лю Чэна посылает его к местному кузнецу Хоу: сын их приходился ему подмастерьем и тщетно вился вокруг его дочери. А когда та отказала — Лю Чэн ушел из дому и не вернулся. Но кузнец Хоу, только увидев заклинателя на пороге, захлопнул перед ним дверь. Проворчал сквозь щель о том, что слишком уж много вопросов в последнее время к нему, простому работящему человеку, что дочь он ни для каких разговоров не выдаст. «Ее и без того опозорили», говорит он. Ло Бинхэ понимает. Правда. Он понимает, что для каждой семьи это — трагедия и испорченная жизнь, а не задание, с которым нужно справиться и забыть с концами. Он помнит как вчера, как тело матери остывало в его руках, как грязь забивалась под сломанные ногти, как горели пальцы и от слез щеки. Кто бы подумал, что за умение рыть могилы его возьмут на Цинцзин и он окажется здесь — и будет очень хотеть, чтобы разговоры эти были чуточку полезнее, информативнее. Впрочем, какую еще миссию могли поручить ему, как не ту, за которую никто не берется? А надо, они же великая секта. Только он себя ни на капельку великим адептом чувствует. Ло Бинхэ находит ближайший чайный дом и роняет себя на пол, чувствуя, как в горле и висках неравномерно бьется сердце. Стена под спиной холодная, но одежда липнет к коже от пота. — Сяо гунцзы в порядке?.. — осторожно зовет его женский голос, боясь потревожить. Ло Бинхэ разлепляет глаза. Тело тяжелое. Он устал. Хочется домой. — Да, — выдавливает он хрипло и, облизнув губы, поправляется: — Да, в порядке. Принеси чаю. Служанка заваривает ему что-то… что-то знакомое. Ло Бинхэ делает несколько глотков, прежде чем понимает, что такой же сорт подавали у Ванов. Может быть, раз его пьют в каждом дворе, Ван Цзинь все же был крупнее, чем он думал. Но чай не то чтобы хорош: терпко-сладкий, вязкий, от него будто покалывает губы и язык. Впрочем, этого хватает, чтобы взбодриться. Ло Бинхэ соскребает себя с пола, ссыпает пару монет служанке и возвращается к семье Гу. Ивовые беседки часто принимают только после заката, а до него еще шичэнь. Ло Бинхэ вновь не может уснуть и решает не пытаться дальше, чтобы не тратить впустую время, как ночью. Вместо этого он, слушая советы мастера Шэня, медитирует, позволяя мыслям свободно гулять в его голове вольным ветром и ци циркулировать по венам. Чжэнъян заглядывает к нему, прикасаясь к разуму только слегка, но отступает. Понимает, что время не для него. Ло Бинхэ облегченно выдыхает все напряжение, которое и не осознавал. Когда солнце закатывается за горизонт, окрашивая город морковно-алым, Ло Бинхэ чувствует себя куда свежее. Он тихонько выскальзывает из дома и пробирается в квартал красных фонарей, тщетно напоминая себе не робеть. Он здесь по делу, из-за того что люди умирают, быть здесь не стыдно. На улице наслаждений даже воздух слаще, и ночь темнее, и во мраке — пожар из огней, завернутых желтоватой и алой бумагой, лент и позолоченных вывесок. Пахнет жареным мясом, пудрой, кислыми гнилыми фруктами. Ло Бинхэ старается не глазеть по сторонам, высматривая только вывески, пока не находит Бархатную Иву. Это большое крепкое здание, и на воротах у него резвящиеся драконы и фениксы. Ло Бинхэ неловко кладет руку одному на голову, толкая дверь, чтобы войти. Веселье в самом разгаре. В нос ударяет пряный дым благовоний, и он закашливается. Смеются девушки где-то в зале, говорят низкие мужские голоса. У него чуть кружится голова от переизбытка ощущений, запахов, цветов и недостатка воздуха. Чьи-то руки скользят вверх и обвиваются вокруг шеи, и горячо выдыхают в самое ухо: — Гэгэ, кажется, нужна помощь… — дыхание обжигает щеку; воздух густой, как сироп, и белый от дыма. Ло Бинхэ с трудом стряхивает с себя пелену и отстраняет девушку от себя. — Мне нужно встретиться с Мадам, — все еще держа ее ладони в своих и глядя прямо в глаза, говорит он, медленно выговаривая каждый слог. Язык ворочается непослушно и вяло, но разум, бесспорно, чист. Ло Бинхэ проталкивает густую ци по меридианам, очищая тело, и взгляд становится яснее. Ему стоило быть осторожнее: конечно, в доме удовольствий жгут непростые благовония. Тао-мэй неохотно соглашается, провожая его до комнаты в дальнем углу, усаживает на подушки и зовет девочку лет десяти на вид, чтобы сообщила Мадам. Сама она остается, то и дело тянется навстречу, несмотря на то что Ло Бинхэ тщетно останавливает ее касания. Наконец она растекается по его боку и, положив голову на плечо, замирает, глубоко дыша сквозь приоткрытые губы. От нее пышет жаром, и в тепле и ожидании клонит в сон. Ло Бинхэ выдергивает из дремы прикосновение к щеке. Он просыпается к улыбке совсем близко и глазам — сплошным черным безднам. — Диди так устал, — улыбка растягивается шире, и Ло Бинхэ ощущает себя странно, почти некомфортно. Голос, томно мурлыча, продолжает: — Эта Мадам может позаботиться о диди, чтобы ему виделись самые сладкие сны. — Мадам… — слабо вторит ей Ло Бинхэ и вдруг приходит в себя. Точно, Мадам! — Мадам, этот хотел поговорить с вами об одном очень важном деле. Этот Ло Бинхэ прибыл от Цанцюн для расследования. Мадам отстраняется, снисходительно улыбаясь, пересаживается на подушку напротив и принимается заваривать им чай. Ло Бинхэ с удивлением отмечает, что это все тот же. Неужели один сорт — на весь район? Или даже город? Он спрашивает об этом, а Мадам только мягко, грудью смеется. — Ах, не знаю, не знаю. Может, потому что хорош сорт? — Ло Бинхэ очень сомневается. Но больше сомневается в себе: вылезший из грязи, сколько бы ни учился, он никогда бы не может отличить по-настоящему дорогой, качественный чай от вкусного по-простому. — Эта ничтожная себе бы такого не позволила, но один добрый господин подарил целый мешок моей девочке, а она с нами всеми делится. Наверное, это все же должно быть вкусно. Просто Ло Бинхэ не до конца понимает. Вместо этого он хватается за упоминание «доброго господина». — Не господин Ван случайно? — Ну кто же так спрашивает, диди? — журит Мадам, но ее глаза озорно блестят, подтверждая догадку. — Это очень неудобный вопрос. Эта ничтожная не может раскрывать своих клиентов. — Хорошо, хорошо, — Ло Бинхэ отпивает еще чая из вежливости, и Мадам, к его сожалению, тут же услужливо доливает еще. — Может ли тогда этот Ло встретиться со счастливицей? — Хм, но диди понимает, что время для каждой девочки очень дорого? — Ло Бинхэ растерянно хлопает себя по поясу в поисках цянькуня и выуживает кошелек. Там не так много, к тому же он уже не глядя потратился в чайной, но должно хватить. Наверное. Он никогда не интересовался расценками в подобных заведениях. Тем не менее он не может ударить в грязь лицом, когда представляет Цинцзин. — Я заплачу. За… за сейчас — тоже. Сколько? Мадам смеется, забирает кошелек из его несопротивляющихся рук и возвращает без нескольких золотых. — Если, конечно, диди не хочет дать немного за красивые глаза, — Мадам чуть поводит плечиком, белеющим сквозь полупрозрачную ткань, и Ло Бинхэ выкладывает остатки, чтобы «смазать уста». — Гэгэ такой прелестный! — воркует Тао-мэй, притираясь к его боку. Ло Бинхэ не знает, когда она проснулась. Для заклинателя даже его уровня это — позор. Но он делает глоток чая, и терзающая мысль отступает, чтобы вернуться позже. — Цаоюнь, приведи А-Цзяо! — кличет Мадам в коридор, и вскоре в дверь деликатно стучатся. Внутрь проскальзывает девушка. Ло Бинхэ успевает за ее спиной разглядеть Цаоюнь — девчонку на побегушках, еще не распустившийся бутон. Ей, может быть, столько же, сколько было Нин-шицзе в их первую встречу. Может быть, меньше. Тао-мэй, заметив дискомфорт, гладит его ласково по плечу. А-Цзяо — Кун Цзяо, представляется она, поклонившись — садится напротив. На ней закрытая одежда, даже если недостает слоев, нет макияжа, и волосы едва собраны шпилькой. Ло Бинхэ стыдно, что он разбудил ее в выходной, и он старается расправиться с этим побыстрее, но его самого ужасно клонит в сон, а забыть что-нибудь спросить — недопустимо. Ему кажется, что слова ускользают между пальцев, сами слетают с языка и теряются в сладком белом дыме и теплых руках Тао-мэй. Не помня ничего из разговора, Ло Бинхэ бредет до дома Гу на ватных ногах. Свежий воздух едва помогает. Ему хочется смеяться звездам и луне, танцевать босиком по мокрой траве. Ему хочется остановиться и не двигаться больше никогда, свернуться клубком вокруг коленей, выдрать и снова съесть тепло из груди и румяных щек. На кухнях горит свет. Маленький служка натирает до блеска посуду и, мешкая, наливает чаю. Ло Бинхэ почему-то накрывает необъяснимой тоской оттого, что это не тот же, к которому он почти уже привык. Ночью он то и дело просыпается, и с утра обнаруживает себя в луже холодного пота, с сухостью в горле и больной головой. Ее не успокаивает ни завтрак с семьей Гу, ни травяной отвар, ни понимание того, что он в своем расследовании не продвинулся ни на цунь. Ло Бинхэ убивает день на то, чтобы послушать сплетни и расспросить местных о жертвах. Он узнает без нужды о бесконечных любовницах Ван Цзиня и его ссорах с супругой. О том, что с кузнецом Хоу без его славного разговорчивого помощника совсем уж о работе не договориться. О том, что сын Гу учился премудростям у самого господина Луаня, бывшего придворного чиновника, чтобы сдать экзамены. О том, кто и в чем искуснее из прелестниц Бархатной Ивы, и о сплетнях, что Мадам бросила заслон трав перед не то прошлым господином, не то мужем, не то любовником и сбежала в Линьхай из приграничья. Все только и рады перемолоть кости мертвецам и живым, и голосов и запахов еды, грязи, людей опять слишком много, кругом идет голова. Ло Бинхэ позорно сбегает в тишину выделенной ему комнаты лишь затем, чтобы его сразу же позвали за стол. Он соскребает себя с постели, хлопает по щекам и спускается к семье Гу. По-прежнему шумно. Его спрашивают и спрашивают, обо всем и ни о чем, и он не совсем понимает, в какой момент они перешли к тому, что обсуждают, какая из дочерей будет ему лучшей партией. — Какая невеста! — восклицает Ло Бинхэ в сердцах. — У вас сын умер меньше луны назад, как вы можете?! И сам пугается, как резко это звучит. Он извиняется и уходит прочь, чтобы не портить ужин дальше. Сердце стучит внизу живота, и хочется залить оскомину в груди медом и полынью, напиться противного чая, чтобы онемел весь рот. Хочется в зал наказаний, где спокойно и нет больше ничего и никого, кроме книг, Ло Бинхэ и мастера Шэня. С трудом он пишет письмо господину Луаню. От пальцев остаются жирные пятна, кисть выскальзывает из рук и дрожит неровными линиями, как у ребенка. Ло Бинхэ переписывает его несколько раз, прежде чем понять, что лучше уже не выйдет. Он зовет слугу, чтобы отправил срочной доставкой и сообщил, если придет ответ, а сам заваливается на кровать, уставившись в потолок. Он слышит голоса из соседних комнат и как муха бьется об угол и больше всего сожалеет об улучшенном заклинательском слухе. В конце концов, Ло Бинхэ все-таки засыпает. Усталость последних дней заворачивает его в рваное одеяло дремы, и он дрожит на грани яви и сна, не до конца понимая, где заканчиваются его мысли и начинаются фантазии. В Бархатной Иве сон дался ему естественно и невзначай. В собственной постели он кажется скорее необходимой пыткой. Третий день начинается с почты. Господин Луань в своем письме утверждает, будто никакого почтенного сына семьи Гу никогда не видел и уж тем более не обучал, да и в городе Линьхай был едва ли проездом, навещая храм предков в паре сотен ли на север от него. Ло Бинхэ долго смотрит на иероглифы, отказывающиеся складываться в осмысленные предложения. Затем также долго рассматривает подпись, чтобы убедиться, что это именно тот Луань, который был ему, вроде как, нужен. Или нет. Ло Бинхэ подходит к господам с письмом после завтрака. Ему отказываются отвечать. Может быть, он лезет в личные их дела, пожалуйста— но как по-другому он должен выполнить и их просьбу?! Ему помогает младшая дочь, близкая с братом, подтверждая догадки. Сын Гу, заявляя, что отправляется к мастеру Луаню, будто бы до его поместья было всего полтора шичэня пути, тайно встречался с девушкой из красного дома. Итак, красный дом. Двое из четырех пропавших связаны с кварталом наслаждений, может быть, и Чжан Ку. Третий день — и это все, что у него есть. Еще и этот проклятый чай… Ло Бинхэ отодвигает чашку, предложенную слугой, и массирует виски. Голова болит, не прекращая. Может быть, проскальзывает отчаянная мысль, ему просто не суждено стать нормальным заклинателем. Может быть. Но куда он денется сейчас, без гроша за душой, когда его ждут с отчетом о выполненной работе? Ло Бинхэ понимает, что не справляется. Это сложнее, чем выследить и убить верткого монстра, сложнее, чем следовать за старшими, у которых все получается так легко, и ему не у кого спросить. Единственная, кто как минимум не сожжет его письмо сразу же, — это Нин-шицзе, и вряд ли от нее будет много помощи. Разве только что… В отчаянии Ло Бинхэ пишет мастеру Шэню. Он не уверен, что послание даже дойдет, что не потеряется в мусоре и отчетах. Он выписывает все, что знает, и только с пятой попытки справляется с печатью. Письмо, вспыхнув, сгорает. Остается только ждать чуда. Ло Бинхэ медитирует. Ответ приходит поздним вечером и не от мастера Шэня. То есть от другого мастера Шэня, шицзуня — с приказом немедленно возвращаться в секту.