Тормоза отказали [6×43]

Арина была уверена, что больше никогда не окажется здесь. В этом загородном домике, запрятанном за стеной разлапистых елей; наедине с этим человеком, которого так старательно пыталась вычеркнуть из своей жизни каждый раз. Но. Но почему-то не получалось. Не получается и сейчас.       — Я испугалась. Впервые так просто. Так искренне. Джокер смотрел, как Арина устало потерла ладонью лицо, как медленно опустилась в кресло. Смотрел — и так хотелось… Так хотелось стиснуть ее в объятиях, прижать к себе и больше не отпускать никогда. Почему только у самого края начинаешь осознавать самое важное? Он ведь давно привык к риску. К опасности, к смерти, что периодически дышала в затылок или заглядывала в глаза — издержки профессии. Но в тот момент, когда на скорости мчался по пустой трассе, безрезультатно нажимая на педаль тормоза, страх был другим. Страх, а еще осознание неотвратимости и понимание: он больше ничего не успеет. Сделать, исправить, наладить, изменить… Еще несколько секунд полета в никуда — и его просто не станет. И все, что было для него таким важным и значимым, умрет вместе с ним. Говорят, судьба бережет дураков. Судьба или просто везение — но он не остался там, на пустом шоссе, размазанный по асфальту вместе с байком. Наверное, это что-то значит? Наверное, кому-то так было нужно? В такие моменты впору стать фаталистом. Но сильнее всего его обожгло сейчас совсем другой мыслью. Ей не все равно. Вот это короткое, вымученное, вырвавшееся лишь под давлением ситуации — самое настоящее. То, что она так усиленно прятала не только от него, но и от себя тоже. Джокер устроился в кресле напротив, глядя на Арину — пристально, с какой-то затаенной жадностью. Усмехнулся, чувствуя, как саднит разбитую губу.       — Знаешь, стоило навернуться на дороге на полной скорости, чтобы это услышать. Арина резко вскинула голову, вздрогнув от его голоса. И проконтролировать себя не успела — ладонь зло впечаталась в его плечо, наверняка причиняя боль.       — Комолов, ты… ты идиот!.. Джокер перехватил ее руку, крепко сжав. Впился взглядом в нее — и в обычно непроницаемо-насмешливых глазах мелькнуло что-то такое, что Арина замерла, будто парализованная. Что это было? Горечь, отчаяние, нежность? Все и сразу — и что-то еще, определению не поддающееся.       — Знаешь, о чем я подумал, когда летел и понимал, что не могу остановиться? Что больше никогда тебя не увижу. Это было также страшно, как знать, что это последние секунды. Выдержать этот взгляд было выше ее сил. Почти невыносимо — читать в его глазах то, от чего так старательно убегала. То, что догоняло ее снова и снова…       — А как же Марина?       — При чем здесь Марина? — выдохнул с нескрываемым раздражением. Кажется, это будет между ними всегда. Между ними всегда будет кто-то третий. Рыжов, Дружинин, Одинцов, Солнцева…       — Она тебя вытащила. Уже второй раз. Второй раз ради тебя рисковала. Ты… ты очень много для нее значишь.       — А для тебя? Арина отвела взгляд. И почему-то вспомнила недавнее дело Октябрева. Как сначала без секунды колебаний сдала Джокера Коробицыну, заподозрив того в убийстве. А потом, когда дело повернулось иначе, первым желанием было рвануть к Воронову с просьбой вытащить Джокера — Вениамин Сергеевич вряд ли бы отказал, учитывая, сколько Саша делал для него много лет. Слава богу, сдержалась. Хороша бы она была, столкнувшись с Мариной у Ворона… Солнцева — официальная девушка Саши, а она, капитан Гордеева, ему кто? Беспокойная проблемная участковая, несколько раз пытавшаяся его посадить…       — Речь сейчас не обо мне. Марина…       — Да плевать мне на нее! — оборвал Комолов, понимая, что еще немного — и он просто взорвется. Хотя бы здесь и сейчас — почему они не могли быть просто вдвоем? Без этих гребаных третьих лишних, без этих гребаных чужих теней. — Я тебя люблю. Тебя, слышишь? Арина медленно покачала головой. Они говорили об одном и том же — но будто на разных языках. Он не понимал, что она хочет до него донести; она отказывалась принимать то, о чем твердил он.       — Я пойду, — произнесла очень тихо, глядя куда-то мимо Джокера. — Не нужно мне было сюда приезжать.       — Но ты приехала, — усмехнулся Саша. — Значит, тебе не наплевать. Ей нечего было ему возразить. У нее не было алиби, простого и разумного объяснения — почему она здесь. Снова. Снова… Джокер неслышно приблизился, не сводя с нее глаз. Арина зажмурилась, уже зная, что должно произойти. Неизбежное, как столкновение на полной скорости, когда отказывают тормоза. Ты успеваешь только обреченно закрыть глаза, заметив перед собой грузовик или бетонное ограждение — но остановиться не можешь. Не можешь ничего изменить… Их встречи наедине всегда заканчивались одинаково. Либо холодной злой ссорой, либо жадной, обжигающей, лихорадочной страстью. Третьего не дано. Она знала, что не должна. Не имеет права. Здесь и сейчас они были вдвоем — но остальной мир, мир за стенами этого дома, никуда не исчез. Была ее служба и его прошлое. Были Марина, Рыжов, Одинцов, мама и Ромка, наконец… И этот мир никогда не простит ее за то, что происходит сейчас. Она сама себя не простит… Одеревеневшими пальцами вцепилась в его свитер, слыша прерывистое дыхание совсем рядом. И зная: она не сможет его отпустить. Только не сейчас.

***

Он не сможет ее отпустить. Ни сейчас, ни вообще. Ныли ушибленные ребра, саднило ободранную руку, жгло разбитую губу — но он почти не чувствовал боли. Какое значение сейчас имела какая-то боль?.. Сегодня все было совсем по-другому. Тихо и нежно, горько и сладко одновременно — только таким может быть тайное, украденное, преступное счастье. Порой он сам не мог поверить в происходящее. Что вот она, живая, настоящая — с ним. Не сон, не плод свихнувшегося воображения, не больная фантазия. Что могло произойти, чтобы он смог ее заслужить? Что нужно было совершить, чтобы это стало реальностью? Душу дьяволу заложить? Он бы, наверное, согласился и на такое… Медленно-медленно, словно не веря, провел ладонью по ее плечу, замирая — от ощущения бархатистости кожи, от живого тепла, от того, что просто может к ней прикасаться… Настойчиво и нетерпеливо где-то в другой вселенной затрещал телефон. Гордеева, вздрогнув, резко села на постели, моментально вывернувшись из стискивающих ее рук. Джокер, мысленно чертыхнувшись, потянулся к мобильному. Она не должна была этого делать. Но взгляд против воли задержался на экране мобильного — и в груди стало холодно. Солнцева. Арина стиснула зубы. Представила, как Комолов сейчас возьмет трубку, как будет что-то придумывать, артистично обманывая Марину и о чем-то с ней воркуя… К горлу вмиг подкатило. Но Джокер, мазнув равнодушным взглядом по экрану, втопил кнопку выключения, не глядя отбросил мобильный и снова навис над Ариной. И, рушась на смятые простыни, она прижалась к нему так отчаянно-тесно, как будто боялась отпустить. Просто дань пережитому страху, просто сумасшедшая жажда почувствовать — он здесь, он живой, он с ней… И остальной мир снова растаял, как утренний туман над рекой. Реальность — в его объятиях, в его поцелуях, в отчаянно-хриплом шепоте. И никакой другой реальности сейчас быть не может…

***

      — Не хочу тебя отпускать. Впервые так просто. Так искренне. Стылый осенний воздух пробирался под пальто, остужал раскаленные чувства и мысли. Самое время трезветь. Саша прижимал ее к себе так, будто прощались навсегда. Арина решительно высвободилась из его рук и шагнула с крыльца, ничего не ответив. Что она могла бы сказать? Снова пообещать, что никогда не вернется? Смешно… Уже у ворот обернулась. Маленький домик тонул в тени пушистых елей и наступающих сумерках; только окно на кухне приглушенно светилось оранжевым. Тайное убежище, горько усмехнулась Арина. Она знала, что он делает это все для нее: засекреченные встречи, домик практически в глуши, оформленный на какого-то левого человека, даже этот байк, будь он неладен: «Не хочу светиться, мою машину каждая собака знает». Но что это могло изменить? Преступление, даже скрытое ото всех, все равно преступление… Они теперь сообщники. Подельники, связанные пусть не кровью, но страстью. И сейчас она даже не знала, хватит ли у нее сил разорвать эти узы.