Глава третья: заставить говорить

Когда Прайс пишет рапорты с прошедших операций, он слушает музыку с виниловой пластинки, которая стоит в его кабинете священным раритетом. Музыка у него, как повелось, хорошая, добротная. Такая, под которую раньше можно было пройтись по солнечному Нью-Йорку, пропустив пшеничное на веранде паба, или поиграть в бильярд. Такую музыку ставят в его любимых фильмах 70-х годов.  Никому из солдат не дозволено касаться его винила, никому не дозволено на него смотреть — однажды Джонни взял в руки его диск с синглом The Rolling Stones, за что получил наряд вне очереди. Такие правила: не строил их, а соблюдать — обязан. Джон слушает Элвиса Пресли и The Turtles — Соуп отмечает, что его вкус в музыке также стар и добротен, как у его покойного отца, что пил виски из плоского рокса и умел играть кантри на расстроенной гитаре. Прайс сидит чуть сгорбившись и заполняет отчет — часто вручную, как раньше водилось, ручкой или карандашом, и лишь потом переводит документ в цифровой формат. В кабинете витает дым сигары, подсвечиваемый теплой настольной лампой; узоры его расплываются у потолка и заполняют кабинет приятным запахом табака. Джон выкручивает клавишу громкости на максимум, когда слышит вопль, доносящейся из-за неприкрытой двери на цоколь — его кабинет находится на первом этаже. Он встает, вздыхая, и выходит из кабинета, с пониманием рванув на себя тяжелую железную ручку, закрывая увесистую дверь, напоминающую вход в спортивный зал или помещение для персонала в торговом центре где-то в Миссури.  Гоуст пытает ее два с четвертью часа.  Каждый день. Целую неделю.  Он ненавидит эти два с четвертью часа до кипящей в голове ртути и опухших костяшек.  Саймон осторожничает.  У Харпер красивое лицо. Его не хочется портить.  Он приходит каждый день после пяти вечера и каждый раз, когда он вышагивает к изолятору, в руках у него появляется новый предмет: нож, газовая горелка, стяжка, пластиковый пакет, электрошокер, дубинка — на складе до кучи мелких вещей, которые добавляют разговорчивости. Могли бы добавить.  Джонни больше не смотрит в сторону Гоуста на завтраках. Он тупит взгляд о тарелку и ковыряет ложкой остывшую перловку, ссылаясь на подготовку к сложной операции. Когда лейтенант подсаживается рядом, он молча кивает и принимается набивать рот едой.  Каждый раз, когда Саймон приходит к камере, Харпер выпрямляет спину и задирает подбородок.  Она смертельно устает. Харпер воет ночами от того, как больно — руки, ноги, голова — все трещит швами, но она продолжает с упорством поднимать голову вновь и вновь, с высока глядя в глазницы посеревшего черепа, грубо пришитого к балаклаве. Она не будет умолять о помощи. Харпер уже успела повидать некоторое дерьмо за свою недолгую жизнь. Саймон перестает спать. Совсем. После отбоя он складывается на кровати, комкает одеяло и цепляется пальцами за волосы, с силой оттягивая их от головы. Он поверхностно дышит и в исступлении смотрит перед собой, на накрахмаленную подушку, безостановочно думая о словах Джонни. Отсчитывая часы. До следующего разговора остается шестнадцать с половиной. Столько смертей на его руках, столько крови на его коже. Черт бы побрал Джона Прайса и всю эту мексиканскую сволочь. Он ненавидит и это. Прайс брифует 1-4-1 на новую операцию.  Джонни берет на себя ответственность за ее проведение и выступает в качестве подрывника. Соуп ищет повод сбежать.  Саймон с каждым днем разговаривает меньше — он отказывается посещать военного терапевта и гуляет после отбоя, дышит свежим воздухом, дышит размеренно: вдох-выдох, вдох-выдох. Однажды Джонни застает его на общем балконе в ночи. Время, проведенное с сержантом, становится сокровенным — ценнее любого врача. Дороже любого звонка. Он никогда об этом не расскажет, но Соуп итак это знает — его сердце тоже обливается кровью. Все дело в женщине.  Когда Райли приходит к Харпер впервые после дипломатического разговора, он уже не спрашивает, хочет ли она сдаться добровольно — он открывает решетку, не снимая с себя амуниции, грубо хватается за ее затылок, швыряет куда-то в стул и крепко связывает кисти между собой. Харпер боевая. Она отбивается, взбрыкивает и колотит его ногами — Саймон методично расковыривает пулевое в ноге — и веки его не вздрагивают, когда кровь сочится через бинты, и кожа проминается, как подгнивший фрукт.  Гоуст выбивает информацию кулаками. Он бьет, а потом спрашивает. Потом снова бьет. И снова спрашивает: картель, Харпер. Вы работаете на Аль-Макиту? У Харпер нос взрывается кровью — прилетает в стык челюстей, в челюсть, в ключицы и поддох; кровь струится из обоих ноздрей, пачкает перчатки дознавателя и заполняет камеру запахом железа.  Саймон бережно избегает ударов по виску — бьет больно, но несильно, мажет по уху, по шее до тех пор, пока лицо не отекает, и Харпер не роняет голову вниз, обессилив.  Руки, скованные за спиной, заходятся в ноющем спазме, шею сводит, а в глазах плывет. Райли отчеканивает вопрос за вопросом, но так и не слышит ответ. Она молчит. Она — отличный пример преданного солдата.  Райли хватается за ее шею, стискивает ее пальцами и угрожает, клянется сломать тонкий хребет — Харпер уже не слышит. Она слабо хрипит, жмурится и хватает ртом воздух, как рыба, несчастливо выброшенная на берег. Она хватается за жизнь побелевшими пальцами, а потом впервые за два с четвертью часа дает слабину.  — Васко Марко, — она шипит, и Райли читает по губам, за неимением разобрать смешанные в сиплый контрапункт слова. — мы работаем на него. И Гоуст отпускает. Он смотрит в побледневшее лицо и оглядывает посиневшие губы, вздутую отеками кожу, рассеченный подбородок и уставшие глаза. Райли снимает оковы, забирает диктофон и выходит из камеры.  Намедни лейтенант размышляет: что держит ее? Сумма? Близкие в заложниках, любимый? Дети? Преданность делу, слепая вера, принципы? Он с уважением отмечает девичью стойкость. Отмечает, а затем вновь не спит. — Как, ЭлТи? — Джонни всегда начинает разговор с этого, запривидев широкую спину издалека. На просторном балконе фигура Саймона сливается с пустотой ночи— Гоуст стоит сгорбившись, облокачивается локтями о поручень и наблюдает за равниной с бездонным безразличием. — Джонни, — он хрипит. Ответ всегда один.— контрпродуктивно.  — Молчит? — Молчит.  Во второй раз Харпер отделывается ожогами. Она впервые кричит, и Саймон клянется, что женский крик этот вбивается гвоздем куда-то в его память. Он слышал много криков. Он слышал много молебен. Только Харпер не молит — она сопротивляется, как дикое животное, скалится, взбрыкивает, ругает его, на чем стоит свет.  Ох, лучше бы она молила. Саймон коптит ее плечо газовой горелкой, и та всходит мокрыми волдырями — кожа у нее нежная, светлая, как у ребенка, почти без рубцов, не считая новых, почти не тронута. Редкость для солдата. Лейтенант спрашивает вопрос за вопросом — Харпер дергается на стуле, грозится расправой, и челка ее прилипает к вспотевшему от боли лбу. Она вжимает ногти в ладони до кровоподтеков, крики прыгают эхом по коридору. Саймон ненавидит каждый из них. Он буднично прожигает ее кожу до тех пор, пока запах мяса не заполняет камеру, а почерневшее пятно на плече не вздувается кровавым пузырем.  — Аль-Макиты не существует. Это кодовое слово. Не название. — Харпер сводит брови у переносицы и задирает голову, чтобы сдержать слабину. Она звучит сухо, пусто и ершисто. Больше не вытерпела — не смогла. Плечо заходится в острой боли, терпеть которую еще не приходилось.  Гоуст развязывает ее руки, отмечая до крови растертые запястья — он чуть касается их пальцами, незаметно, как бы для себя, оценивая урон. В ближайшие дни Харпер не сможет держать посуду в руках.  Ему просто нужны были ответы.  Когда Райли вызывает на цоколь медиков, они смотрят с хорошо скрываемым отвращением, как на дикого пса, у которого морда взошла пеной и кровью. Саймон знает этот взгляд. Оперевшись на стену, он наблюдает, как алые бинты сменяются чистыми, на теле появляется больше перевязок, патчей и пластырей. Медики подхватывают ее под руки, аккуратно садят на матрас и обрабатывают кровавую кашу, образовавшуюся на плече, специальной обеззараживающей пеной. Харпер слабо морщится, а потом смотрит в сторону лейтенанта. Она проговаривает одними лишь губами колкое ругательство, но Саймон продолжает безучастно наблюдать. Харпер признается в правде по крупицам, и Гоуст чертовски злится на нее. Он не понимает, почему. Райли спрашивает это у Джонни каждый раз, стоя на балконе, и тот только сострадательно похлопывает его по плечу. Они не знают, почему. Но пытались ли они узнать? Лейтенант рассуждает сам с собой. Когда он подходит к камере в очередной раз, Харпер вздирает подбородок и отчего-то улыбается, хотя шея, плечи и руки ее в тревоге дергаются и напрягаются. Гоуст по раскрасневшимся ушам понял — запаниковала. У Саймона в голове — тлеющие углы.  Они подпаливают мясо изнутри и безжалостно кипятят содержимое черепа.  Он ненавидит самого себя до кровавых отметин на ладонях, оставшихся от впитых в кожу ногтей. Теперь у них с Харпер они есть на обоих руках.  А на войне все методы хороши.  В четвертый раз, Когда Гоуст заходит и кладет диктофон на стол, он не включает кнопку записи. Харпер инстинктивно вжимается в стену — плохой знает. Она думает быстро. Она смотрит во все стороны — с чем напасть? Стул, стол — все припаяно. Силы неравны. Металлическую посуду забрали, поднос унесли в недра коридора. Ключи. Кожаный ремень. Тяжелые берцы на плотной шнуровке. Она бегает глазами, дышит поверхностно, но головы на опускает.  И Гоуст запирает за собой дверь. Саймон не спрашивает. Он поднимает ее за грудки водолазки, оттягивая вверх, и толкает к столу — Харпер упирается ладонями в стол и отбрыкивается, как ломовая лошадь. Лейтенант наваливается сверху, цепляется пальцами за свой добротный кожаный ремень и демонстративно клацает пряжкой.  Он пригрозит ей силой. В конце концов, он мужчина, и будет угрожать ей так, как боится женщина, он будет угрожать ее чести, ее духу.  Харпер застывает — каждая клеточка ее организма схлопывается, и она, в оцепенении, донельзя выкручивает голову на Саймона, смотрит на него в исступлении. А в глазах — чистый страх, «бей или беги», тревога, красные вспышки бункера. Харпер впервые опускает подбородок, и брови ее почти невинно сходятся у переносицы.  — Нет. Она пытается вырваться. Харпер толкается, выкручивает заломанные за спину руки и старается отдавить лейтенантские ноги каблуком берца — колотит бешено, почти рьяно. Саймон цепляется за ее затылок, прижимает голову к столу и налегает бедрами на ее тело. Предупреждает. Провоцирует. Он себе никогда не простит, если в действительности это сделает.  — Начинай говорить.  — Я не могу, — Харпер шепчет, и слезы застывают в голубых глазах. О, как же она устала телом, и как боролась умом до последнего. — пожалуйста, лучше просто пристрели.  — Не будь идиоткой, — Саймон чувствует, что голос у него звучит вдруг чуть тише, мягче. Рассыпается хрипом. — Харпер. Все, что от тебя требуется — это ответить на несколько гребанных простых вопросов. Но нет, — он налегает сверху. — ты продолжаешь упорно сопротивляться. Так держишься за бабки, которые Васко тебе пообещал? О, я расстрою тебя: ты их не увидишь. Ты не выйдешь отсюда, Харпер.  Я буду приходить к тебе каждый ебанный день до тех пор, пока ты не заговоришь.  — Если они узнают, они убьют моего брата. Больше о них никто не расскажет. Только я, — она прерывисто выдыхает. Харпер устала до безразличия. Она съежилась, вжалась в металлическую поверхность и зажмурилась, добавляя на выходе: — это часть нашего контракта.  Разговорил. Немного, но разговорил.  — Условия контракта. Расскажи о них. Она крутит головой. Саймон больно сжимает пальцы, едва ли не залезая под напряженную мышцу, что соединяет шею с головой. Харпер кривит лицо.  — Живо. — Группа повязана. Мы знали про план-перехват, — она говорит быстро. — перехватили частоту вашего координатора. Информация всплывет — и группу ликвидируют. — Я бы мог предложить спасение гражданского в обмен на информацию. Это хороший вариант для твоего положения. — Не гражданского, — она качает головой. — мы служим вместе.  Дерьмо.  — У вас есть план на случай перехвата? — Только если убить себя, — она роняет голову и упирается лбом в стол. Саймон ослабляет хватку — разжимает пальцы и еле касается девичьего затылка. — я не смогла. — Группа. Сколько, где. Координаты. Вываливай. Все, что знаешь.  — Лейтенант, как же ты не понимаешь, — Харпер поджимает губы. —  не могу я сказать… Это был момент, когда Харпер впервые опустила голову. Она обмякла на столе — руки, шея, плечи в момент стали мягкими, как вата. — Не мучай больше. Просто пристрели.  Двое суток Саймон не спускается на цоколь.  — Брата, значит?  Соуп прикладывает ладонь ко лбу — солнце в зените светит так, что не проглянуть.  По обозначенному стойками песочному полю десяток рядовых наматывает круги в штурмовых бронежилетах.   — Да, — Гоуст крутит в руках злосчастную металлическую чашку. На дне вальсом кружатся чаинки, и Саймон Райли всей душой желает вылить эту жидкость куда-то под ноги. — если Васко всплывет — они всех убьют. Они не работают на картель. Они работают на определенного человека.  Сослуживцы сидят на скамейке напротив тренировочного полигона. Солдаты волочат ноги по песку — и Джонни осуждающе качает головой. Он пристально наблюдает за отрядом. Он теперь важный, взрослый, ответственный. Почти старшина. — Ну так и может, — пауза. — сами зачистим там все? — Джонни, включи голову. Мы не знаем, где они. Харпер молчит, как рыба.  — Мда. Но она же все-таки что-то сказала? — Сказала, — Гоуст говорит на выдохе, ставит кружку рядом и упирает локти в колени. — только этого мало.  — Ну, а ты предлагал спасти ее брата? — Джонни. — Не вижу проблем, — Джон хмыкает. — так у нас повелось. Сделки и договоренности. — МакТавиш, — Саймон залезает под балаклаву и трет переносицу пальцами. — ты предлагаешь спасти террориста, я тебя правильно услышал? — Хэнк! Мать твою, — Соуп вскакивает на ноги, перебивая лейтенанта. — бегом сюда! Один из рядовых, отставший от толпы бегущих, запыхавшись, подходит к сидящим старшинам. Он кратко кивает лейтенанту и опирается руками о колени, выравнивая тяжелое дыхание. — Считай, что ты уже мертв, — он скрещивает руки у груди. — херово бегаешь, рядовой.  Гоуст устало качает головой: Джонни на работе крайне деловитый. Такой старший, которого ему самому не хватало в армейские году. — Сержант, сэр, — силы покидают парня. — прошу простить.  Соуп недовольно цокает. — Давай, возьми себя в руки. На горячей точке не ждут — там либо ты, либо тебя. — Есть, сержант. — Свободен. — Так точно. Соуп украдкой смотрит на сослуживца, немного хорохорясь. Ему хочется, чтобы Райли знал: его тоже боятся и уважают.  — Хэнк! Стой. Подойди-ка. Парень отчеканивает обратно, щурясь от солнца. — Да, сэр? — Я тебе дам вольную и 50 долларов в руки. Купи пива и бутылку бурбона для нашего лейтенанта. На посту возьмешь разрешение на выезд. Понял? — Джонни, отставить. — Да, сэр. Так точно. Будет сделано.  — Какого хрена, сержант? — Гоуст недовольно наклоняется к Соупу. — считаешь, тебе все можно, раз приставили к рядовым? — Саймон. Возьми перерыв. Я не шучу, — Джонни вдруг звучит серьезно. — как товарищ тебя прошу. Ты устал. — Сержант. — Хватит. Мы уже столько служим вместе.  Ты сам говорил: никто не сражается в одиночку. И сам же идешь один. — Я выполняю приказ.  — Да ясно всё, — Джонни хмыкает. — я тебе достану хороший британский чай. Слово солдата. Один вечер отдохни, а то как псина загнанная. Добро? — и протягивает руку. Гоуст смотрит на ладонь, а потом некрепко ее пожимает. Ему интересно, пьет ли Харпер бурбон.