II

«Самолюбие, мой господин, — не столь тяжкий грех, как пренебрежение к себе».

Уильям Шекспир, Генрих V.      

      Сидеть в первом ряду и слушать проповедь отца Терренса, охваченного волнением и сбивчиво бормочущего, — испытание не из лёгких. Его склонность вязнуть в путаных, затянутых речах всегда действовала утомительно. И всё же Гермиона предпочла бы, чтобы именно он вёл сегодняшнюю службу.       Но судьба распорядилась иначе.       Вот уже больше часа она вынуждена наблюдать, как мессу ведёт отец Снейп. Каким бы внушительным он ни казался в церковном облачении — официальная мантия придаёт ему совершенно иной облик. Властный. Недосягаемый. Взывающий к почтению.       Ей не следует думать об этом.       И всё же тело, подчиняясь своей древней природе, отказывается внимать доводам разума. Юность оставила в ней память о плотских слабостях, и никакие старания жить праведно не способны полностью искоренить это наследие.       Где-то в глубине она ощущает нехватку… необходимого. И потому эти мысли прорастают в ней с пугающей настойчивостью.       Голос отца Снейпа лишь усугубляет искушение. Глубокий, вкрадчивый, он ложится на слух, словно густой тёплый мёд, обволакивает разум и парализует волю. Это страшит — и всё же, внимая его словам, Гермиона с нарастающим ужасом улавливает в себе странное, неистребимое желание.       Проповедь мучительна: он возвещает о святости, чистоте помыслов и высоких идеалах, а каждое слово — словно острое лезвие, рассекающее её внутренний покой.       Гермиона не сводит взгляда с его губ — тонких, подвижных, выговаривающих истины. Ждёт, затаив дыхание, что он посмотрит в её сторону, и одновременно — молит, чтобы этого не случилось. Потому что не уверена, выдержит ли. И с отчаянием надеется, что он уедет до следующей службы.       — Отец, вы — блистательный оратор, — говорит сестра Поппи, и в её голосе звучит неподдельное восхищение.       Гермиона изо всех сил старается сохранить спокойствие, подавляя укол желания упрекнуть её за излишнюю откровенность. Поппи — не соперница. И всё же…       Ревность — греховное чувство, — напоминает она себе, когда к разговору присоединяется сестра Ханна. Это даёт удобный повод замедлить шаг и остаться позади. Впереди прихожане уже тянутся к выходу, стремясь заговорить с приезжим священником.       — Он весьма обаятелен, не находишь? — вдруг произносит матушка-настоятельница, когда Гермиона пытается проскользнуть мимо.       Она замирает в дверях, потупив взгляд — слишком боится, что глаза предательски обнажат её чувства.       Эту порочность необходимо искоренить. Иначе она погубит её душу.       — Полагаю, он действительно искусный оратор, — произносит она сдержанно.       — Хорошо, что он избрал церковь, — продолжает Минерва, не замечая её смятения. — Иначе из него вышел бы устрашающий политик.       Гермиона выдавливает лёгкую улыбку, но внутри всё сжимается в тугой узел. Мысль вспыхивает в голове: если бы отец Снейп захотел — смог бы подчинить её волю?       — Я заварю вам чай, — быстро говорит она, цепляясь за повод уйти.       — Ты слишком добра, дитя моё, — мягко отвечает матушка, касаясь её руки.       Нет, я не…       — Скоро вернусь, — обещает Гермиона и скрывается в жилых покоях.       Остаток дня она проводит в саду и читальне, погружённая в безмолвные раздумья. После воскресной службы особых дел нет. Луна и Ханна обычно отправляются в деревню раздать приготовленную еду. Иногда она идёт с ними, но сегодня не испытывает ни сил, ни желания заниматься благотворительностью.       Вместо этого она молится.       Просит Господа очистить её сердце и плоть.       Просит отнять у неё это порочное влечение.       Просит, чтобы отец Снейп уехал — вместе с грешным голосом, тревожащим её душу.       В тот вечер, исполняя епитимью, Гермиона отказывается от ужина и раньше остальных поднимается в спальню. Умываясь, она трёт лицо до красноты, едва не ошпаривая себя горячей водой. Пылающая кожа причиняет дискомфорт, и, свернувшись калачиком под одеялом, она долго ворочается, не в силах согнать жар, который уже не списать на воду.       Скинув одеяло, Гермиона щурится, чувствуя, как усталость поглощает последние силы. Пальцы скользят по щеке — кожа липкая от влаги. На миг кажется, что её вырвет, но судороги в животе говорят о другом.       О том, что она так отчаянно пытается игнорировать.       О том, что поклялась не замечать.       О грани, которую нельзя переступать — иначе всё, ради чего молилась, окажется напрасным.       Она зажмуривает глаза, тщетно пытаясь утихомирить вихрь навязчивых образов. Но тьма под веками оживает — и вскоре проступает тот взгляд. Тёмный, настойчивый, неотступный. По коже бегут мурашки, и ощущение это сжимается внутри, превращаясь в немой, жгучий узел.       — Будь всё проклято, — выдыхает она в глухую тишину, и слова срываются слишком легко.       В одно мгновение её отбрасывает назад — к наивной, безрассудной версии самой себя.       И всё же это не останавливает. Пальцы хватают подол ночной рубашки, медленно стягивая ткань вверх, собирая её у бёдер. Прохладный воздух касается обнажённой кожи, вызывая дрожь. Облегчение приходит почти сразу — жар, разгорающийся меж ног, становится невыносимым.       Дрожащая рука медленно скользит вниз, меж бёдер, наталкиваясь на предательскую влажность. Лёгкий вздох срывается, стоит лишь коснуться чувствительного холмика.       Ты не должна… — настойчиво шепчет разум, но пальцы уже двигаются меж гладких складок, предательски отвергая запрет. Резкий вдох вырывается из груди, и она замирает, затаив дыхание. Неуверенные прикосновения постепенно обретают ритм — плавный, неторопливый. Она исследует себя так, как не позволяла уже очень давно. Вторая рука тянет рубашку выше, позволяя обхватить грудь и круговым движением коснуться напряжённого соска.       Несмотря на недопустимость происходящего, в её движениях чувствуется естественность: она сжимает, пощипывает сосок, одновременно водя пальцами по чувствительному клитору.       Но хуже всего — то, что разгорается внутри. Острая, недопустимая мысль — о нём. Об отце Снейпе. Его тонкие, цепкие пальцы. Его губы, всегда хранящие тень насмешки. Его взгляд — пронзительный, проникающий под кожу…       Она выгибается навстречу собственным пальцам, дыхание сбивается, а звук влажных движений заполняет комнату. Прикусывая губу, она душит в себе рвущиеся стоны, ощущая близость развязки.       Гермиона медленно вводит палец внутрь, и едва слышно всхлипнув, задыхается от острого ощущения. Это не та полнота наслаждения, к которой стремится её истосковавшееся тело, но большего она себе не позволяет, обременённая виной за то, что вообще поддалась этому желанию.       Последняя преграда исчезает — и в безмолвии кельи её тело захлёстывает яркая волна оргазма.       Дыхание сбивчиво, пальцы дрожат, когда она вынимает их, и липкая, густая влага тянется вслед. Запах, резкий и откровенный до неприличия, расползается по воздуху. Она отворачивается, сжав губы, — и где-то внутри поднимается волна тошнотворного отвращения к самой себе.       Прикрыв глаза рукой — не столько от света, сколько в тщетной попытке заглушить рой мыслей, — она ощущает, как в комнату прокрадывается холод, вытесняя остатки тепла.       Тихий стук в дверь заставляет её вздрогнуть. Гермиона резко вскакивает с кровати, торопливо приглаживает ночную рубашку и в панике вытирает пальцы о простыню. Тревога сжимает грудь, и, едва сдерживая дрожь, она делает несколько неуверенных шагов к двери. Приоткрыв её лишь слегка, она встречает взгляд Луны, старательно скрывая волнение за маской спокойствия.       — Ты в порядке? — спрашивает сестра. — Матушка очень переживала за тебя весь ужин.       — Так… небольшая температура. Кажется, уже спала.       Это ещё можно счесть полуправдой, но ни на Небесах, ни в аду она не осмелится признаться в своём грехе.       — О! — восклицает сестра Луна, протягивая ей поднос с тарелкой бульона и кружкой чая. — Знаю, это не самый вкусный ужин, но в монастыре, где я раньше жила, сёстры приносили мне еду, когда я болела.       Её вновь болезненно пронзает чувство вины. Она ощущает себя больной, но ни суп, ни чай не способны облегчить это внутреннее смятение. И всё же, чтобы не прибавлять к своим прегрешениям ещё и расточительность, она сдержанно отворяет дверь шире и забирает поднос. Луна улыбается ей тихо, ободряюще — и от этого становится только хуже. Ей кажется, что на свете нет худшей монахини, чем она.       — Спасибо, — говорит она искренне, хотя эта доброта лишь глубже вонзает в неё иглы раскаяния.       — Выздоравливай, сестра.       Гермиона коротко кивает, тихо поблагодарив за заботу, и поспешно скрывается за дверью своей комнаты. Поставив поднос на маленький столик у стены, она какое-то время просто смотрит на него, прежде чем заставить себя сделать пару глотков супа. Еда тяжело оседает в желудке. Сполоснув посуду в ванной, она опускается на колени у кровати — каменный пол жесток и беспощаден.       Опираясь локтями на матрас, Гермиона сплетает пальцы, закрывает глаза и склоняет голову, погружаясь в тишину. Молитва едва ли избавит её от грехов, сотворённых этим вечером… Но что ей остаётся? Она не может просто пойти в исповедальню и признаться отцу Терренсу в глубине своего падения.       Сердце глухо стучит в груди. Она судорожно втягивает воздух, ощущая, как ледяной холод разрывает лёгкие, оставляя болезненный, обжигающий след.       Если раньше хотя бы были колебания, попадёт ли она в ад, то теперь в этом не было ни малейших сомнений.

***

      Эта маленькая монахиня чем-то зацепила его.       Точнее, одна дерзкая всезнайка прочно засела в его голове, словно навязчивая мелодия, от которой не избавиться ни молитвой, ни усилием воли. Северус прекрасно осознаёт: это уже не просто нездоровое увлечение, а прямое предательство тех клятв, что он принёс когда-то ради нынешнего сана. Истории о священниках и других служителях духовенства, вступающих в тайные, а то и вовсе нескрываемые связи, ему хорошо известны. Они столь же стары, как и сам мир.       Он всегда считал себя выше подобных соблазнов. За двадцать лет служения ни разу не усомнился в данных клятвах. Женщины, чьи глаза светились наивным обожанием, не раз бросали на него долгие взгляды, а мужчины порой смотрели так, будто надеялись, что он их отымеет. Он не потворствовал этому и всегда оставался равнодушен.       Теперь же тело предаёт рассудок.       Всё его существо тянется к этой раздражающей девушке.       И, похоже, его нарастающее влечение только пугает её. Она его избегает, не остаётся наедине — и, возможно, правильно делает. Последнее, чего ему хочется, — оказаться рядом с ней в таком безумном состоянии.       Северус пытается сосредоточиться на делах аббатства: пересматривает порядок мессы отца Терренса, изучает отчёты. Без толку. Апатия и раздражение подтачивают его изнутри. Но он ясно понимает — так продолжаться не может.       — Пойду прогуляюсь, — раздражённо бросает он, резко поднимаясь с места.       Отец Терренс, застигнутый врасплох, растерянно хлопает глазами.       — О, да, конечно, сэр. Может быть, мне… чем–нибудь заняться, пока вы…       Северус скрещивает руки на груди и смотрит на него холодно, с усталой неприязнью.       — Продолжайте изучать Псалмы, — отзывается он сухо. — В них куда больше мудрости, чем вам пока ведомо.       Развернувшись, он уходит, не желая тратить силы на бесплодные наставления. Поддерживать Терренса — утомительно. Особенно когда тот с трудом осиливает то, что должен был давно знать наизусть. Северус не раз молил Господа о терпении, но, видимо, Небеса сейчас заняты более важными делами. Иначе как объяснить все эти мучения?       Он бредёт по аллеям сада и натыкается на сестру Луну — она целиком поглощена работой, словно не принадлежит этому миру. Её жесты медленны и точны, взгляд обращён внутрь. Она словно обитает вне времени — возможно, давно превзошла их всех и ушла на высоту, недоступную обычным смертным.       По крайней мере, её, похоже, совершенно не волнует его присутствие.       Чего не скажешь о других, кто чересчур охотно ловит каждое его слово. Когда-то это тешило его самолюбие, но теперь, когда Гермиона сторонится его, чужие похвалы кажутся пустыми и бессмысленными.       Почему он так стремится к её восхищению? Почему так жаждет её?       Это не имеет никакого смысла.       — Отец Снейп?       Он резко оборачивается, вырванный из мыслей, и только теперь замечает, что оказался в галерее, ведущей к кухне. Перед ним стоит сестра Поппи, взгляд которой выдает беспокойство. Он выпрямляется, быстро прочищает горло, возвращая самообладание.       — Чем могу помочь, сестра?       Та лишь медленно качает головой.       — Просто хотела убедиться, что с вами всё в порядке. Вы… выглядите рассеянным.       — Нет причин для беспокойства, — отвечает он, стараясь скрыть раздражение.       Эта проницательная монахиня, похоже, видит всё насквозь и явно не убеждена его ответом.       — Может, выпьете чаю? Я как раз собиралась заварить.       Северус оценивающе смотрит на неё, тяжело вздыхает и немного смягчается.       — Прошу прощения, не выспался прошлой ночью. Случается, когда спишь не на своём месте, — отвечает он полуправдой.       Он садится за длинный обеденный стол, краем глаза наблюдая, как монахиня возится с чайником, и уже начинает сожалеть, что поддался её настойчивому приглашению. Впрочем, ему всё равно нечем заняться. Аббатство, несмотря на уединённость, не может предложить ничего интересного, а желания бродить по деревне, ни тем более беседовать с местными у него нет.       После последней мессы Северус провёл в храме больше часа, отвечая на вопросы и выслушивая благодарности. Он отлично владеет речью, и это давно стало частью его облика, но бесконечный поток прихожан весьма изматывает. Обязанность? Возможно. Но одна из тех, что никогда не приносили удовлетворения.       Всё изменится, когда в следующем месяце его назначат архиепископом. Такие встречи будут происходить куда реже — несколько раз в год, а не еженедельно, как последние два десятилетия.       Сестра Поппи ставит чайный поднос и обходя стол, садится напротив.       — Благодарю, — кивает он, плеснув немного молока. Жестом даёт понять, что сахар не нужен.       — Как вам здесь, если не считать плохого сна? — спрашивает женщина, наполняя чашку чаем.       Он едва сдерживает гримасу, когда та добавляет себе две ложки сахара с горкой.       Вопрос застигает врасплох, и Северус задумывается, не кроется ли в нём скрытый смысл. Обычно он без труда считывает чужие намерения — проницательности ему не занимать, — и хотя сестра Поппи, кажется, любит посплетничать, за её словами не ощущается подвоха. Решив подыграть, он прикидывает, как можно обратить ситуацию в свою пользу. В конце концов, у него тоже есть вопросы, на которые он хотел бы получить ответы — а случая удобнее и не придумаешь.       — Весьма… познавательно.       — Место уединённое, но нам оно по душе, — тепло улыбается женщина.       — Давно вы здесь?       — О, почти двадцать лет, — усмехается она. — Я провела свои юные годы в уединённом женском монастыре, а перед тем, как стать монахиней, успела выучиться на медсестру.       — Настоятельница упоминала о ваших врачебных талантах. И, признаться, весьма хвалила их, — замечает Северус, не упуская, как тщательно подобранные слова вызывают у неё лёгкий румянец.       Поппи смущённо улыбается.       — Она слишком добра.       — Не припомню, чтобы Минерва когда-либо лгала ради лести, — он слегка приподнимает бровь, подчёркивая сказанное.       — Вы так молоды для сана архиепископа.       — Это вряд ли, — сдержанно усмехается он.       — Возможно, конечно, не так молоды, как Гермиона или Луна, — соглашается она.       Вот оно.       Ему даже не пришлось прилагать особых усилий, чтобы вывести разговор в нужное русло.       — И как давно сёстры служат в аббатстве?       — Луна пришла несколько лет назад, ещё будучи послушницей. И приняла обеты здесь, как и сестра Ханна.       — А сестра Гермиона?       Поппи становится серьёзной.       — Она присоединилась к нам позже, и приняла обет за год до основания аббатства. Честно говоря, жизнь у неё выдалась нелёгкой. Думаю, именно поэтому она выбрала это место — чтобы в покое прожить остаток дней.       Северус приподнимает бровь, в нём просыпается любопытство.       — Нелёгкой?       — В детстве девочка осиротела и до шестнадцати жила с сестрой своей матери, — кивает она. — Что именно произошло, мне не совсем ясно. Но, кажется, несколько лет пришлось провести в тяжёлых условиях, прежде чем она ушла в миссионерство, а затем — в церковь.       Любопытно.       Нежеланный. Осиротевший. Эти слова слишком знакомы. Его путь к церкви был схож. Хотя когда-то, в юности, он глупо верил, что подруга детства, первая любовь, выберет его. Что станет его женой. Но жестокая реальность быстро разубедила. С тех пор в его жизни остались лишь учёба, работа и церковь. И этого было достаточно.       — Снова сплетничаете, сестра Поппи?       Северус поднимает взгляд и замечает Минерву в дверях кухни — руки скрещены на груди, но он без труда считывает истинные эмоции по её позе. Ещё до того, как она стала настоятельницей, он знал её — острую на язык, блестяще образованную монахиню, способную выдержать любой богословский спор. Она никогда не позволяла мужчинам запугать себя, вне зависимости от их статуса.       Не говоря уже о том, что Минерва любила посплетничать не меньше других.       — Чаю, матушка? — откликается Поппи, вскакивая, чтобы принести ещё одну чашку.       Позже Северус благодарит за чай, а затем, несмотря на трижды пройденные коридоры, так и не встречает сестру Гермиону. Раздосадованный, он вынуждает себя вернуться в кабинет отца Терренса, вновь пытаясь передать ему хоть какие-то знания.       Ужин в тот вечер проходит спокойно. Его взгляд вновь и вновь возвращается к Гермионе, удобно окружившей себя сёстрами с обеих сторон. Северус не понимает, почему воспринимает это как своего рода вызов, а не явное «нет», посланное девушкой. Но что-то дикое внутри отказывается уступать, и будь он чуть мудрее, развернулся бы и ушёл.       Ради их душ.       Он замечает, как ближе к концу трапезы девушка, как это часто бывает, выходит во внутренний двор. Любопытство мучает, но он не следует за ней. Надевает пальто и садится на морозном воздухе, сжимая в руках Библию. Возможно, напоминание о своих обязанностях охладит его пыл.       Его взгляд скользит по строкам, а тусклый свет единственного источника снаружи едва освещает пространство. Сестра Ханна предлагает чашку чая, но он отказывается, не желая, чтобы даже малейший жест утешения нарушил его сосредоточенность. Время тянется, и вот сестра Гермиона возвращается, укутанная в плотную шаль. Её щеки нежно порозовели — вероятно, от ледяных ветров, беспощадно обрушивающихся на остров в это время года.       Северус мельком замечает каштановые локоны, выбившиеся из-под платка, и, когда она приближается, с трудом сдерживает желание встать — схватить эти соблазнительные пряди и намотать их на свои холодные пальцы. Но он остаётся на месте, не сводя с неё глаз, и, не имея другого выбора, девушка проходит мимо, направляясь обратно в свои покои.       — Отец Снейп, — она склоняет голову в знак уважения, не отрывая от него взгляда.       Северус невольно ощущает восхищение, несмотря на её недавнюю тактику избегать его общества.       — Сестра Гермиона, — взгляд задерживается на её лице, замечая, как зрачки, тёмные и глубокие, едва заметно расширяются, когда произносит её имя. — Прогулка удалась?       — Очень даже, — отвечает она, плотнее кутаясь в шаль. — Что ж… спокойной ночи.       Она исчезает так же внезапно, как и появилась. Северус опускает взгляд на страницы Священного Писания, до боли сжимает книгу в руках, а затем резко захлопывает. Каждое слово на этих страницах теперь бесполезно. Сдерживая разочарованный рык, он стремительно направляется к дому, где делит квартиру с другим священником. Под плотной тканью брюк болезненно пульсирует налитый кровью член, заставляя мысли и ощущения путаться в раздражении и желаниях, от которых не удаётся избавиться.       Не обращая внимания на Терренса, мирно устроившегося у камина в общей гостиной, Северус бросает книгу на прикроватную тумбочку и направляется в ванную. Открыв краны душа, он торопливо стягивает с себя одежду. Шершавая ткань неприятно царапает кожу, и, вопреки своей обычной аккуратности, он просто бросает вещи на пол.       Тёплые струи обжигают плечи, смывая с кожи мороз, но не тревожные мысли.       Как только тепло проникает в мышцы, он уже не может игнорировать тот факт, что столь мимолётный разговор с этой девчонкой вызвал в нём такую бурную реакцию. Северус почти склонен отказаться от этих мыслей, но каждое утро он просыпается с внушительной эрекцией. И никакие молитвы не в силах смягчить столь интенсивную физическую реакцию.       Разрываясь между отвращением к себе и жгучей потребностью избавиться от навязчивого влечения, преследующего его последние дни, Северус решает взять всё в свои руки. Дрожащая ладонь медленно скользит вниз, плотно обвивая член, пока другая опирается о холодный кафель. Из груди вырывается тихий вздох, бёдра непроизвольно поддаются вперёд. Давно он не занимался подобным, но, похоже, в данный момент у него нет другого выхода.       Движения становятся плавными, размеренными, кулак крепко сжимает твёрдую плоть. Удивительно, как время не стирает из памяти самый действенный способ удовлетворения.       Он стискивает зубы, инстинктивно закрывает глаза, и в воображении всплывает образ пухлых от прикусывания губ Гермионы. Представляет россыпь веснушек на щеках, лёгкий румянец, когда она возвращается с прогулки. Ему интересно, расширятся ли её глаза, когда он неспешно протолкнёт член меж этих идеальных губ?       Резко втягивая воздух, Северус ускоряет движение кисти, представляя, как монахиня стоит перед ним на коленях, а его пальцы запутываются в её кудрях, которые, как теперь знает, скрыты под вуалью и платком.       — Блядь, — хрипло стонет он, глаза широко распахиваются, и тело невольно вздрагивает в предвкушении разрядки. Рука замедляется, удерживая долгожданный момент, пока член не теряет свою прежнюю твёрдость.       Густые струи спермы окрашивают стену, и Северус, не в силах оторвать взгляд, следит, как они медленно стекают по плитке, подчиняясь силе тяжести, пока не исчезают в сливном отверстии. Задыхаясь, он отталкивается от стены и переключает поток воды, смывая следы своего греховного проступка.       Теперь, когда похоть больше не овладевает им, тяжесть содеянного давит с удручающей силой. Этот остров — эта монахиня — лишают его самообладания. Он не помнит случая, когда так слабо контролировал свои мысли и чувства. Разочарованно вздохнув, Северус выключает душ и вытирает себя с необычной резкостью.       Устало рухнув в постель — несомненно, это гораздо удобнее, чем матрас, на котором спит Терренс, — Северус долго лежит, уставившись в потолок, прежде чем, отдаваясь изнеможению, погружается в сон.