Куромаку

Габриэль писал медленно, сосредоточенно, словно ребёнок, который только учится держать перо. Его пальцы то и дело дрожали, хватка была неуверенной, а сама рука неловко выгибалась в запястье. Чернила ложились на бумагу неравномерно, а некоторые буквы предательски выворачивались в другую сторону, как будто и они ещё не знали, как им стоять правильно. Но, несмотря на всё это, он продолжал писать. Куромаку. Он вывел это имя аккуратно, стараясь сделать буквы ровными, хотя некоторые всё же получились кривыми. Габриэль смотрел на него несколько секунд, будто пытаясь осознать, что именно написал. Куромаку… С чего начать? Он поднял перо, задумчиво покачал ногой под столом. Дневник ждал. Габриэль наклонился над дневником и медленно вывел первые строки. Он очень умный. Это было первое, что пришло ему в голову. Куромаку действительно знал многое. Иногда даже казалось, что он знает всё. Он мог ответить на любой вопрос, но делал это так, словно читал по книге, будто все ответы уже давно были написаны где-то заранее. Он отвечает на мои вопросы. Габриэль задумался, покручивая перо в пальцах. Да, Куромаку всегда отвечал. Терпеливо, подробно, словно объяснял что-то очень важное. Но иногда в его голосе появлялась усталость, и тогда он просто отмахивался — вежливо, но так, что становилось ясно: дальше спрашивать не стоит. У него есть красивые очки. Габриэль задумчиво кивнул, перечитывая написанное. Да, очки Куромаку были действительно красивыми. Тонкая, изящная оправа, блеск стёкол, за которыми прятался его проницательный взгляд. Иногда он поправлял их, когда задумывался, а иногда просто снимал и протирал платком, словно давая себе короткую передышку. Он говорит всё так, как написано на бумажках, которые он приносит домой с работы. Габриэль замер, перечитывая последнюю фразу. Да, именно так. Иногда казалось, что Куромаку говорит не от себя, а просто читает заранее написанный текст. Эти бумажки, аккуратно сложенные и пронумерованные, казались чем-то важным, но Габриэль никогда не понимал, что в них такого особенного. Габриэль нахмурился, постучал кончиком пера по странице и снова наклонился над дневником. Он приносит домой странные книги. Эти книги всегда выглядели важно. Толстые, с закладками, с непонятными словами, написанными ровными, строгими буквами. Габриэль иногда заглядывал в них, но понимал мало. Однако Куромаку читал их внимательно, иногда делая записи в маленьком блокноте. Он не улыбается просто так. Это было странно. Все остальные улыбались часто — Феликс, Зонтик, даже Пик, пусть и немного иначе. А вот Куромаку… Его улыбка появлялась редко. Она была лёгкой, сдержанной, словно спрятанной за невидимой преградой. Габриэль оторвался от дневника и посмотрел на записи. Интересно… А что бы сказал сам Куромаку, если бы прочитал это? Габриэль задумчиво постучал пером по дневнику. Куромаку всегда не высыпается. Почему? Он ведь ложится рано. По крайней мере, Габриэль часто видел, как он прощается со всеми, закрывает за собой дверь и, казалось бы, идёт спать. Но утром… Тогда почему он сонный? Габриэль вспоминал: лёгкая усталость в глазах, чуть более медленные движения, тонкие пальцы, лениво поправляющие очки. Куромаку никогда не жаловался, никогда не говорил, что устал, но это было заметно. Габриэль нахмурился. Может, он не спит по ночам? Но почему? Если ложится рано… то что он делает ночью? Читает книги? Пишет на своих бумажках? Или просто… думает? Куромаку легко раздражается. Даже по обычным вещам. Когда кто-то шутит не вовремя, шумит, а иногда… даже просто слишком громко дышит. Габриэль задумался, вспоминая. Да, Куромаку никогда не терпел беспорядка, суеты, хаоса. Если кто-то говорил слишком громко или смеялся в неподходящий момент, он сначала только прищуривался, поправляя очки, но если это продолжалось… Тогда он мог повысить голос. И это был ещё мягкий вариант. Габриэль видел, как Куромаку холодно и резко обрывал разговоры, заставляя всех замолчать одним лишь тоном. Но иногда этого было недостаточно. Кинуть большой книгой в источник шума тоже вполне представлялось возможным. Габриэль вздохнул, помассировал запястье, вспоминая, как пару дней назад Феликс едва успел пригнуться. Конечно, Куромаку не был жестоким. Он просто… не терпел беспорядка. Или, может быть, что-то внутри него не позволяло этого терпеть? Габриэль вывел следующую запись, чуть склонив голову набок: Его состояние можно определить по волосам. Это был простой, но надёжный способ. Габриэль давно заметил, что Куромаку всегда выглядит безупречно — его одежда идеально сидит, очки блестят чистотой, а волосы аккуратно зачёсаны назад, не выбиваясь ни на миллиметр. Если всё безупречно, то это обычный Куромаку. Такой Куромаку — спокойный, сосредоточенный, немного отстранённый. Он вежливо отвечает на вопросы, поправляет очки и продолжает заниматься своими делами. Если волосы взъерошены, то он или только проснулся, или раздражён. Габриэль задумался. Разница между этими состояниями была тонкой. Если Куромаку действительно только что встал, то он обычно молчалив и рассеян. Но если волосы растрёпаны, а взгляд острый, как лезвие ножа, значит, кто-то уже успел вывести его из себя. Если они очень сильно взъерошены — его лучше не трогать. Это было опасное состояние. Такой Куромаку напоминал грозовую тучу, которая вот-вот разразится молниями. Феликс потом сказал: «В такие моменты лучше прятаться». Габриэль прикусил кончик языка, задумавшись, и добавил новую запись: Ему нравится смотреть документальные фильмы про маньяков. Это было странно. Нет, даже пугающе. Габриэль несколько раз натыкался на Куромаку в такие моменты — он сидел в кресле, скрестив ноги, неподвижно, с лёгким прищуром наблюдая за экраном. Спокойный, собранный, будто изучающий что-то важное. Он не боится, не удивляется. Просто смотрит. Другие бы морщились, отворачивались, задавали вопросы вроде «Как можно такое смотреть?!». Но Куромаку просто наблюдал. Что он там видит? Почему это его интересует? Габриэль не мог понять. Может, ему нравится разбирать поведение этих людей? Анализировать их поступки? Габриэль сделал паузу и написал: Куромаку мало ест. Это было очевидно. Он никогда не был тем, кто засиживается за столом, поглощая большие порции еды. Даже когда ему предлагали что-то вкусное, он обычно отказывался, кидая лишь краткий взгляд на блюдо, словно это не имело значения. Он ест быстро и почти всегда один. Габриэль замечал, что даже если он сидел за столом с другими, Куромаку всегда старался закончить еду как можно скорее, не задерживаясь, не разговаривая лишний раз. Его порции были скромными — пара-тройка кусочков, чашка чая, и всё. Почему он так мало ест? Это не нормально, правда? Но Куромаку никогда не говорил об этом. Или это просто его привычка? Габриэль слегка дрогнув, добавил новую строчку: Он остро реагирует на свои ошибки. Куромаку никогда не позволял себе расслабиться, даже в мелочах. Если что-то шло не так, если он ошибался, это всегда было заметно. Его лицо становилось напряжённым, и взгляд — более острым. Он мог замолчать на несколько минут, полностью поглощённый своими мыслями, или, наоборот, начинал торопливо объяснять, что и почему пошло не так. Он не может простить себя за ошибки. Даже если ошибка была мелкой, если никто, кроме него, этого не заметил, он всё равно переживал. Габриэль часто видел, как его руки начинают слегка дрожать, когда Куромаку пытается исправить какую-то мелочь — например, опоздание или неудачно сформулированное предложение. Его раздражает, когда он не может исправить всё сразу. Иногда Куромаку становился настолько поглощённым этим, что забывал о всём остальном. Всё вокруг казалось для него неважным, пока ошибка не была устранена. Габриэль задумался, глядя на свои записи. Это было настолько очевидно, но он никогда не задумывался, почему Куромаку так реагирует. Почему для него это так важно. Габриэль, ощущая, как мысли и слова начинают складываться в нечто большее, продолжил писать: Но мы ему помогаем. Когда Куромаку сталкивается с трудностями или ошибками, его реакция — всегда одиночная борьба. Он может не просить помощи, но его "со жители" знают, как поддержать. Феликс говорит, что всё не так плохо. Феликс всегда старался смотреть на ситуацию с другой стороны, мягко приободряя Куромаку. Его слова звучали искренне, без обвинений и осуждения, как напоминание, что даже у самых трудных ситуаций есть светлая сторона. Зонтик приносит ему кофе. Зонтик, который всегда оставался спокойным и уравновешенным, был тем, кто молча поддерживал, не требуя ничего взамен. Он знал, когда подойти, не задавая вопросов, и просто поставить чашку тёплого кофе рядом с Куромаку. Данте говорит цитаты. Фёдор говорит, что это нормально. Он не тратил время на длинные объяснения, а просто утверждал: "Это нормально. Все мы ошибаемся. Всё будет хорошо." Думаю, Куро рад, что мы у него есть. Габриэль улыбнулся, вспоминая этот случай, и написал новую строчку: Куромаку хорошо играет в шахматы Все знали, что Куромаку был мастером стратегии. Его ходы всегда были продуманными, точными и логичными, а его способность предугадывать действия противника восхищала. Когда он садился за шахматную доску, все вокруг будто замолкали — никто не мог сравниться с ним в этой игре. Вару хотел его победить. Вару, который, казалось, был готов броситься в любую авантюру и всегда стремился к победе, не мог оставить без внимания возможность выиграть у Куромаку. Он был уверен в своих силах, зная, что может обыграть любого, но с Куромаку дело было не так просто. Но после того как он сжульничал, в него прилетела доска для шахмат. Пик смеялся, когда Вару решил сыграть нечестно. Он подмигнул, надеясь на лёгкую победу, но когда Куромаку заметил подлог, его реакция была молниеносной. Доска для шахмат, с лёгкостью и точностью, пролетела по воздуху и угодила прямо в лицо Вару. Вару так и не понял, что сделал не так. Он только стоял, растерянно глядя на Куромаку, который снова спокойно вернулся к партии, словно ничего не случилось. Но все знали, что Вару больше никогда не попытался сжульничать в шахматах с ним. Габриэль задумался, вспоминая, и аккуратно вывел новую строчку: Куромаку часто учит меня писать. Габриэль никогда не отличался красивым почерком или идеальным правописанием. Буквы у него плясали по бумаге, наклонялись в разные стороны, а порой он и вовсе забывал, как правильно написать слово. Куромаку же всегда был терпелив, но строг. Он мог несколько раз подряд объяснять разницу между похожими буквами, поправлять руку, учить держать перо правильно. Пиши аккуратно, не торопись— говорил он, проводя рукой по написанному Габриэлем тексту, оценивая ошибки. Иногда Габриэль вздыхал, откладывая перо в сторону. Было сложно. Слишком сложно. Но Куромаку не позволял ему сдаваться. Ещё раз. Габриэль снова окунал перо в чернила, но старался. И когда у него получалось написать слово без ошибок, Куромаку лишь кивал — одобрение, спрятанное в этом кивке, значило для Габриэля больше, чем любые похвалы. Второй верил, что Габриэль сможет. А ещё кардинал учил его читать. Чтение давалось Габриэлю тяжело. Буквы плясали перед глазами, менялись местами, словно нарочно дразнили его, складывались в нелепые формы. Каждое предложение было борьбой — за смысл, за понимание, за терпение. Он сбивался, путался, возвращался назад, но нить повествования ускользала от него, как песок сквозь пальцы. Куромаку всегда сидел рядом. Терпеливо, молча. Никогда не торопил, не вздыхал раздражённо, не показывал недовольства. — Читай медленно, не пытайся проглотить весь текст сразу, — говорил он ровным голосом, следя за тем, как Габриэль снова пробегает глазами по строкам. Габриэль упрямо кусал губу, снова спотыкаясь на сложном слове. Куромаку не вмешивался. Он лишь протягивал руку, осторожно указывая на нужное место, и ждал. Ждал, пока Габриэль сам найдёт ошибку. Пока тот сам справится. Он никогда не читал за него. Никогда не забирал у него возможность научиться и постигать новые знания. И, наверное, именно поэтому Габриэль пытался снова и снова. Вообще, Куромаку очень хороший, — написал Габриэль, задумавшись. Он поднял взгляд, посмотрел на дневник, постучал пером по странице. Что именно делает Куромаку хорошим? Габриэль наклонился вперёд и начал писать своё мнение, порой задерживаясь на отдельных мыслях и задавая себе вопросы. Он всегда знает, что сказать. — Но откуда он это знает? Он правда всё понимает или просто делает вид? Он заботится о нас. — Но почему тогда кажется, что о себе он не заботится совсем? Он умный, но иногда слишком строгий. — А может, он просто не умеет показывать свои чувства? Габриэль прикусил губу, глядя на исписанные строчки. Он хотел понять Куромаку, но чем больше он думал, тем больше у него появлялось вопросов. Может, ему стоило спросить об этом самого Куромаку? Или… лучше продолжать наблюдать? Куромаку остановился в проёме комнаты, прищурившись. Он не ожидал увидеть Габриэля таким сосредоточенным. Мальчишка сидел, сгорбившись над страницей, выводя буквы с нехарактерной для него аккуратностью. — Удивительно… — тихо прошептал Куромаку, наблюдая за тем, как Габриэль, кусая губу, исправляет что-то в своих записях. Он бросил взгляд на остальных. Феликс, Зонтик, Данте и даже Вару — все стояли неподалёку, молча наблюдая за ним. Никто не хотел прерывать этот редкий момент. Габриэль, не замечая их взглядов, снова склонился над дневником. Его ручка с котиком скользила по бумаге, оставляя за собой новые строки. О чём он так усердно пишет? Этот вопрос повис в воздухе, но никто не осмелился задать его вслух. Мы дали ему дневник, — сказал Зонтик, голос его был тихим, но уверенным. Все молчали, смотря на Габриэля, который продолжал писать, не замечая их присутствия. В комнате царила тишина, лишь звук пера, скользящего по бумаге, нарушал её. Зонтик сделал шаг назад, слегка пожав плечами. Все понимали, что этот момент важен. Габриэль, казалось, не только учился писать, но и открывал для себя новый способ выражения, способ, который мог помочь ему разобраться в собственных мыслях. Может быть, это было началом чего-то нового. Может быть, именно с этого дневника начнётся его путь к пониманию окружающих и самого себя.