Глава четвертая: взять перерыв

В комнате, где положено отдыхать, миссии и брифы никогда не обсуждают — запрещено. Прайс зубами держится за право отдыха до боли в желваках — солдат также устает на службе, как и рядовой менеджер выгорает, работая на корпорацию, что есть сил. Повезло с командиром, — думает Соуп. — Джон Прайс лучше любого отчима и достойнее всякого отца.  В дальней части залы, где расположен телевизор, стол и пару книжных полок, сидят рядовые и сержанты SAS — в тактической форме, как и положено, стоят новоприбывшие, а на диване, где пара кресел, расположилась 1-4-1. Рядовые все косятся на ОТГ, отмечая, про себя, их излишнюю загадочность и едва ощутимую горделивость. От Соупа — в том числе.  Это больше привлекает, чем отталкивает.  Ящик с темным нефильтрованным — по три на лицо — бутылка русской водки, кажется, «Белая», и поллитра хорошего, добротного бурбона. Как полагается — для лейтенанта. Все как хочет Джонни. Все, что получает Саймон, собирая мирные моменты по крупицам в своей голове, расслабляя окаменевшую шею и плечи из-за постоянного стресса. Да, с годами организм к этому не привыкает, только ты сам — душой и сердцем.   Он учтиво принес стальную кружку с кухни, — такую часто подают в старых поездах или используют в походах — налил спиртного и, приподняв полы маски, натянув ткань на нос, отпивает с уставшим удовольствием по глотку. Четверть выпита — и сегодня он добьет ее полностью.  Да, у Саймона Райли были свои маленькие радости. И в те немногие моменты, когда не приходилось нести службу, или, скажем, прятаться за стеной, от которой то и дело  отлетают большие куски, а штукатурка, трескаясь, осыпается на землю под очередью, Саймон может немного выдохнуть. Рядовые поглядывают в его сторону, стараясь запомнить те немногие видные черты лица — квадратный подбородок, губы, порванные у одной стороны, зажившие рубцом, легкая, светлая щетина. Поговаривали, что Саймон похож на альбиноса, покрытого шрамами — засчет светлых бровей и ресниц. Но это было не более, чем солдатской байкой, усиливающий образ призрака — невидимого и прозрачного.  Саймон сидит ровно, спокойно, но омрачневши — тусклый взгляд его из под светлый ресниц не мигает, держится он словно на дистанции, поодаль. Пошла вторая неделя, как лейтенант не смыкает глаз по ночам, засыпая лишь в последние предрассветные часы.  Джонни телом обмякает на диване, чуть ссутулившись: сидит он и Райли, на кресле рядом — Газ, а еще Найтли — младший лейтенант, новоприбывший с небольшим, но трагическим опытом. У него не было правого глаза, поэтому он носил импозантную повязку и часто хмурил брови, дотрагиваясь пальцами до коротких усов. Прайс обещал заскочить, но, судя по звукам музыки, не торопился, восседая, как статуя, над кипой бумаг.  — Я тебе готов поклясться чем угодно, — Газ, недовольный, ставит бутылку на книжный столик — пенное, от удара о плоскую поверхность, прыскает вверх, оседая где-то у дна бутылки пузырчатой белизной. — такого не было никогда. Никогда, Соуп. Голову на отсечение даю. — Да расслабься, — Джонни пожимает плечами. — с кем не бывало. Спроси Гоуста, сколько раз я, например, терял ножи. Около четырех. — Ты дурак, я не пойму? — Ну подумаешь, споткнулся. Все, давай, успокаивайся. Гоуст отвлеченно наблюдает за конфликтом. Газ, выпивший, подскакивает на ноги — сидящие вокруг обращают внимание на эксцентричного сослуживца: Гэррик хороший солдат, но иногда взбивает пыль без всякой на то причины. Спесивый, как лошадь на техасской ферме.  — Газ, отставить. — Саймон мягко поднимает ладонь вверх, а взгляд — строгий, как у отца, чуть обеспокоенный, в меру суровый.  — Да в чем причина то? — Найтли чешет затылок. — я когда пришел, эти двое уже спорили. — Соуп утверждает, что, якобы, — акцент на последнее слово. Газ садится обратно. — когда мы брали времянку под Гуатанхао, я поскользнулся на крови дозорного, которого снял Гоуст. Когда заходил за угол.  Он прав в одном, — указательный палец в верх, небольшая пауза. — там действительно была плитка. Но я бы такое запомнил. — Нэнси говорила, что память стирает все самое плохое, — Джонни кривит губы в беззлобной улыбке, упоминая местного психиатра. — я вот отчетливо помню, как ты влетел в мое укрытие, а потом сказал: «Гоусту ни слова». Вот, кстати, Саймон. Ты же видел. Было такое? — Было, — Райли чуть качает головой, пассивно втянутый в диалог. Он смотрит на Газа. — проверяй, зажата ли кнопка передачи. Я все слышал. — Ха! — Джонни заходится смехом. — ну, ЭлТи, знал — не подведешь.  — Да что б тебя… — сержант прячет лицо в ладонях. — вы двое всегда прикрываете задницы друг друга. Нечестно. Вот был бы тут Прайс, он бы меня поддержал.  — Мы с Гоустом не разлей вода.  Гоуст кратко кивает, а потом чуть улыбается. Махом опрокидывает кружку, вливая себе в рот горячительное, ставит ту на стол и разминает шею — бурбон приятной желчью разливается по глотке и падает вниз. Саймон любит такие моменты.  Они сидят час, другой — время летит, как в лучшие годы: Соуп травит байки, Газ, вспыльчивый, подмечает каждое его слово и нарочито выводит сержанта из себя, всякий раз его поправляя, Найтли, качая головой, точечно поддерживает беседу, вставляя слово-другое, а Саймон, откинувшись на спинку кресла, чуть слышно усмехается, едва сослуживцы ввязываются в новый спор. В комнату входит Стаккер — он кивает операционной группе, сразу вырастая, выпрямляя спину, и деловито проходит мимо. Гоуст провожает его мрачным взглядом. Молчит. Младший сержант появляется, как яркая заплатка на черных штанах. — Стаккер… — Джонни заговорщически косится на лейтенанта. — мутный тип. — Согласен.  — Я слышал, он ходил к Прайсу, чтобы просить разрешение на допрос Харпер. — Неужели? — Гоуст чуть склоняет голову и сощуривается.  — Говорит, — Джонни шепчет. Взгляд у него потемневший, серьезный. — мы медленно ведем дело. — Засранец, — Райли сверлит Сэма взглядом — тот с широким жестом приветствует сослуживцев в другом конце помещения. Кто-то жмет ему руку. — лезет не в свое дело… кого-то напоминает. — Кого? — Соуп в исступлении бегает взглядом. Саймон с видом, полным сарказма, смотрит на товарища. Всякий раз, когда МакТавиш упускает его простую мысль, веки его съезжают вниз, а взгляд становится говорящим, едким. — а, — Джонни словно трезвеет. — понял. Ну ладно. Можно мне твоего бурбона? — Нет. — Один стаканчик. — Я уже ухожу, Джонни. И забираю бурбон с собой. — Не знал, что ты такой жадный. — Теперь знаешь. — А куда это ты собрался? — К себе. — А бурбон зачем? — Чтобы пить. — Одному? Не совсем. — Так точно. И Саймон встает. Джонни говорит так, что слышит только лейтенант — голос его, на фоне общего гула и болтовни, звучит словно на иной частоте. Ниже. Он смотрит на сослуживца, пока остальные заняты разговорами.  — Не ходи туда, Саймон. — С чего бы? — Ты начинаешь ее жалеть. Сам говорил.  — Мне плевать на нее. — Тогда зачем ты туда идешь? — Солдатская честь. Райли, тяжело уронив руку на плечо сержанта, мягко ему кивает. Это солдатская честь. Харпер — терорристка, и она представляет угрозу Штатам, Британии и Канаде. Это просто солдатская честь: от вояке к вояке. Просто честь. Честное лейтенантское.  Саймон сперва заходит на кухню, а потом, незаметно зацепив пальцами бумажный стаканчик и вложив его в свой, металлический, выходит, как ни в чем не бывало. Когда снайпер делает свою работу — он делает ее четко. Гоуст — настоящий стрелок и отличный солдат. Прайс не кривит душой: многие подразделения хотят его в свои ряды, но только в 141 ему позволена та вольность, которой он придерживается. Да, Саймону было разрешено больше, чем остальным. Гоуст методично спускается вниз, на цоколь, идет осторожно, едва заметно качаясь, почти бесшумно. Проходит мимо кабинете командира тихой поступью. Расслабляет плечи, только когда движется по коридору. На его вес этанола приходится много  — с бутылку, а, может, и с полторы. Он шаркает берцами по полу, спина его, прямая, слегка ссутуливается, а руки, вечно напряженные, чуть расслаблено болтаются туда-сюда. Положа ладонь на сердце: ноги сами привели на цоколь. И будь то чувство вины, сочащееся сквозь форменную футболку едва заметно, будь то уважение, как от солдата к солдату — Саймон упорно продолжает идти по коридору, пока не доходит до самой последней камеры.  Райли подходит, в руке держа бутылку бурбона, грубо обхватив ее пальцами за горлышко. В другой у него его стакан — металический, тот самый, что берут собой в походы, а в нем бумажный — для Харпер. Джонни наверняка заметил. Харпер сидит, облокотившись спиной о стену. Она не поднимает головы, как поднимала каждый раз на уходящей неделе — лишь глаза, смотрящие исподлобья, следят за пришедшим. Она  напрягается телом, чуть вжимает голову в плечи и притягивает ближе коленки, оцепленные руками. Саймон по глазам видит — плакала. Райли клянется, как слышит воздушную тревогу, жужжащую в ее голове. От этого горечь внутри граничит с безразличием. Она — всего лишь заключенная, а он — всего лишь дознаватель. Оба хотят, чтобы это скорее закончилось, но обстоятельства места трагично складываются совсем иначе. Гоуст присаживается, сопровождаемый ее взглядом, и ставит две емкости на пол. Затем аккуратно разливает алкоголь в каждую из них поровну, хватается за бумажный стаканчик и,  протискивая руку сквозь прутья, ставит стакан на сторону Харпер. Сам же закрывает бутылку, берется за свою кружку и, сделав шаг назад, оседает у стенки, опираясь, зеркально, о ту спиной. Саймон сидит молча, расслабленно. Грудь его методично вздымается во вдохе, а на выдохе он касается затылком стены и прикрывает глаза. Тут как с диким зверем — нужно время, пространство и терпение.  Харпер не спускает с него глаз. — Что это? — Бурбон. — Гоуст не двигается, лишь веки его трясутся в небольшом напряжении. Он не смотрит в ее сторону, он не смотрит вообще — витает, оцепленный мыслями, и лишь хриплый баритон говорит о его присутствии. Саймон чувствует себя пьяным.  — Зачем? Пауза.  — Облегчить боль.  Он плавно задирает полы маски и делает большой глоток — показывает, что можно, безопасно — бурбон обжигающим бензином проваливается в глотку и по ощущениям обжигает легкие на выдохе. Харпер вглядывается в бледные губы с некрасивым шрамом, затем вытягивается, цепляет пальцем стаканчик и подносит к носу.По запаху — бурбон, по виду — тоже. Она повторяет за ним — аккуратно отпивает из стакана. Приятное тепло разливается по горлу. Она смакует, чуть задумываясь, а потом переводит взгляд на лейтенанта. Гоуст видит, как на долю секунды к ней приходит осознание.  — Завтра вы убьете меня? — Нет. — Саймон качает головой. — не завтра.  — Тогда зачем ты принес мне выпивку? — Уже сказал. — Ладно. Пауза.  — Сколько тебе лет? — он прочищает горло. Любая информация полезна для досье — так себя убеждает Райли, закапывая все остальное куда-то на дальние полки самосознания.  — Зачем? Саймон молчит.  Она продолжает:  — Двадцать восемь. Так молода. — Ясно, — лейтенант поворачивает голову и осматривает коридор, думая о чем-то отвлеченном: в голове всплывают образы его собственного брата, которого тот вытаскивал из самых грязных углов притона, глаза отца, которые с отвращением смотрят снизу вверх, пока тот лежит на больничной койке. Волосы торчат клоками, лицо осунулось, а в карте криво нацарапано: рак, терминальная стадия. — а брату? — он дополняет.  — Тридцать три.  — Это он притащил тебя работать на Васко? — Не твоего ума дела.  — Харпер, — Райли выдыхает. Голову ведет кругом. — слушай меня внимательно. Я предлагаю тебе сделку, — он безразлично смотрит на собеседницу сквозь металлические прутья. Она смотрит в ответ, слушает. — еще раз. Жизнь твоего брата взамен на информацию о Васко. Мое слово против твоего, — он склоняет голову. — тактическая группа организует спасательную операцию. Все пройдет быстро и без лишнего шума.  — Твое слово? — девушка качает головой, а потом широким жестом руки, держа пальцами краюшки бумажного стакана, обводит себя с головы до ног. — как я могу доверять тебе? Посмотри на меня, лейтенант, — Саймон без всяких уступков смотрит ей в глаза. — что ты будешь делать, когда больше не останется места? Отсечешь мне кисти? Харпер выглядит… плохо. Почти каждый сантиметр тела ее, исхудавшего, покрыт струпьями или бинтами. На базе заключенных кормят хорошо, но мало: подают кашу с мясом и стакан простой воды. Дважды в день медсестра — кажется, ее зовут Рози — приносит обшарпанный поднос с добротной металической посудой и пластиковыми приборами. Есть только вилка и ложка, и те едва ли напоминают что-то твердое: зубчики вилки оттопыриваются, когда пытаешься нанизать на них кусок мяса. Никаких режущих предметов, все ненастоящее, хлипкое, бумажное.  У Харпер на голове — бинт, обмотанный в два слоя. Пару фингалов на лице, у челюсти, на подбородке, около уха; но само лицо в целости — Саймон бережет девичью голову, насколько позволяет ситуация. Руки, забинтованные патчами и самоклеящейся лентой, прожженны горелкой, запястья, тонкие, обвиты синюшными кровоподтеками. Ноги, кисти, пальцы, туловище — все покрыто ссадинами. Саймон прерывисто выдыхает. Его рук дело, но не его ума. Он со скрипом признает: проиграл. Стало жалко.  Харпер хрупкая, но сильная, — думает лейтенант. — на гражданке она бы рано вышла замуж, родила бы, наверное, двоих пацанов, и жила бы где-то под Огайо в домике с голубыми ставнями.  — Если ситуация будет вынуждать — отсеку, — это не то, что он хочет сказать. Горечь жжется где-то внутри. — почему работаешь на Васко? Он террорист, а ты, Харпер, — Саймон разминает затекшую шею — это его больное место. — ты хороший солдат. Я много людей пытал за последние пять лет. Неделями — только тебя.  — Дай информацию, равноценную моей, и я расскажу.  — Саймон, — Гоуст пожимает плечами, вспоминая, как начерчены буквы его имени на досье. Он делает глоток бурбона. Так легко открыть свое имя он еще никогда не пробовал. Информацию он дает крупицам, продумано: на базе свыше 26 дел с таким же именем. — меня так зовут. — Ясно, — она неторопливо начинает. — вы, военные на государственном поприще, больше похожи на болванчиков, — Харпер делает маленький глоток и откидывает голову назад, вновь поднимая подбородок. Райли про себя отмечает: хороший знак. Опять в строю. — вы не решаете, что такое хорошо, а что такое плохо. Вы просто делаете.  — Я не просил делиться своими рассуждениями на тему морали. — Я знаю это с обратной стороны, потому что сама служила в сухопутных войсках. Ты спрашиваешь, почему я работаю на Васко. Вот мой ответ: потому что хочу. — Понятно, — Гоуст, чуть омрачневший, допивает стакан до дна и вытирает губы тыльной стороной ладони. Харпер горделиво смотрит на сидящего, довольная своим ответом — броским, сильным. Это не то, что он хотел услышать. Саймон кивает: — еще бурбона? Она пожимает плечами, чуть охмелевшая. Руки — расслаблены, а колени чуть выпрямились.  — Не откажусь. Саймон привстает, едва заметно покачнувшись, и методично разливает алкоголь на кружкам вновь — в стакан, зажатый девичьей рукой, пропущенной сквозь решетку, а затем, менее учтиво, в свой, стоящий на полу поодаль. Райли вновь садится у стены, теперь уже распрямляя одну ногу. Харпер садится зеркально противнику. Она покручивает стаканчик в руке, облизывает пересохшие губы и делает большой глоток, чуть закашлявшись. Затем смотрит на лейтенанта. — Еще будут вопросы, Саймон? Теперь это звучит лично. Смешно: вопросы от лейтенанта едва ли касаются дела и допросного материала. Вопросы, которые он задает, касаются только Харпер. Гоуст поджимает губы. — Ты боишься смерти? — Нет. — Врешь, — еще один глоток. — ты бы уже давно убила себя. — Факт за факт. — Зачем? Эта информация тебе не пригодится. — Я выйду отсюда, — она невесело усмехается, трезво оценивая свои шансы. Делает глоток, крутит в пальцах стаканчик. Спиртное приливает кровь к бледным щекам. — выйду, и найду тебя. А потом убью, Саймон. — Громко лаешь, — Гоуст ставит кружку перед собой, потом вдруг опрокидывает ее, а затем вновь, поразмыслив, ставит на пол. Тяжело поднимается на ноги, опирается руками о стену. Делает шаг к решетке, лезет в карман за ключами и, нащупав нужную связку, вытаскивает наружу. Открывает дверь — Харпер поднимается на ноги, чуть раскачиваясь. Весит она не больше, чем кормовая овца. Взгляд бегает от двери на лейтенанта. — убьешь… — говорит он больше для себя, а потом раскидистым движением расставляет руки, безоружно, просто, и возвышается над наемницей, на полторы головы ее выше. — ну давай.  Харпер стоит, глядя на лейтенанта.  Всякий раз, когда она пыталась вылезти, она пропускала удар — болезненный, четкий, быстрый. Гоуст клянется, как слышит заходящийся в ее голове механизм: она анализирует, обмысливает, просчитывает. Бить или бежать? Имеет ли она право на эту борьбу? Наемница садится обратно.  — Ты прав. Я боюсь смерти. — Ты боишься меня? — звучит мрачнее обычного. — Да, — коротко и хрипло. — боюсь.  — Еще бурбона? — Пожалуй.  — Зачем ты пришел? — Не знаю.  — Ясно. — Я не хочу больше причинять боль, Харпер, — Гоуст пьет уже из горла, и капли стекают по его губам, словно мед. — но ты не оставляешь выбора.  — Освободи меня, и я уйду на гражданку. Просто дай мне уйти. Открой дверь и сделай вид, что меня тут никогда не было. — Она открыта. — Ты отпустишь меня? — Нет.  — Даю слово: ты больше никогда меня не увидишь.  — Восемь минут назад ты спрятала вилку в рукаве. Как я могу верить твоему слову? — Внимательный ты сукин сын. — Я снайпер, Харпер, — Гоуст протягивает ей руку, звучит он теперь чуть уставшим. — отдавай. И Харпер послушно отдает, как собака, пойманная за шкирку. Райли крутит ее в руках, отложив бутылку на холодный пол. Он чуть улыбается, искренне удовлетворенный девичьим стремлением бороться и искать лазейки. Жаль, что Харпер не служит в SAS — из нее получился бы отличный стрелок или дозорный.  — Смело. — Больше ничего не нашлось, — она печально улыбается. Бурбон ударил в голову. — хороший солдат умеет импровизировать.  Она делает глоток из стаканчика. — Саймон, — Харпер опирается локтями о согнутые в коленях ноги и поднимает взгляд на лейтенанта. — откуда ты родом? — Британия. — Я тоже.  — Точнее? — Белфаст. — Я из Бирмингема. — Скучаю по хорошему чаю, — она вздыхает. — заключенной полагается стакан простой воды. Это один из видов пытки? — Думаешь, я принесу тебе чай в следующий раз? — Нет. — Славно. Потому что я не принесу. — Сурово. — Ты подстрелила нашего сержанта в прошлом месяце. В таких обстоятельствах тебе полагается кусок засохшего хлеба, или ничего.  — Я целилась в голову. — Херово целилась. — Есть момент. — Глупо провоцировать палача, — он чуть потряхивает бутылку: на дне плещется медово-янтарная жидкость, остается масляными разводами на стенках и стекает вниз почти нефтяным разводом. — не советую.  — А что еще мне делать? Я не знаю, какой сейчас день, — она потирает переносицу пальцами. — но в каждый из них ты принес боль.  — Сотрудничай, и это закончится быстро.  — Я не могу. — Тогда включи голову и раскинь мозгами, — Гоуст делает большой глоток из бутылки, вцепившись в горлышко пальцами. — бурбон помог? — Да, — она кивает. — немного отпустило. — Славно. — Райли опустошает бутылку разом, встает на ноги, оперевшись рукой о колено, и, методично подхватив сосуд, разворачивается к ней спиной. Он не закрывал дверь — просто сидел рядом, на страже ее свободы. Он знал: она не попробует. Тело, слабое, изувеченное, не вытерпит солдатского натиска, а лейтенант жалеть не будет: стиснет зубы, сожмет кулаки, но врага не выпустит ни на йоту.  — Саймон. Он оборачивается через плечо.  — Итан Мэйсон. Так зовут моего брата. Тридцать три года. Младший лейтенант. Служил в Афганистане сапером два с половиной года.  Она делает паузу. — Дай слово. Пообещай, что узнаешь, жив ли он. И я дам ту информацию, которая тебе нужна. Расскажу все, что знаю. — Если мертв — тогда что? — В таком случае продолжишь свои зверства. Я же вижу, как тебе это нравится. Саймон выходит, подло ужаленный куда-то за ребра. Он молча закрывает дверь, проверив, сработал ли щелчок, делает шаг вперед, а потом вдруг замирает. Подошва берца касается начищенного пола. Саймон сжимает горлышко пустой бутылки пальцами до побелевших костяшек. — Не нравится, — говорит он куда-то вперед, в пространство. Голос у него осевший, уставший и вдруг такой мягкий, обволакивающий. Харпер поднимает голову с немым вопросом в глазах. — никогда не нравилось. После отбоя Гоуст заходит к военному повару, затем — на общий балкон, а потом фиксирует в рапорте каждое слово, сказанное наемницей на холодном цокольном этаже. Прайс будет доволен.  На следующее утро Харпер бьет английский чай из бумажного стаканчика.