Алиби [6×50]

Разговор с Вороном получился непростым. Да и тот факт, что все его успехи в бизнесе — всего лишь заслуга отчима, тоже оказался малоприятным. Лузер по всем фронтам, мрачно усмехнулся Джокер. В бизнесе, как оказалось, он не так уж и успешен, «семейные узы» треснули по швам, а про личную жизнь не стоило и говорить… Комолов скривился, как от приступа боли. Он сам не понял, в какой момент Солнцева решила, что для полного счастья ему не хватает совместного проживания. А он если и был готов видеть в своей квартире женщину, то только одну конкретную. И это была вовсе не дочка Рыжова. Арина… Стоило подумать о ней, и незаживающая рана начинала кровоточить с новой силой. В какой момент они свернули не туда? В какой момент он не смог ее удержать? И теперь, хотя и старался с головой погрузиться в заботы бизнеса, не мог не замечать, не слышать, не видеть. Отголоски слухов, что Гордееву, оказывается, видели в театре «с этим ее кавалером, ну, который в администрации работает»; сладкая парочка за столиком в «Круассане», когда он проезжал мимо; Одинцов, случайно замеченный на улице с букетом цветов… При мысли, что отношения Арины с этим хмырем от конфетно-букетного периода неуклонно движутся к постельному, хотелось скрипеть зубами. Он не мог так просто смириться и отступить — просто не мог, осознавая, что Арина — единственная женщина, которая ему по-настоящему нужна. Не так уж много было в его жизни того, чем он мог дорожить. А в последнее время стало еще меньше… Автомобиль притормозил возле опорника. Джокер не рассчитывал застать Арину, свернул просто наудачу — но в здании горел свет. Вряд ли Хвостов решил поработать сверхурочно, а вот Гордеева засидеться допоздна запросто могла. А ему вдруг так захотелось ее увидеть… Когда скрипнула дверь, Арина оторвалась от рассыпанных на столе бумаг и недоверчиво взглянула на неожиданного визитера. Она, конечно, представляла себе степень наглости Джокера, но и подумать не могла, что он осмелится явиться к ней на работу.       — Комолов? Что-то случилось? Саша прошел внутрь, по-хозяйски устроился на стуле напротив.       — Привет. Случилось. Ты на мои звонки не отвечаешь. Арина приподняла брови, демонстрируя искреннее недоумение.       — А должна?       — Смешно, — кивнул Комолов, откидываясь на спинку стула. — Вообще-то я поговорить хотел.       — Говори, — буркнула Арина, покосившись на часы.       — Точнее, спросить, — тут же поправил себя Джокер и пристально посмотрел Арине в лицо. — Я слышал, у тебя с Одинцовым роман. Цветет буйным цветом. Это правда? И как далеко продвинулись ваши… — повел в воздухе руками, изображая кавычки, — с позволения сказать отношения?       — Моя личная жизнь тебя не касается, — очень спокойно отозвалась Гордеева, стиснув в руках карандаш.       — Вот тут ты ошибаешься, — в тон ей ответил Джокер. — Меня касается все, что происходит с тобой и в твоей жизни. На губах Арины впервые мелькнуло подобие улыбки.       — Звучит как-то по-маньячному, не находишь?       — Да плевать мне, как это звучит, — отмахнулся Саша и поднялся. Очутился у нее за спиной, опираясь рукой о столешницу. — Ну зачем ты это делаешь, а? Чтобы меня позлить? Ты же его не любишь. Арина вскинула голову, встречаясь с ним глазами. Это раздражало. Смотреть на него снизу вверх, чувствовать его близость, его парфюм…       — Я не обязана перед тобой отчитываться, — отрезала, вновь утыкаясь взглядом в документы, хотя не видела ровным счетом ничего. — Уезжай.       — Не могу. Теплый шепот коснулся ее волос. Арина не успела дернуться, не успела вскочить — его руки, привычно затянутые в перчатки, легли ей на плечи. Слегка сжались, потом прошлись мягким, почти нежным движением, поглаживая сквозь тонкую ткань форменной рубашки. Господи, как же он скучал…       — Я так скучал, — выдохнул ей на ухо, замирая от близости. Коснулся губами шеи, закрыл глаза, вдыхая легкий, по-весеннему свежий запах духов — и понял, что не сможет остановиться. Она может злиться, ненавидеть и прогонять его сколько угодно — но это притяжение не победить. Эту жажду он не сможет утолить за всю свою жизнь.       — Пусти! Что ты делаешь… Комолов, ты с ума сошел! Отпусти!.. Саша… Возмущение. Изумление. Гнев. Сопротивление и принятие. Кажется, за несколько секунд она прошла все стадии разом. А он не слышал. Резко развернул стул и навис над ней, снова стискивая ее плечи и терзая поцелуями ее губы — жадно и нежно одновременно. Он не мог и не хотел думать сейчас ни о чем. О Солнцевой с ее претензиями и ожиданиями; о помощи Ворона и своих «ответных услугах»; вообще о том мире, который находился за запертыми дверями — но не имел сейчас никакого значения.       — Саш, подожди… Не надо… Джокер остановился, тяжело дыша. Его вело и штормило. Они всего лишь несколько минут целовались — а чувство было такое, как будто по мозгам шарахнуло литром выпитой водки. Медленно обвел взглядом опорник — казенные стены, педантичную чистоту и порядок (наверняка — целиком заслуга Арины), разметенные по столу бумаги… И Гордееву, растрепанную, раскрасневшуюся, на столе совсем как в дешевых фильмах.       — Поехали, — шепнул хрипло, прислонившись лбом к ее лбу. Арина растерянно моргнула, как будто тоже плохо понимала, что происходит.       — Что?.. Куда? Джокер рвано выдохнул, усилием воли заставляя себя отстраниться и даже не смотреть на Арину, чтобы отрезветь хоть немного. Шагнул к выходу, попутно прихватив с вешалки ее сумку и плащ.       — Туда, где нас никто не достанет.

***

Он знал эту гостиницу. Ту самую, где три года назад все в его жизни пошло кувырком. Ту самую, где не так давно он встречался с Ариной, чтобы задать ей вопрос, мучивший его столько времени. Здесь не было камер, не было любопытных болтливых горничных — идеальное место для любовников, которые прячутся от законных супругов, или для бизнесменов, не желающих афишировать знакомства с сомнительными личностями. Но сейчас это было единственное убежище, где он мог просто побыть счастливым — хотя бы несколько часов до утра. Несколько часов ни о чем не думать, ни о чем и ни о ком, кроме этой женщины, которую судорожно прижимал к себе, хмелея от сумасшедшего счастья. Он не знал, что будет утром. Мог лишь догадываться — похмелье всегда тяжело. Но какое это имело значение? Здесь и сейчас — она с ним, и нужно ли что-то большее? Утром его будет ждать Марина со свежим скандалом, новые сложности в бизнесе, а под занавес — задержание. Истеричный окрик Марины посреди допроса и алиби, о котором он никому не скажет. Но это все будет завтра. А сегодня… А сегодня у него есть Арина. И в лунной дымке неосвещенного номера ночь накрывает их бархатной темнотой, словно даря покой и защиту под теплой полой плаща. … Он шептал что-то неразборчиво-искреннее, снова и снова целуя ее; она самозабвенно прижималась к нему, мягко касаясь руками плеч. Каждое прикосновение — как электрический разряд, как ослепительная вспышка во тьме; каждый поцелуй — как откровение, которое невозможно выразить никакими словами. Он гладил ее волосы, целовал ее плечи; она касалась пальцами его лица, тихо и грустно улыбаясь в темноту. И сладость была неотделима от горечи, восторг — от отчаяния. Жаркая, лихорадочная, грешная ночь… Еще одна — сколько их уже было? И почему она не может остановиться?.. Ему хотелось выругаться, взвыть, но Джокер только стискивал зубы, бессвязно бормоча о том, как ее любит, как сильно она нужна. Ей хотелось кричать — она и сама не знала, от невыразимого счастья или от невыносимой боли — но Арина лишь кусала губы и рвалась, вся рвалась ему навстречу — всем телом и всей душой. И сталкивались планеты, сходя со своих орбит, и звезды взрывались в кромешной тьме, и пустота вспыхивала ослепительней тысячи солнц. Две погасшие вселенные — они могли пылать только рядом друг с другом. Только их притяжение, необъяснимое и неостановимое, могло зажечь свет там, где еще секунду назад не было ничего… Но вот — столкнулись. Неизбежность и катастрофа, в которых рождается жизнь — как сотворение мира после Большого взрыва. И этот мир никто не сможет у них отобрать. Он принадлежит только им. Хотя бы сейчас. Хотя бы до рассвета.