Феликс

На следующий день Габриэль проснулся в ванной, чувствуя лёгкую тяжесть игрушечного котика в руках. Он едва мог вспомнить, как уснул, но всё, что он знал — это было как-то необычно спокойно. В ванной было тихо, только из соседней комнаты доносился едва уловимый шум — кто-то шевелился, и где-то в глубине квартиры раздавался голос Ромео, который, видимо, тоже только что проснулся. Габриэль медленно открыл глаза, сначала обнаружив котика, а потом заметив ещё кое-что. Его взгляд скользнул по комнате. Феликс спал, облакотившись на ванную. Его лицо было расслаблено, как всегда, но в этот раз было нечто новое в его спокойствии — будто он, несмотря на свою привычную жизнерадостность, тоже искал отдых, как и все они. Зонтик спал на стуле рядом. Его тело слегка склонилось вперёд, голова опустилась на грудь. Данте лежал на коврике, свернувшись в позе, как будто он был готов в любой момент встать и продолжить свой путь, но при этом будто бы не мог оставить Габриэля одного. Габриэль не мог не почувствовать, как этот момент наполнил его странным и тёплым чувством. Они все спали рядом, как будто охраняя его, как будто не давая ему утонуть в своих мыслях и сомнениях. Все они были рядом, без слов, без лишнего шума, просто с тем, чтобы быть рядом, когда ему было трудно. И это значило больше, чем любые ответы, которых он так искал. Габриэль осторожно поднялся, стараясь не разбудить спящих. Феликс, Зонтик, Данте — все они оставались рядом всю ночь, и теперь он хотел сделать хоть что-то для них в ответ. Он взял одеяло, которое лежало на стиральной машине, и аккуратно укрыл друзей, один за другим. Феликс что-то пробормотал во сне, его лицо расслабилось ещё больше. Зонтик даже не пошевелился, только глубже вдохнул. Данте, который обычно просыпался от малейшего шума, лишь перевернулся на бок. Габриэль постоял немного, наблюдая за ними. Он не мог объяснить, почему этот момент был для него таким важным, но в груди разливалось странное тепло. Они были рядом. Всегда. Но теперь ему нужно было идти. В квартире было тихо. Понедельник. Все, кто работал, уже ушли. Даже Фёдор. Габриэль открыл дверь его комнаты и заглянул внутрь. Там, как всегда, был идеальный порядок. Всё на своих местах, ни единой пылинки. Габриэль вошёл, подошёл к столу и взял дневник. Он открыл его, посмотрел на предыдущие записи. На тех страницах было так много вопросов. Вопросов, от которых его бил озноб. Но сейчас… Сейчас ему было лучше. Напряжение в теле не ушло полностью, но оно давало возможность дышать полной грудью. Он взял карандаш, сделал глубокий вдох и вывел на чистой странице новое имя. Феликс Габриэль на мгновение замер, глядя на это имя. Оно казалось таким лёгким, таким светлым, будто само по себе уже несло тепло. Он задумчиво провёл пальцем по бумаге, чувствуя лёгкую шероховатость карандашных линий, а затем медленно начал писать. Феликс всегда улыбается. Сколько бы раз Габриэль ни видел его, Феликс почти всегда выглядел счастливым. Он смеялся, шутил, поддерживал, даже когда все остальные молчали. Он умел разряжать атмосферу так, что казалось — даже воздух в комнате становился легче. Но я не знаю, когда он грустит. Габриэль моргнул, глядя на эти слова. Он вдруг понял, что никогда не видел Феликса по-настоящему подавленным. Если у остальных были моменты слабости, если они злились, уставали или уходили в себя, то Феликс… Феликс всегда оставался прежним. Разве такое возможно? Он задумчиво наклонил голову. Феликс был самым жизнерадостным из всех них. Он заботился обо всех, поддерживал, находил нужные слова. Но… кто поддерживал его? Габриэль вспомнил, как сегодня утром Феликс спал, облакотившись на ванну. Его дыхание было ровным, но во сне он выглядел таким уставшим. Габриэль чуть сильнее сжал карандаш. Феликс добрый. Но добрые люди ведь тоже устают, да? Он провёл линию, будто пытаясь подчеркнуть этот вопрос, но тут дверь позади него скрипнула. — О, ты уже пишешь? Габриэль вздрогнул и быстро закрыл дневник. На пороге стоял сам Феликс, потягиваясь и улыбаясь, как ни в чём не бывало. — Доброе утро! — сказал он бодро, хотя по его растрёпанным волосам было понятно, что он только недавно проснулся. Габриэль внимательно посмотрел на него.

Ты улыбаешься. Всегда улыбаешься.

Но теперь он видел чуть больше. Маленькую тень усталости в уголках глаз. Лёгкую сонливость в голосе. Феликс подошёл ближе, заглянул в дневник, но Габриэль резко прикрыл его рукой. — Эй, что за секретность? — усмехнулся Феликс, наклоняясь ниже. — Ты ведь про меня пишешь, да? Габриэль молча смотрел на него. Это было неожиданно. Феликс замер. — Эй, Габри… Ты чего? Габриэль не ответил. Он просто стоял, обнимая его, крепче, чем обычно. Феликс моргнул, но потом, спустя пару секунд, только усмехнулся и взъерошил ему волосы. —Будем считать, что мы заслужили утренние обнимашки!… Но Габриэль чувствовал, как на мгновение его голос стал тише. Теплее. Феликс улыбнулся. — Хочешь, я принесу тебе много-много цветных карандашей? Просто чтобы немного украсить твои записи. Габриэль поднял взгляд. Феликс всё так же улыбался, но теперь в его глазах мелькало что-то ещё — лёгкое, почти невесомое тепло. Он говорил обыкновенную вещь, но почему-то от этого предложения у Габриэля внутри что-то приятно зашевелилось. — Много-много? — переспросил он тихо. — Очень много! — Феликс широко развёл руки, будто показывая огромную гору карандашей. — Все цвета, какие захочешь. Даже золотой! Габриэль задумался. Многие ругали его за неровные линии, за то, что он не мог аккуратно закрашивать контуры. Но теперь… Он посмотрел на дневник, на чёрные карандашные буквы. Они были чуть кривыми, местами слишком большими или маленькими. Он писал, как мог. А если бы они были цветными? Габриэль прикусил губу, затем медленно кивнул. — Да… Я хочу. Феликс хлопнул в ладоши. — Отлично! Тогда жди здесь. Я скоро вернусь! И он выбежал из комнаты, оставляя после себя ощущение лёгкости. Габриэль снова посмотрел на дневник. Цвет. Возможно, теперь его записи станут немного теплее. Габриэль провёл пальцем по странице дневника, представляя, как буквы могли бы выглядеть в цвете. Мысли перетекали одна в другую, когда в коридоре послышались шаги. Громкие, быстрые. Через мгновение дверь распахнулась, и Феликс, запыхавшийся, возник в проёме. В руках у него был большой пластиковый пакет, доверху набитый коробками с карандашами. — Я достал всё, что нашёл! — с гордостью объявил он, плюхаясь на пол перед Габриэлем. Габриэль медленно открыл первую коробку. Внутри аккуратно лежали десятки карандашей — от мягких пастельных оттенков до ярких, насыщенных тонов. Он провёл пальцами по их гладким корпусам, и его сердце странно сжалось. Так много цветов. — Ты что, купил весь магазин? — раздался ленивый голос от двери. На пороге стоял Вару, зевая и потирая глаза. Следом за ним появился Зонтик, аккуратно поправляя рукава рубашки. — Не исключено, — ухмыльнулся Феликс. — А деньги ты где взял? — уточнил Вару, прислоняясь к дверному косяку. — Да так… Одолжил у Ромео, он всё равно сегодня на свидание идёт, не заметит. — Так ему же на свидание платить надо, — тихо проговорил Зонтик, но в голосе была тревожная нотка. Феликс беспечно махнул рукой: — Да ладно, Ромео выкрутится. А вот Габриэлю теперь есть чем украшать дневник. Он опустил глаза и взял в руки зелёный карандаш. Осторожно, будто боясь испортить страницу, он обвёл своё последнее слово — Феликс. Яркий, жёлтый, как солнце. Феликс заглянул в дневник и широко улыбнулся. — О! Ты уже начал! Давай, раскрашивай дальше, мистер дневниковед! Габриэль посмотрел на него, затем на Вару и Зонтика. И вдруг ему стало легче. Он взял следующий карандаш. Он часто предлагает нам разные идеи, куда пойти. Габриэль остановился, глядя на эту строчку. Он постучал кончиком карандаша по бумаге, вспоминая. Феликс всегда был тем, кто вытаскивал их из дома. «А давайте сходим в парк!» — говорил он, сияя от энтузиазма. Или: «А что, если мы просто сядем на случайный автобус и поедем, куда глаза глядят?» Габриэль не всегда понимал, зачем. Иногда ему казалось, что Феликс просто не может сидеть на месте. Но в такие моменты, когда они шли по освещённым фонарями улицам, сидели у реки или смеялись над чем-то совершенно глупым в каком-нибудь маленьком кафе — Габриэль чувствовал, что это правильно. Феликс делает так, чтобы жизнь была не только вопросами, но и моментами. Он записал это, обвёл слова жёлтым карандашом. Потом добавил ещё строчку: Иногда он слишком добрый. Габриэль задумался. Феликс был человеком, который никогда не отказывал, если кто-то просил о помощи. Он мог отдать свою куртку тому, кто мёрз, даже если сам потом будет стучать зубами. Он мог до последнего говорить кому-то, что «всё будет хорошо», даже если сам в это не верил. Это было… хорошо? Или плохо? Габриэль прикусил губу, затем медленно добавил ещё одну мысль: Я боюсь, что однажды он устанет быть добрым. Он посмотрел на эти слова, затем на цветные карандаши. Взял мягкий голубой и осторожно обвёл фразу, делая её чуть менее мрачной. Феликс не устанет, правда? Габриэль долго смотрел на записанные слова. Что, если однажды Феликс действительно устанет? Если его доброта истощится, как свеча, которая горит слишком ярко? Он вспомнил, как Феликс улыбался даже тогда, когда был измучен. Как шутил, чтобы никто не заметил его усталости. Как говорил: «Да ладно, всё нормально!» — даже когда было очевидно, что нет. Габриэль взял карандаш и продолжил писать: Феликс не любит, когда мы волнуемся за него. Он всегда говорит, что справится. Он наклонил голову, размышляя. Но иногда я вижу, что он просто делает вид, что всё хорошо. Габриэль вспомнил ночь, когда он проснулся от тихих шагов. Феликс ходил по комнате, думая, что никто не видит. Он устало потирал лицо, смотрел в окно, а потом просто сел на подоконник, глядя в темноту. Габриэль хотел что-то сказать, но не знал, какие слова подобрать. В итоге он просто закрыл глаза и сделал вид, что спит. Теперь он пожалел об этом. Он взял красный карандаш и подчеркнул последнее предложение. Как узнать, когда человек по-настоящему в порядке, а когда только делает вид? Этого он не понимал. Габриэль отложил карандаш и потер шею. Его мысли становились всё тяжелее, но он не мог остановиться. Он снова взял карандаш. Феликс смеётся чаще всех. Эта мысль была проще. Правда, он не знал, что именно хотел этим сказать. Просто записал. Феликс часто смеётся, даже когда никто не ожидает. Это было правдой. Он всегда находил способ заставить людей улыбаться. Даже если не шутил. Просто его присутствие, его лёгкость была заразительной. Иногда Габриэль думал, что Феликс — это как светлый момент среди серых будней. С ним никогда не было скучно. Габриэль продолжил писать, его рука плавно двигалась по бумаге, не останавливаясь, словно пытаясь освободить все мысли, что заполнили его голову. Он всегда находит что-то, чтобы нас рассмешить. Даже когда всё кажется мрачным. Вспоминая моменты, когда атмосфера в комнате становилась напряжённой, и все начинали молчать, Феликс всегда умудрялся вставить какую-то нелепую шутку. Его смех был заразителен, и, казалось, что в тот момент даже самые тяжёлые мысли утекают в никуда. Но что, если он делает это не для нас? А чтобы скрыть свои собственные чувства? Габриэль почувствовал, как больно становится на душе, как будто он вырывает что-то ценное, что долго скрывалось в самом сердце. Он быстро стер это, провёл рукой по странице, стараясь успокоиться. Может быть, он просто боится, что если перестанет смеяться, то всё станет слишком тяжёлым. Габриэль снова взял голубой карандаш и, не раздумывая, обвёл последние слова, придавая им ясность. Он замедлил свою руку, обдумывая, как закончить мысль. Но даже если он не хочет показывать, что устал, я знаю, что он не один. Он не должен быть один. И это было важно. Габриэль вспомнил тот день, когда Феликс каким-то чудом уговорил Фёдора пойти в тактильный зоопарк вместе со всеми. Фёдор, как обычно, сначала скептически поднял бровь, скрестив руки на груди. — Я не вижу смысла в этом, — сухо сказал он. — Что нам всем там делать? Гладить коз? — Ну а почему нет? — улыбнулся Феликс, хитро сверкая глазами. — Представь, сколько интересных фактов о животных ты сможешь потом рассказать своим коллегам. Фёдор вздохнул, уже понимая, что сопротивление бесполезно. — Это глупо. — А ты попробуй! — Феликс хлопнул его по плечу. — Вдруг тебе понравится? В итоге они действительно пошли все вместе. Габриэль улыбнулся, вспоминая, как Фёдор сначала держался подальше от клеток, сложив руки за спиной, как будто боялся, что его одежда пропитается запахом зверей. Но потом Феликс ловко подстроил момент, чтобы прямо к нему подбежал маленький козлёнок. Фёдор замер. — Не двигайся, — шёпотом сказал Феликс, улыбаясь. — Он принял тебя за своего. Фёдор медленно, будто против воли, протянул руку и осторожно погладил животное между рожками. Габриэль помнил, как в тот момент его обычно строгий взгляд смягчился, а губы дрогнули, словно он пытался скрыть улыбку. «Я же говорил», — тихо сказал тогда Феликс. Габриэль посмотрел на свои записи. Феликс умеет убеждать. Даже самых упрямых. Он взял бежевый карандаш и нарисовал рядом маленького козлёнка. День в тактильном зоопарке начался с хаоса. Феликс, сияя от радости, первым ворвался внутрь и тут же схватил Габриэля за руку, потянув к загону с кроликами. — Смотри, какие пушистики! — взволнованно сказал он, подсовывая одному из них морковку. Зонтик, чуть отстав, наблюдал за ними с улыбкой, а Данте задумчиво разглядывал карту зоопарка, словно планировал тактику перед походом в бой. Вару с самым хитрым выражением лица устремился к террариумам. — Я хочу потрогать змею, — объявил он, игнорируя взгляд Пика, который явно не разделял энтузиазма. — Это отвратительно! — заявил Ромео, но всё же пошёл следом. Куромаку держался в стороне, но, к удивлению Габриэля, выглядел вполне довольным. Он стоял у вольера с выдрами и наблюдал, как один из пушистых зверьков хотел забрался к нему в рукав. — Они мягкие, — заметил он, и это было почти похвалой. Габриэль взял в руки морскую свинку и ощутил, как её крошечные лапки цепляются за его ладони. Он улыбнулся. — Мне нравится здесь. Феликс подмигнул ему. — Я же говорил! Габриэль наблюдал за Куромаку, который осторожно касался шерсти выдры, словно она была сделана из хрупкого стекла. Он гладил её короткими, аккуратными движениями, а затем вдруг отдёргивал руку, будто боялся случайно причинить вред. Габриэль задумался. Куромаку действительно напоминал ему выдру. Во-первых, те же привычки. Иногда, когда было слишком ярко, он прикрывал глаза рукой, как это делали выдры, плавая на спине. Во-вторых, его склонность к коллекционированию. Куромаку хранил множество мелких, но дорогих сердцу вещей — красивые закладки, старинные монеты, необычные камни. Габриэль был уверен, что если бы Куромаку был животным, то наверняка носил бы свои сокровища с собой в воде, как делают выдры. Но главное — его осторожность. Выдры могли быть нежными и ласковыми, но если чувствовали угрозу, сразу исчезали под воду. Так же и Куромаку: он позволял себе быть мягким только в редкие моменты. — Выдры создают пары на всю жизнь, — вдруг сказал Габриэль вслух, не сводя глаз с Куромаку. Куромаку удивлённо поднял взгляд. — Ты о чём? Габриэль только улыбнулся и сделал новую запись в дневнике: Куромаку — это выдра. Габриэль перевёл взгляд на Данте, который неподалёку сидел у вольера с козлятами. Он выглядел совершенно невозмутимым, пока один из малышей пытался жевать край его плаща. Данте лишь слегка наклонил голову, позволив животному делать, что хочет, и продолжил наблюдать за окружающим миром с той самой философской отстранённостью, что всегда его отличала. Данте — это капибара. Габриэль не сомневался в этом. Капибары были терпеливыми. Они могли находиться в окружении кого угодно — птиц, обезьян, даже крокодилов — и при этом сохраняли спокойствие. Данте был таким же. Его ничто не задевало, он воспринимал всё происходящее как данность и не спешил вмешиваться, если не было крайней необходимости. Кроме того, капибары были социальными существами. Они не стремились доминировать, но всегда оказывались в центре стаи, просто будучи собой. Так же и Данте: он никогда не навязывался, но каким-то образом все находили его присутствие успокаивающим. Габриэль сделал ещё одну запись в дневнике: Капибары выглядят так, будто постигли тайны вселенной, но предпочли никому о них не рассказывать. Это похоже на Данте. Феликс был как сверкающая пчела, которая без усталости порхает от одного цветка к другому, не зная усталости. Он был такой же энергичный и яркий, как тот редкий вид пчёл, которые прилетают к каждому источнику сладости, но при этом всегда остаются легкими и изящными, как будто не отягощены заботами. Феликс — это пчела. Габриэль с лёгкостью решил, что это самое точное описание. Пчёлы, как и Феликс, были вечно занятыми, но всегда с улыбкой. Они приносили радость своей деятельностью, не боясь работать и стремясь сделать мир лучше. Феликс не знал, что значит сидеть без дела. Он постоянно генерировал идеи, предлагал новые маршруты для путешествий, даже простое чаепитие превращалось в событие. Он мог заставить любое место звучать от смеха и веселья, как пчела, собирающая нектар, он собирал вокруг себя людей, создавая атмосферу дружелюбия и тепла. Габриэль улыбнулся, записывая следующее: Феликс — это пчела, и его рой всегда рядом. Габриэль слегка нахмурился, глядя на свои записи. Сравнения с животными начали путать его. Он часто не мог точно выразить, что хотел сказать, и начинал теряться в словах. Понимая, что слишком много раздумий о сравнении с животными может запутать его самого, Габриэль решил завершить эту часть дневника и просто наслаждаться воспоминаниями. Габриэль всегда любил насекомых, которые вызывали ужас у большинства людей. Он мог часами сидеть и смотреть на сколопендры, тараканов или даже пауков, чувствуя какое-то странное спокойствие, когда они двигались своими шершавыми лапками, извиваясь в поисках укрытия. Когда они пришли в зоопарк, Габриэль не мог упустить момент и сразу подошёл к вольеру с этими жуткими существами. Он знал, что остальные его не поймут, но ему это было не важно. Насекомые были такими... самодостаточными, такими независимыми. Они не зависели от других, и Габриэль чувствовал какую-то странную привязанность к этим существам, даже если они могли бы легко его укусить или оставить ожог. Он вспомнил, как впервые в жизни держал сколопендру в руках, как её острые лапки нежно щекотали его кожу, а он, несмотря на страх, не мог остановиться. Ему было интересно, как они чувствуют мир, как они воспринимают окружающее. Это было непостижимо и завораживающе. Габриэль закрыл глаза, думая о том, как мало людей способны понять его увлечение, и вновь взял карандаш, решив больше не думать о странных сравнениях. Вместо этого он сосредоточился на том, что важно — на себе, на том, что он чувствует и чем живёт. Иногда мир кажется страшным, и всё, что в нем вызывает отвращение, может стать чем-то знакомым и успокаивающим. Феликс подошел сзади, его шаги были тихими, почти незаметными, но голос звучал обеспокоенно, словно он пытался скрыть тревогу. — Габриэль, всё хорошо? Ты не гладишь никаких зверюшек… Ты хорошо себя чувствуешь? Габриэль замер, на мгновение его взгляд пересекся с Феликсом, и в его глазах было что-то странное, неведомое, но почти… умиротворённое. Он не отвечал сразу. Вместо слов он медленно протянул руку, держа в ней сколопендру. Его пальцы осторожно обвили её тело, как будто он понимал, что держит нечто жуткое, но при этом чувствуя какой-то внутренний отклик. Феликс замер, заметив, как Габриэль нежно держит насекомое, не торопясь, как если бы оно было деликатным существом, требующим заботы и внимания. Его глаза немного расширились от удивления. — Ты серьёзно? — прошептал Феликс, не понимая, что это за странное спокойствие в Габриэле. Габриэль молчал, его лицо оставалось спокойным, почти невозмутимым. Он не был тем, кто часто делился своими мыслями, но в эти моменты, когда его взгляд упорно следил за сколопендрой, он ощущал необыкновенную гармонию, которой не испытывал нигде и никогда. Он чувствовал, как движение её тела было плавным, как её лапки едва касались его кожи. С каждым её шагом он ощущал странную связь с этим существом. Это было его личное маленькое открытие, его способ быть ближе к миру, который был непостижим для других. — Ты не боишься? — спросил Феликс, всё ещё стоя с сомнением в голосе. Габриэль тихо улыбнулся, не отвечая, и продолжил наблюдать за сколопендрой, как если бы она была его единственным миром в этот момент. Габриэль всё так же не отрываясь смотрел на сколопендру, её длинные шершавые лапки медленно двигались, ползая по его руке, и его взгляд был почти умиротворённым, но в нём было что-то ещё, что трудно было описать словами. — Мне просто жалко, — прошептал он, словно сам себе, но Феликс, стоявший рядом, вполне мог расслышать. — Остальных наверняка гладят, потому что они милые. А их, наверное, никогда не гладили… Феликс замер на мгновение. Он не мог понять, почему Габриэль вдруг заговорил так тихо и по-своему, как будто всё это было частью чего-то важного для него. Он привык видеть в нём любопытного, порой забавного человека, но сейчас Габриэль был другим. В его словах не было отчаяния, скорее — какой-то странной мягкости и сочувствия, не присущих большинству людей. — Ты хочешь, чтобы её гладили? — спросил Феликс, не совсем понимая, к чему это всё. Габриэль наконец поднял взгляд и встретился с его глазами, в которых было что-то темное, что сразу не выразить словами. Он не говорил много, но его глаза говорили сами за себя, и в этот момент Феликс понял — это не просто жалость. Это было нечто большее. Это было понимание. — Она такая… незаметная для всех. Я думаю, если её никто не тронет, она останется одинокой. Я не могу просто смотреть, как такие вещи забывают…— т Габриэль остановился на мгновение, раздумывая, как завершить мысль, которая вертелась в его голове. Он чувствовал, как лёгкая дрожь пробежала по его руке, когда карандаш коснулся страницы. Он написал, не раздумывая: Феликс никогда не ругает меня за то, что я другой. Он внимательно посмотрел на слова, прочитал их снова и снова, как будто пытаясь убедиться, что правильно выразил свою мысль. Это было так важно для него — знать, что есть кто-то, кто не осуждает за странности, за мысли, которые другие могли бы посчитать ненормальными. Феликс всегда принимал его таким, какой он есть, с его вопросами и сомнениями, с его тягой к необычным и порой пугающим вещам. Габриэль почувствовал тепло внутри, будто эта маленькая запись могла стать источником поддержки в те моменты, когда ему будет тяжело. Когда всё вокруг будет слишком громким или непонятным. Феликс вошёл в комнату, слегка поскрипывая дверной ручкой. Его голос, привычно мягкий и тёплый, пробился сквозь тишину: — Габриэль, еда готова. Габриэль поднялся с места, не спеша, словно стараясь не нарушить хрупкую атмосферу покоя, что царила в комнате. Он подошёл к Феликсу, его движения были осторожными, как будто он не хотел сделать лишний шаг, который мог бы развеять этот момент. Потом, не сказав ни слова, обнял Феликса, прижимая к себе с неожиданной решимостью. Феликс застыл, на мгновение удивлённый, но быстро принял его в объятия. Он знал, что Габриэль, несмотря на свою привычку быть замкнутым, часто делал такие жесты, когда ему нужно было чувствовать поддержку, тепло и понимание. И Феликс всегда был рядом, готовый дать ему это, не задавая лишних вопросов. В тот момент между ними не было необходимости в словах. Зонтик, тихо ступая по комнате, наблюдал за сценой, его взгляд мягкий и внимательный. Он стоял у дверей несколько секунд, не нарушая их молчания. Затем, почувствовав, что не нарушает их момента, он шагнул вперёд. — Могу я присоединиться? — спросил он, его голос был таким же спокойным, как и всегда, но в нём сквозила легкая нежность. Габриэль, услышав его, немного отстранился от Феликса, но не выпустил из своих рук его плеча. Он взглянул на Зонтика, слегка смущённый, но в то же время приятно удивлённый его предложением. Феликс, в свою очередь, слегка улыбнулся и подал жестом, приглашая Зонтика подойти поближе. Зонтик улыбнулся в ответ и, не говоря больше ни слова, аккуратно встал рядом с ними, обняв обоих, словно продолжая поддерживать ту невидимую связь, что возникла в этот момент. Они стояли втроём, тишина была уютной и теплой, а каждый из них чувствовал, что этот момент был для них чем-то важным. Когда тишина между ними стала почти осязаемой, Данте тихо вошёл в комнату. Его шаги были лёгкими, едва заметными, но всё равно Габриэль, Феликс и Зонтик почувствовали его присутствие. Он остановился на мгновение у двери, не спеша нарушать их гармонию, но взгляд его был тёплым и понимающим. — Это место ещё не занято? — спросил Данте, его голос был глубоким и спокойным, как всегда. Он посмотрел на всех троих, заметив, как они стоят рядом, в своей маленькой тишине. Феликс, глядя на Данте, чуть качнул головой и улыбнулся. — Присоединяйся, — сказал он, не сомневаясь. Габриэль тихо, но с облегчением, посмотрел на Данте, и тот, усмехнувшись, подошёл к ним. Он обнял всех троих, склонив голову в знак того, что теперь они были здесь все вместе, поддерживая друг друга без лишних слов. Зонтик, немного расправив плечи, почувствовал, как лёгкая волна спокойствия накрывает их. В комнате, наполненной молчанием и мягким светом, они оставались, не разделяя себя никакими мыслями, а просто живя в моменте, в котором каждому было важно быть рядом. Габриэль, в свою очередь, почувствовал, как что-то внутри него, что так долго было в поиске, наконец находит свое место.