I

Будь уверен — твой грех настигнет тебя.

      Бушует штормовой ветер. Ледяные валы с оглушительным грохотом разбиваются о прибрежные скалы, насыщая воздух жгучей стылостью.       Холод неизменный спутник этих краёв, и в ветреные дни становится почти невыносим. Гермиона кутается в шаль, но даже плотная ткань туники и наплечника бессильна перед хлёстким ветром. И всё же она не отказывает себе в прогулках вдоль обрывистого берега. Солоноватый запах морской пены будит память, а редкие мгновения уединения — единственная возможность услышать саму себя.       Немногие отваживаются ступить на эту тропу: подъёмы слишком круты, рельеф предательски изменчив. Жаль, что никто, кроме неё, не увидит этой первозданной игры волн и суровой красоты побережья. И всё же она ревниво оберегает это место. Быть может, в этом прячется тень эгоизма. Но здесь, в краю, отрезанном от остального мира, и дорожить-то особо нечем.       Они ушли от тлетворного влияния внешнего настолько далеко, насколько могли, и теперь живут небольшой общиной в стенах аббатства.       Иногда её охватывает острая, почти болезненная тоска по прежней жизни — и тогда она сбегает сюда, ловя ритм прибоя и вдыхая солёный ветер. Матушка-настоятельница добра и терпелива, позволяет ей такие отступления и доверяет достаточно, чтобы отпускать одну. Быть может, если бы она была менее замкнутой, ей не пришлось бы искать уединения в этом суровом уголке побережья.       Когда она приближается к строениям, ветер словно затаивается. Пересекая внутренний двор, она бесшумно входит на кухню. Там, как и предполагалось, сидят Поппи и Ханна — склонившись друг к другу, они перешёптываются, сжимая в ладонях тёплые чашки. При виде неё обе умолкают и мгновенно поднимают взгляды.       — Сестра Гермиона! — восклицает Ханна, вскакивает и бросается к ней, прижимая тёплые пальцы к её озябшим щекам. — Ты ледяная, как статуя!       Гермиона едва заметно качает головой, мягко отстраняясь:       — Всё в порядке. Просто немного замёрзла.       Сестра Поппи молча поднимается и ставит чайник на плиту.       — Чаю, дорогая?       Гермиона знает, что отказываться бессмысленно. Чай всё равно нальют.       — Было бы прекрасно, сестра, — отвечает она и позволяет Ханне усадить себя за стол.       Горячая чашка оказывается в её руках почти сразу. Она садится напротив, позволяя втянуть себя в неспешный разговор. Будничные заботы, житейские мелочи — и вдруг среди них всплывает новость о приезжем священнике.       — А кто это? — интересуется Гермиона.       — Отец Снейп, — отвечает Поппи с лёгкой улыбкой. — Мы знаем о нём немного. Только то, что мать-настоятельница знакома с ним…       — И стоит прямо за вашей спиной, — раздаётся сдержанный, строгий голос.       В дверях возникает настоятельница. Сёстры мгновенно смолкают, сникая под её взглядом.       — Сестра Поппи. Сестра Ханна. Неужели вам не стыдно вновь предаваться пустословию?       Гермиона чувствует себя особенно неловко. Она не склонна к сплетням, но теперь Минерва смотрит прямо на неё, и оправдываться кажется бессмысленным. Да и что она скажет? Слишком уж её заинтересовал этот приезжий священник.       Несмотря на выговор, настоятельница всё же садится за стол.       — Я знала отца Снейпа ещё со времён его учёбы в семинарии. Он человек достойный и преданный служению.       Этого достаточно, чтобы умерить вспыхнувшее любопытство, и Гермиона старается отвлечься.       Вскоре входит сестра Луна вместе с отцом Терренсом. Он выглядит измождённым, лицо землистого оттенка, словно силы оставляют его прямо на глазах.       — Вам нездоровится, святой отец? — спрашивает Гермиона.       Сестра Поппи привычным жестом заправляет рукава и принимается заваривать чай.       Отец Терренс неловко вытирает пот со лба.       — Нет-нет, сестра. Благодарю за заботу.       Гермиона с трудом сдерживает вздох. Добродушный, но неуклюжий, он давно стал для неё источником скрытого разочарования. Его проповеди не вдохновляют, а неумение распоряжаться финансами вызывает желание видеть на его месте кого-то более компетентного.       — Не стоит тревожиться из-за прибытия отца Снейпа, Терренс, — спокойно говорит Минерва. — Он лишь кажется грозным.       — И когда же его ожидать? — вырывается у Гермионы слишком нетерпеливо.       — Через неделю, — отвечает Терренс, и в его голосе звучит беспокойство.       Гермиона сохраняет сочувственный вид, но внутри тревога только нарастает. Обычно она не поддаётся волнению, но перспектива приезда незнакомца, способного нарушить привычный уклад, внезапно тревожит.       — Ну же, святой отец, — сестра Луна мягко похлопывает его по руке. — Уверена, визит окажется приятным. Не стоит переживать.       Её безусловную уверенность Гермиона разделить не может.       Луна — воплощение доброты. Терпеливая, заботливая, поразительно чуткая. Всё то, чего Гермиона никак не может в себе воспитать. Она старается — правда старается, — но всякий раз сталкивается с собственными границами. И всё же у неё есть своё место в общине. Настоятельница ей доверяет. А это самое важное.       Наверное, неправильно — так отчаянно стремиться к похвале и одобрению.       — Милые мои, вы и вправду не знали? — вдруг восклицает Терренс. — Он станет архиепископом!       — Правда?! — восклицают Поппи и Ханна в один голос.       — Да, — подтверждает Минерва спокойно. — Сейчас он путешествует по провинции, знакомясь с паствой перед назначением. А теперь, думаю, стоит закрыть эту тему.       Гермиона окидывает всех внимательным взглядом, отмечая, как по-разному каждый реагирует на новость. Значимость нового священника только усиливает её интерес. В епархиальных архивах наверняка найдутся записи о его прежнем служении. Стоит будет взглянуть, когда снова займётся инвентаризацией.       Будет ли её тревога оправдана — пока не ясно. Но одно кажется очевидным: визит отца Снейпа явно обещает быть интересным.

***

      Несмотря на время года, полуденное солнце палит немилосердно.       Огород при аббатстве раскинулся под открытым небом: ни единого дерева, ни клочка тени, где можно было бы укрыться от зноя. Под плотной вуалью на лбу выступает испарина. Гермиона ослабляет ткань у шеи, тщетно надеясь, что это хоть немного принесёт облегчение, и медленно выпрямляется, бросая взгляд на сестру Луну.       Та работает сосредоточенно и неторопливо, аккуратно счищая засохшие листья с бобов. Время сбора уже близко.       Гермиона всегда избегала работы под солнцем. Бледная кожа мгновенно обгорает, веснушки проступают ещё ярче, и она терпеть не может ощущение земли под ногтями. Куда охотнее она взялась бы за книги и перо. Но чем бы её ни нагружали, она никогда не жалуется. В её жизни и без того хватало того, за что приходилось просить прощения перед сном.       Сухость во рту настойчиво напоминает о том, что пора сделать передышку. Гермиона отряхивает ладони, счищая приставшую к ткани пыль, и поворачивается к Луне.       — Принести воды, сестра?       Луна медленно поднимает голову, её ясные голубые глаза вспыхивают в лучах солнца. Почти непростительно, что такая неземная, добрая девушка томится в стенах церкви. Хотя, возможно, здесь ей и лучше, нежели в том мире, где её чистота и добродетель могли бы стать целью порочных и эгоистичных мужчин.       — Было бы очень кстати, — мягко улыбается Луна. — Благодарю, сестра.       Она действительно слишком хороша для этого мира.       Шагая по каменистой дорожке, ведущей к кухне, Гермиона открывает шкаф и наполняет кувшин фильтрованной водой из единственного крана в аббатстве. В поисках пластиковых стаканов, чтобы не разбить стекло и не навлечь на себя недовольство сестры Ханны, она внезапно слышит шаги и голоса. Один из них чужой. Глубокий тембр звучит сдержанно, но в его глухом эхе скользит что-то тревожащее.       Она оборачивается — и её пальцы сжимают ручку кувшина чуть крепче.       В дверях стоит высокий мужчина в тёмном облачении, рядом с ним — мать-настоятельница и отец Терренс. Все трое замолкают, заметив её. Что-то сжимается внутри, и сердце начинает биться быстрее.       — Ах, сестра Гермиона, — радостно восклицает Терренс, делая шаг вперёд. — Как удачно! Позвольте представить вам нашего гостя.       — Отец Северус Снейп, — произносит священник, прерывая Терренса своим глубоким, протяжным голосом.       Гермиона теряет дар речи — привычное спокойствие исчезает под пристальным взглядом темноглазого незнакомца. Черты его лица резкие, словно высеченные из камня: высокий лоб, длинный нос, тёмные, пронзительные глаза. Он высок и словно возвышается над окружающими, заставляя мужчину рядом казаться ещё более щуплым. Отец Снейп не был особо крупным, но даже под облачением священника угадывались широкие плечи, плавно сужающиеся к узкой талии, образуя безупречный силуэт треугольника.       В горле пересыхает.       — Здравствуйте, отец, — выговаривает она, чувствуя, как щёки предательски заливает румянец.                    Пронзительный взгляд заставляет чувствовать себя невыносимо неловко.       Мужчина не отвечает сразу. Тонкие губы чуть дёргаются в намёке на улыбку — или это лишь кажется?       — Отец, это сестра Гермиона — наша неутомимая любительница книг, — будто заметив потребность в поддержке, с теплотой говорит мать-настоятельница.       — Вот как, — медленно тянет он.       Взгляд его не ослабевает.       Гермиона чувствует, как в груди нарастает паника.       — Мне… нужно вернуться в сад. Сестра Луна, вероятно, недоумевает, куда я запропастилась.       Охваченная непреодолимым желанием сбежать, Гермиона торопливо хватает чашку с кухонного стола и, едва заметно наклонив голову в знак уважения, кивает старшим. Сгорая от смущения, она поспешно проходит мимо, возвращаясь тем же путём, что и пришла. Не осмеливаясь оглянуться, она ощущает, как чёрный, пронзительный взгляд прожигает её спину, пока она не исчезает за дверью.       Возвращаясь к сестре Луне, Гермиона замечает, как та раскраснелась от жары, а на переднике проступили тёмные отпечатки ладоней. Она почти уверена, что её собственное лицо пылает сильнее обычного.       — Спасибо, — благодарит Луна, принимая воду. — Как же освежает!       Гермиона делает несколько осторожных глотков, но ощущение сухости в горле не проходит. Она снова поднимает глаза — и замечает высокую тёмную фигуру у входа во двор.       Остаток дня тянется бесконечно.              Физический труд приносит облегчение, освобождая от навязчивых мыслей. Мать-настоятельница, вероятно, посоветовала бы посвятить этот момент молитве — возблагодарить за щедрость сада, выращенного с любовью и заботой. Благодарить Бога за дарованную землю, богатую и изобильную, за воды, питающие корни, и за солнце, пусть и не всегда яркое, но дарующее жизнь и рост сущему.       Вместо этого она молится о том, чтобы найти в себе силы не выглядеть глупо — эгоистичная просьба, если таковой можно её назвать.

***

      Острова — утомительное место для пребывания.       Путешествие по северу оказалось долгим и изнурительным, и, похоже, именно в таком темпе будет разворачиваться вся его дальнейшая жизнь. Вскоре ему предстоит принять сан архиепископа этого унылого края, возложив на себя руководство всеми делами провинции. Эти краткие визиты — лишь пустая формальность, торжественная прелюдия к неизбежному рукоположению.       Господь свидетель, это была не его идея.       Северус сдавленно выдыхает, потирая переносицу в тщетной попытке усмирить нарастающую мигрень. Уже почти час он выслушивает нескончаемые разглагольствования отца Терренса — заикающегося, потного болвана, который без устали бормочет о Священном Писании. Рассуждения священника о предпочтениях местной паствы не вызывают в нём ни малейшего интереса. Когда придёт его черёд вести мессу, он сам решит, о чём говорить.       Если бы не настоятельница, он никогда бы не переступил порог этого отрешённого от мира аббатства. Минерва мастерски играла на нервах, настойчиво требуя его визита в качестве настоятеля. И за все годы их знакомства ему не раз приходилось отказывать этой непреклонной женщине.       Северус никогда не признается, но она ему нравилась.       — Отец Терренс, возможно, мы могли бы отложить этот разговор на более подходящее время? — прерывает его Северус.       Ещё полчаса назад его терпение висело на волоске, и остаётся лишь удивляться, как он до сих пор не придушил собеседника собственными чётками.       Тот заметно теряется, но, запинаясь, всё же бормочет:       — О… конечно, отец.       Северус поднимается со стула и стремительно покидает тесный кабинет. Размашистые шаги ускоряют побег, и он готов оказаться где угодно — только не в этом душном кабинете.       Из всех раздражающих факторов в этом аббатстве особое место занимает болван, чинно восседающий напротив. Однако его утомительная болтовня не так мучительна, как внезапное появление местной книжной мыши — сестры Гермионы.       Трудно сказать, что именно в ней вызывает раздражение, но первым, что бросается в глаза, — её внешность. Тяжёлые складки бенедиктинского одеяния призваны скрывать фигуру, но даже они не в силах лишить её природной грации. И он ловит себя на мысли, что очарован ею.       Она отвлекает его, сбивает с мысли.       Солнечный свет скользит по её коже, подчёркивая россыпь веснушек, а выбившийся из-под прически локон каштановых волос неожиданно приковывает взгляд. Такой пустяк мог бы остаться незамеченным, если бы не плавное покачивание стройных бёдер при каждом шаге и упрямо очерченная линия подбородка.       Он следит за ней украдкой и замечает, как она вновь теряется в тексте, с головой уходя в чтение — с тем неукротимым пылом, который здесь, в стенах церкви, принято считать излишеством. И всё же в этом чрезмерном рвении есть странное очарование, от которого он не может отвести взгляд.       Возможно, именно поэтому она вызывает раздражение.       Эта неразумная женщина даже не догадывается, какого зверя пробудила в нём. Сколько времени прошло с той поры — задолго до поступления в семинарию, — когда он ещё не был способен устоять перед греховными искушениями. И вот теперь сестра Гермиона вновь разжигает в нём запретное пламя. Быть может, это новое испытание, ниспосланное свыше? Неужели его воля ещё недостаточно закалена?       Кто я такой, чтобы ставить под сомнение замысел Всевышнего? — резко одёргивает себя Северус.       Годы укрепили самоуверенность, и теперь перед ним стоит задача подняться ещё выше, не поддаваясь на хитроумные соблазны этой таинственной музы, что стремится сбить его с праведного пути. Всё станет куда легче, как только он покинет это забытое маленькое аббатство и вернётся на материк.       Северус, сам того не замечая, оказывается в архиве — шаги, словно повинуясь неведомой силе, ведут вперёд, в то время как он отчаянно борется с навязчивыми мыслями. Переступив порог, он сжимает губы в тонкую линию, когда взгляд невольно останавливается на девушке, которую так старательно избегал.       Тускло освещённая комната, едва превосходящая размеры скромного кабинета, скрывает в себе лишь одно маленькое окно, через которое пробивается слабый свет, озаряя одинокий стол в центре. Её лицо почти прижато к странице книги, а глаза беспокойно скользят по строкам, не задерживаясь ни на миг. Такая сосредоточенность завораживает, и на мгновение Северус забывает, кем они являются на самом деле.       Реальность обрушивается внезапно, как неистовство прибоя, безжалостно вырывая дыхание. Пытаясь вернуть контроль над собой, он резко прочищает горло, объявляя о своём присутствии.       Её большие глаза, распахнувшиеся, как у удивлённой совы, мгновенно фиксируют его образ, и на губах Северуса мелькает едва заметная насмешливая улыбка.       — О, отец Снейп… — поражённо выдыхает она.       Ему кажется, или в её голосе звучит лёгкая отдышка?       — Вы… вам чем-нибудь помочь?       Верно. Нет ни малейшего оправдания его внезапному появлению.       — Моя обязанность — поддерживать структурную целостность каждого монастыря провинции.       Это трудно назвать ложью, хотя он действительно неоднократно осматривал всю территорию. На самом деле бóльшую часть времени в семинарии он проводил среди книг и архивов. Письменное слово — будь то история, философия или литература — всегда служило для него утешением, с самых ранних лет. Возможно, именно это привело его сюда, и именно поэтому его неодолимо влечёт к ней.       По крайней мере, в какой-то степени.       Её щеки заливает румянец, и она невольно прикусывает проклятую нижнюю губу — привычка, тревожащая его сознание. За последние дни он успел заметить слишком много её мелких странностей, и каждая из них усиливала внутреннее смятение.       — У вас что, нет более важных дел, которыми следовало бы заняться? — довольно резко спрашивает он.       Её упрямый подбородок вздёргивается, как только она встречает его взгляд, а между бровями возникает едва заметная складка.       — Настоятельница знает, где я, — спокойно произносит она.       — И все ли сёстры удостаиваются привилегии читать книги ради удовольствия? — его голос растягивает каждое слово.       — Уверена, что если бы они пожелали, мать-настоятельница была бы вне себя от радости, — отвечает она, скрестив руки на груди. — Вы хотите, чтобы я что-то сделала, отец?       От уверенности, сверкающей в её глазах, внутри него что-то щёлкает. Не сумев сдержать внутреннюю бурю, он резко отворачивается, чувствуя, как жар расползается по коже.       Так не пойдёт.       Сжав кулаки, он молча разворачивается и уходит.       Передвижение даётся с трудом, и Северус испытывает краткое облегчение, осознавая, что длина его облачения успешно скрывает эрекцию, натягивающую брюки в области ширинки.       Прошло много времени с тех пор, как он ощущал подобный дискомфорт, вызванный столь специфической функцией организма, о которой редко задумываешься, находясь в мужском обществе. Именно по этой причине, по его мнению, смешанные монастыри столь редки, позволяя ему избегать близкого общения с прекрасным полом. Возможно, где-то глубоко внутри, под поверхностью его сознания, затаилось что-то диковинное, готовое вырваться наружу в самый неподходящий момент.       И да помогут ему Небеса, ибо, похоже, сестра Гермиона была послана с единственной целью — испытать его решимость.

***

      Никогда прежде остров не казался таким крошечным, как сейчас.       Гермиона выбрала это место именно из-за его уединенности и маленького, но сплочённого сообщества. Многолюдные города всегда казались ей чуждыми — она тянулась к размеренному ритму деревенской жизни. В детстве, живя в одном из таких мегаполисов, она ощущала, как эти огромные, безликие пространства подавляют её, где даже имя ближайшего соседа оставалось неизвестным.       Толпа поглощала её.       Теперь же, в аббатстве царит непривычное оживление, и Гермиона прекрасно понимает, что во многом это связано с приездом почётного гостя. Куда бы она ни направилась, ей не удаётся укрыться от пристального взгляда отца Снейпа. И, если быть честной, в глубине души ей даже приятно это внимание. Под его наблюдением она словно меняется — и это ощущение будоражит её, вызывая тихий, но настойчивый страх.       Это чувство внутри неё… Оно неправильное.       Оно греховно и потворствует низменным слабостям.       Даже сейчас, когда она думает об этом, вместо того чтобы пересчитывать ежемесячный бюджет и заказывать расходные материалы для аббатства с устаревшего компьютера отца Теренса, Гермиона понимает, что это неправильно. Её мысли должны быть сосредоточены на работе, а не на том, чем может заниматься отец Снейп. С его приезда прошло уже пять дней, а она всё ещё не может избавиться от этого наваждения.       Возможно, именно поэтому в монастырях так мало священников и монахинь. Впрочем, она вряд ли обратила бы внимание на отца Терренса — тот так и не оправился после неожиданного появления другого мужчины. Увы, но именно высокий, темноволосый и задумчивый незнакомец завладел её мыслями, пробивая защиту её обетов и пробуждая в душе запретные, нечестивые желания.       Ну и шутница ты, Гермиона!       Простая и начитанная, но увлечённая острым на язык сановником, которому вскоре предстоит возглавить епархию. Она бы рассмеялась, если бы не абсурдность происходящего. За годы служения церкви её посещали самые нелепые мысли, но ни одна из них не была столь постыдной, как те, что касаются отца Снейпа. Гермиона размышляет, какую епитимью ей предстоит понести, и не может избавиться от чувства, что уже совершила непростительную ошибку.       Из груди вырывается едва слышный вздох, и она вновь фокусируется на тусклом экране, пытаясь игнорировать скопление битых пикселей в правом верхнем углу. Возможно, настала пора заложить в бюджет средства на замену этой допотопной машины — на что-то, хотя бы номинально соответствующее современности.       Ещё час уходит на то, чтобы привести цифры в хоть какое-то подобие порядка — устаревшая техника лишь тянет процесс. О перезагрузке компьютера не может быть и речи: нет уверенности, что он снова включится. Поэтому, закончив, просто гасит монитор, оглядывает кабинет, убеждаясь, что всё на своих местах, и, покидая помещение, запирает за собой дверь.       Солнце медленно клонится к горизонту, когда Гермиона шагает по длинному открытому коридору, соединяющему офисы аббатства с жилыми покоями. Прохлада уже ощущается в воздухе — предвестие надвигающейся зимы. Она почти поддаётся искушению заглянуть в свою комнату, но, на мгновение сомневаясь, решает, что лишняя задержка лишь отнимет драгоценные минуты, оставшиеся до ужина.       Зачастую, поглощённая делом, Гермиона теряет счёт времени и забывает о необходимости поесть. Сегодня как раз один из таких моментов.       Запах ужина приятно окутывает, едва Гермиона переступает порог кухни, и она мысленно благодарит Бога за каждый день, когда не приходится стоять у плиты. Кулинария, увы, не её стихия — несмотря на все старания, ей так и не удалось овладеть этим искусством. В отличии от неё, сёстры Ханна и Поппи — настоящие мастерицы в готовке, и выражения их лиц, когда пробуют её блюда, порой болезненно ранят её гордость.       По крайней мере, могли бы сделать вид, что не так уж всё ужасно.       Разочарованно втянув щёки, Гермиона присоединяется к сёстрам, предлагая накрыть стол, пока те занимаются подачей. Тихо садится в самом конце стола, стараясь не привлекать внимания и лишнего общения. Время тянется в ожидании, и вскоре её взгляд скользит по пустым местам — двоих не хватает.       Внезапно сердце сжимается, учащая свой ритм.       Отец Терренс плетётся позади отца Снейпа, который, проявляя полное безразличие к болтовне коллеги, уверенно переступает порог кухни. Гермиона не осуждает его — сама не раз оказывалась в подобной ситуации, притворяясь внимательным слушателем.       В животе сжимается узел, когда он проходит мимо сиденья рядом с другим священником и садится напротив неё.       Господи, помилуй, — молится она, стараясь скрыть нарастающую панику.       Тёмные глаза прикованы к ней, и по спине скользит холодок, проникающий в каждую клеточку тела. Гермиона осознаёт, что он не может читать её мысли, но его пристальный взгляд заставляет чувствовать себя уязвимой — будто он знает о её порочных мыслях. Внезапная вспышка паранойи заставляет её невольно опустить взгляд, сосредоточившись на содержимом тарелки.       — Отец Снейп, не желаете возглавить молитву? — раздаётся вопрос матери-настоятельницы, сидящей несколько рядов ниже.       — Было бы честью для меня, — отвечает он.       Гермиона переплетает пальцы перед собой и плотно закрывает глаза. Это всего лишь мгновение, короткая передышка, но она крепко цепляется за неё, стараясь не замечать присутствия мужчины. Уже несколько дней она избегает его, не в силах совладать с удушающим чувством вины. Почему Господь испытывает её стойкость именно так? Почему сейчас, да ещё и с ним? Мысли сталкиваются и рассыпаются, как разбившиеся бусины, когда низкий, грозный голос отца Снейпа прерывает её раздумья.       — Господи, благослови нас и дары Твои, что принимаем от щедрот Твоих через Христа, Господа нашего. Аминь.       — Аминь, — она открывает глаза и поднимает взгляд, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.       — Сестра Гермиона, — неожиданно обращается он к ней, когда они приступают к трапезе, — мне кажется, за последние дни вы стали напоминать тень, блуждающую среди стен аббатства.       Гермиона едва не поперхнулась, и, пытаясь восстановить дыхание, поспешно тянется к кувшину с водой, стоявшему между ними. Откашливаясь, она быстро оглядывает присутствующих, чье внимание теперь было полностью сосредоточено на ней из-за внезапной суматохи.       — Ты в порядке, сестра? — спрашивает Луна.       — Всё в порядке, — торопливо лепечет Гермиона, с огорчением замечая, что отец Снейп не сводит с неё взгляда, терпеливо ожидая ответа. — Что касается вашего вопроса, отец, что именно вы имеете в виду?       — Я почти не видел вас последние несколько дней, и всё же призрак вашего присутствия незримо витает по всему аббатству, — отвечает он с нескрываемым самодовольством.       Брови её напрягаются.       — Не понимаю, к чему вы клоните…       — Да ладно тебе, сестра Гермиона, — смеётся Ханна. — Ты ведь всегда оставляешь карандаши и салфетки, куда бы ни пошла. Ничего страшного в этом нет, просто одна из твоих… причуд.       Щёки вновь вспыхивают, когда ухмылка отца Снейпа становится шире.       — Полагаю, так и есть, — наконец произносит она, не желая давать ему лишнего повода.       Мужчина приподнимает смоляную бровь, но, к счастью, предпочитает не развивать тему. На следующий день, во время мессы, Терренс и Поппи с явным любопытством пытаются выудить у отца Снейпа хоть какие-то подробности о его проповеди, но тот остаётся молчалив, не раскрывая ничего. Гермиона чувствует любопытство, но сохраняет молчание, предпочитая оставаться в тени.       После ужина Гермиона незаметно ускользает в свою комнату, отказываясь от вечерней прогулки и выбирая тишину в качестве утешения — слишком велик риск снова встретиться с отцом Снейпом. Свернувшись клубком под одеялом, она закрывает глаза, стараясь не обращать внимание на лёгкую, тянущую боль в животе.       Лишь спустя несколько томительных часов сон, наконец, снисходит к ней.