Пик

Прошло несколько недель. Всё, медленно, но верно, начало возвращаться на свои места. Ромео, хоть и не скрывал свою боль, постепенно смерился с утратой. Но это не означало, что он вернулся к своему беззаботному поведению, как раньше. Он не был постоянно подавленным, не затворялся в себе. Он смеялся с шуток, встречал радостные новости с искренним удивлением, даже смотрел свою любимую мелодраму, но в его глазах было что-то другое. Это было, как постоянное напоминание. Легкий взгляд, внезапная тень на лице, когда он думал, что никто не видит. Он шутил, но иногда его смех был немного тоньше, чем раньше, как будто он знал, что в мире, помимо всего весёлого, есть и неизбежная боль. Иногда Ромео верил себя за то что он по прежнему чувствует все эмоции. В фильмах после кончины любимой главный герой по сути, затухает, как спичка а не как феникс который может возродится из собственного пепла. Ромео казалось, что кончина близкого человека должна была отразиться на нем в разы больше. Значит ли это что он просто бездушная скотина? Но Данте всегда говорил что Катя была бы рада, зная что Ромео продолжает жить, остается сильным, несмотря на всё. Ромео перестал избегать разговоров о Кате, хотя в её имени был ещё тот невыносимый, болезненный привкус утраты. Он мог говорить о ней спокойно, с чувством уважения, и, несмотря на это, по его лицу часто пробегала тень того, что он всё ещё не мог забыть. Как такое вообще можно забыть? Как забыть того, кто был рядом, чья улыбка была для него миром, который теперь исчез? Он не пытался уничтожить воспоминания, не пытался запереть их в тёмном уголке сознания. Он учился жить с этим грузом. Постепенно, по-настоящему и тихо, Ромео начинал понимать, что его жизнь не потеряла смысла из-за одной трагедии. Это не означало, что боль исчезала, но с каждым днём он становился чуть сильнее, чуточку более живым. Все замечали, как Ромео всё равно возвращается к жизни, к друзьям, к смеху, к своему вечному стремлению радовать всех вокруг. Но при этом он не забывал. И, может, это было не так плохо. Возможно, именно эти воспоминания помогали ему быть настоящим, не теряя себя в потоке времени. Все ему помогали, как могли. Это было не всегда очевидно, но в их поступках, в словах и даже в молчании была поддержка. Куромаку, со своей неизменной сдержанностью, всегда был рядом. Иногда его присутствие было лучше всяких слов. Он не заставлял Ромео говорить о своих чувствах, но его взгляд, полон понимания, всегда говорил: «Я с тобой». Фёдор молчал, но его забота была без слов — он готовил для Ромео то, что тот любил, подносил чай, сидел рядом, не требуя ничего взамен. Данте порой искал способы поднять настроение Ромео цитатами, иногда просто с ним молча сидел, но из редких моментов их общения можно было понять, что Данте верит в его восстановление. Феликс проявлял свою мягкость по-своему: через грубую, но искреннюю заботу. Зонтик был тем, кто всё время находился рядом, не вмешиваясь в личные моменты, но его взгляд не мог не показать, как он переживает за друга. Он помогал Ромео возвращаться к обычной жизни, хотя сам в глубине души понимал, как тяжело было принять эту утрату. Вару, с его жесткостью и язвительностью, стал тем, кто, несмотря на все свои демонстрации отстраненности, предоставлял Ромео пространство для восстановления. Он не произносил утешений, не обнимал, но его собственный способ поддержать друга был в том, чтобы оставить его в покое, когда тот того хотел. И иногда, без лишних слов, Вару просто присутствовал рядом, как напоминание о том, что всё будет нормально. Все они помогали Ромео разными способами, каждый по-своему, но все понимали, что важно не навязывать свою помощь, а просто быть рядом. И хотя Ромео всё ещё носил в себе тяжесть утраты, он знал, что его друзья никогда не оставят его наедине с этой болью. Многие ушли на работу. Фёдор направился в университет, где, как всегда, был поглощен своими исследованиями и лекциями. Университет стал для него не только местом знаний, но и возможностью избавиться от лишних мыслей, скрыться в бумагах и задачах, которые не оставляли времени для раздумий. Пик, как и прежде, работал барменом в местном баре. С утра было тихо, и веселых гостей было немного. Но платили ему не меньше, чем за вечерние смены, и это было уже большим плюсом. Он привык к шуму и суете вечера, но утро оказалось его моментом для раздумий. Он готовил коктейли, встречал редких клиентов и иногда за этим процессом забывался, предоставляя себе краткие минуты покоя. Всё же, работа в баре была в какой-то мере его убежищем, местом, где можно было на время забыть обо всем и не думать о том, что происходило в личной жизни. Ромео был в агентстве моды, куда устроился совсем недавно. Это была его давняя мечта, и он наконец смог осуществить её. Рабочие дни теперь прошли в мире тканей, моделей и нескончаемых съемок, где он проявлял свой вкус и стиль. Утро было напряжённым: новые проекты, обсуждения с клиентами, предложения по дизайну. Но, несмотря на всю серьёзность работы, Ромео чувствовал себя живым, наконец-то чувствуя себя на своём месте. Да, порой было трудно не думать о потере, но работа позволяла немного отвлечься, почувствовать себя частью чего-то большего. Куромаку, как и всегда, ушёл в офис. Работы было много, но он оставался спокоен и сосредоточен. Здесь, в мире цифр, бумажек и совещаний, его ум был необходим, как никогда. Он был важной частью бизнеса, и его решения часто влияли на многих. Но всё это было пустяком по сравнению с тем, что оставалось у него в душе. В конце концов, рабочие дела — это не то, что могло отвлечь его от мыслей о доме, о тех, кто оставался в его жизни. Однако это был его долг — быть примером для других, в том числе и для своих близких. Утро было тихим, и каждый из них продолжал идти своим путём. Работы, заботы и будни наполняли их дни, но в глубине души оставалась та невыразимая тяжесть, которая иногда не давала полностью отдаться новым впечатлениям. В такие моменты они чувствовали поддержку друг друга, несмотря на то, что каждый был поглощён своими делами. Габриэль проснулся первым. Он лежал в темной комнате, прислушиваясь к тихим звукам сна, которые доносились из соседних комнат. В отличие от большинства, он не был ни совой, ни жаворонком. Его биологический ритм часто играл с ним, и иногда он просыпался рано утром, а иногда мог погружаться в спячку, забывая о времени и пространстве. Но сегодня было именно утро, когда он открыл глаза, еще не чувствуя полного пробуждения, но всё равно чувствуя, что утро уже наступило. Он осторожно встал с кровати, стараясь не разбудить остальных. Шум в квартире был минимален, все остальные еще спали. Феликс, Зонтик, Вару и Данте — все они ещё были в своих мирах, поглощенные сновидениями. Габриэль взглянул на них, и в этот момент, несмотря на тишину, ощущал, как его окружает покой. Он подошел к окну, прислонившись к холодному стеклу. За окном был типичный утренний город, замедленно просыпающийся, светлеющий с каждым моментом. Габриэль вдохнул свежий воздух и чувствовал, как он наполняет его легкие. Он никогда не мог объяснить, почему именно утро приносило ему спокойствие. Возможно, потому что оно всегда оставляло ощущение новых возможностей, возможности начать заново, попытаться изменить что-то. Неожиданно в голове промелькнула мысль о том, что он, возможно, слишком часто переживает о том, что происходит вокруг. Что если, просто, он живет, не обращая внимания на эти мимолетные моменты? Он бы хотел, чтобы в его жизни было больше таких утр — тишины, покоя, ощущения того, что мир ещё не начал двигаться в бешеном ритме. Он вернулся к кровати, и взглянув на остальных, тихо выдохнул. Было трудно понять, что ему делать сейчас. Но он знал, что этот день будет таким же, как и все остальные — день, который принесет новые вопросы, заботы, радости и даже маленькие открытия. Габриэль подошел к кухонному столу, где на его привычном месте лежал его дневник. Он заметил, что последние недели его записи стали редкими, почти незаметными. Вместо длинных мыслей, подробных наблюдений и размышлений, страницы были исписаны только маленькими рисуночками. Забавными, простыми, иногда немного странными. Он не писал о переживаниях, не фиксировал события, которые происходили в жизни. Всё, что оставалось — это просто изображения. Картинки без слов. Он присел на стул и взял дневник в руки, открыв одну из последних страниц. На ней был изображен котёнок, с короткими лапками, улыбающийся, как будто обрадованный простым моментом счастья. Рядом с ним нарисован человек с длинными игловатыми волосами — это был, конечно же, он сам. Взгляд был умиротворённым, а линия улыбки немного грустной. Габриэль провел пальцем по странице, как будто проверяя, что-то важное, но не находя этого. Он задумался, возможно, всё это время просто избегал писать о том, что творилось в его жизни. Иногда нужно было сделать паузу, перед тем как снова погрузиться в море мыслей и чувств. Клон номер один сидел за столом, листая страницы своего дневника, как будто пытаясь уловить скрытые черты каждого из своих сожителей. Он всегда замечал детали, которые другие могли бы пропустить, и его записки часто становились небольшими окнами в чужие миры. Он написал имя. Пик Габриэль снова взял в руки свой дневник, вглядываясь в свои записи, как будто пытался найти ответ на вопросы, которые давно мучили его. Он продолжал писать, мысли неспешно вытекали на страницы, словно он пытался понять самого себя. Пик часто настолько тихий, что я иногда забываю о его существовании. Он был как невидимая тень, мелькавшая в углах комнаты, будто не занимал своего места в этой жизни. Габриэль знал, что Пик не из тех, кто требовал внимания, и это всегда странно ощущалось. Он не поднимал шум, не привлекал лишнего взгляда, а порой и вовсе казался прозрачным. Но это было не столько его выбором, сколько обычной привычкой. Многие тоже часто забывают про меня. Габриэль на мгновение задумался. Иногда ему казалось, что он сам стал частью фона, что его присутствие в этом доме было незаметным. Иногда чувствовал, что его голос тонет в общей массе. Порой, стоя среди них, он ощущал себя чужим — не настолько заметным, как все остальные. Но, может быть, это было ему нужно? Тишина, спокойствие, меньше внимания — ведь в конце концов, что было важнее, чем жить в своем мире, пусть и немного отдаленном от остальных? Габриэль остановился на полуслове, погруженный в свои мысли. Он снова взял в руки дневник, продолжая записывать, что приходило в голову. Тихие и серьезные Пик и Вару — это, наверное, самое жуткое в этом мире. Его мысли скользнули к этим двоим, которые были как тени. Они оба были настолько спокойными, настолько уверенными в своей тишине, что их присутствие порой становилось пугающим. Пик, всегда сдержанный, как каменная стена, и Вару, чьи резкие высказывания иногда скрывали под собой такую холодную решимость, что можно было не заметить, как он бы мог стать угрозой. Мне кажется, что они бы могли убить человека, и их бы не заподозрили. Габриэль задумался, представляя это. Тихий Пик с его бесстрастным взглядом, будто он всегда наблюдает, но ничего не говорит, и Вару, с его невыразимой ироничной улыбкой, которая скрывала гораздо больше, чем он сам показывал. Обоих было невозможно прочитать. Они были как монолиты, не поддающиеся влиянию, не интересующиеся мнением других. Это безмолвие и уравновешенность заставляли чувствовать, что их действия, если бы они захотели что-то скрыть, могли бы пройти незамеченными. Страшно думать, что они могут быть опасны. Но ещё страшнее — что ты можешь этого не заметить. Габриэль снова открыл дневник и продолжил свои записи. Вару и Пик часто дерутся. Раньше это происходило, когда они ссорились, когда их мнения не сходились, когда не могли найти общий язык. В такие моменты всё заканчивается тем, что их приходится разнимать, заставлять остановиться. Но всё изменилось. Теперь всё как будто по-другому. Теперь они просто соревнуются друг с другом, как лучшие друзья. Это странное превращение. Это как если бы их постоянные стычки стали не конфликтом, а игрой, частью их отношений. Они дерутся, но в этой борьбе нет настоящего гнева, только игра — взгляд, полный вызова, и напряжённый воздух, который они оба словно наслаждаются, предвкушая момент, когда один из них победит. Больше не нужно вмешиваться. Они уже знают, что это просто очередной этап их общения, который становится частью их ритуала. Это как странный танец, где каждый шаг просчитан, каждый момент – проверка сил, и хотя они и дерутся, но это похоже на их способ поддразнивать друг друга. Габриэль сделал ещё одну запись в своём дневнике: Пик часто смотрит документальные фильмы про древние сражения. Это его особенность. Вечно сосредоточенный, поглощённый историей, он как будто переносится в те времена. Когда он смотрит эти фильмы, его взгляд становится острым и внимательным, а каждый кадр, каждая деталь вызывают у него тихое восхищение. Как будто он не просто наблюдает за событиями, но ощущает их на себе, переживает каждое сражение, каждый момент решающего удара. Иногда кажется, что Пик сам был бы в состоянии принять участие в этих древних битвах. Не в смысле физической силы — он гораздо более спокойный и выносливый, чем агрессивный. Но в его взгляде есть что-то воинственное, что-то, что говорит о стратегическом уме и холодной решимости. Когда он смотрит эти фильмы, не всегда понятно, что его больше привлекает: сам процесс или философия, скрытая за этими сражениями. Возможно, это скорее изучение человеческой природы, как люди находят силы в самых трудных ситуациях, как строят свои империи, как становятся великими и, в конечном итоге, погибают. Но, несмотря на свою любовь к этим древним войнам, он всегда остаётся молчаливым и спокойным, как будто у него есть своё собственное понимание войны, которая не нуждается в доказательствах. Габриэль продолжал писать, погружённый в воспоминания: Пик научил меня пользоваться старым радио, которое досталось Феде от бабушки. Это было странное устройство с потрёпанными кнопками и чуть почерневшей от времени панелью. Но для Пика оно стало чем-то вроде личного артефакта, важным и дорогим. С его почти академическим подходом он показал, как правильно настраивать частоты, как искать сигнал в этом старинном хламе. Габриэль вспомнил тот момент, когда Пик пытался сохранить спокойствие, несмотря на нескончаемые вопросы, которые он задавал. Он не прерывал Габриэля, не выражал раздражения, как мог бы сделать обычно . Он просто терпеливо объяснял, объяснял и ещё раз объяснял, каждый раз с тем же серьёзным взглядом, который скрывал в себе столько невысказанных мыслей. Каждый его ответ был как часть пазла, и Габриэль, с его постоянным стремлением понять всё до мелочей, не мог остановиться. Но Пик не возражал. Он лишь молча продолжал своё объяснение, как будто эта странная старинная вещица и правда могла бы дать ответы на всё. И в какой-то момент Габриэль понял, что это не просто радио, а целая часть истории, часть того мира, к которому Пик был привязан, не раскрывая сразу всех его слоёв. Однажды Габриэль застал Пика за прослушиванием песни, столь старой, что её звучание казалось отголоском давно ушедшей эпохи. Строки в её припеве будто перешли через время, словно само время не имело значения для той философии, которую они несут. Габриэль слушал, как Пик повторяет слова:

Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать

"Руки прочь, прочь от меня!"

Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть?

Это было как будто Пик переживал каждую строчку. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькали отблески чего-то глубоко личного, почти скрытого. Он слушал, как эти слова проникают в его душу, как часть его самой сущности, которая со временем выковалась и затвердела, подобно камню, готовому отражать удары мира, не преломляясь. Для Габриэля это было как наблюдение за человеком, который слишком долго искал свои собственные границы и, возможно, уже не знал, где они заканчиваются. Строки этой песни — они как бы резонировали с тем, что Пик всегда старался показать: быть сильным — это значит быть одиноким, быть целым даже если мир не готов тебя понять. Всё, что Пик мог сделать, это не оглядываться назад, не сомневаться, не позволять уязвимости взять верх. В его мире не было места слабости, и для этого ему нужно было быть закрытым от других, как эта песня, к которой он возвращался снова и снова. Это были его внутренние мантры, его личная пропаганда, которая определяла его существование. Странное было ощущение, будто его жизнь, вся его философия, могла бы быть описана в нескольких строчках этой песни, как код, который нужно было прочитать, чтобы понять его сущность. "Ты должен быть сильным", — звучало как приговор, как закон, на который Пик был вынужден подписаться ещё в самом начале. И это не было только про физическую силу. Это было про внутреннюю силу, про неуязвимость, про способность сопротивляться любому проявлению слабости — идущему от других, идущему от самого себя. Слова не требовали объяснений; они сами всё говорили о человеке, который предпочитает выжить, чем быть понятым, который выбирает одиночество, чем опасность быть раненым. Габриэль понял, что Пик стал частью этой философии, живя по законам, которые никто другой не мог бы понять. Пик не делал это от печали, хотя никто точно не знал, что скрывается за этим действием. Он не выглядел так, будто был чем-то расстроен. Напротив, его лицо оставалось ровным, без эмоций, как всегда. Но в этом было нечто большее. Это было как ритуал, как напоминание самому себе, крик без слов, которым он укреплял свою собственную убеждённость. В этой песне не было ни тени горя, ни следа от уныния — было только холодное напоминание о том, что сила — это не вопрос выбора, а вопрос выживания. Это была не слабость, а самодисциплина, выжженная на его душе временем. Словно с каждым проигрыванием он напоминает себе: будь сильным, не позволяй никому приблизиться, не позволяй себе забыться, не будь слабым. Пик, возможно, даже не осознавал, что делает это снова и снова. Возможно, он давно забыл, почему вообще начинал слушать эту песню, но теперь она стала неотъемлемой частью его жизни — она укрепляла его, как скрытая сила, которую не стоит ослаблять. Её слова не были плачем, они были наставлением. И, возможно, это было самое важное в его мире: не позволить себе быть уязвимым, даже если это означало быть одному. Габриэль тогда задумался, глядя на Пика. Он не мог понять, что именно двигало этим человеком, почему эта песня была для него настолько важной. Быть таковым — это один из самых простых и одновременно самых сложных принципов. Это не требовало вопросов, не требовало объяснений. Он только знал, что Пик никогда не говорил о слабости, и всегда искал способы скрыть свои эмоции, словно они были чем-то постыдным. Габриэль всегда чувствовал, что Пик был не просто замкнутым человеком. Он был как стена, за которой не было ничего, кроме камней и мрака, и сам Пик не знал, как это было — быть другим. Быть открытым. Быть уязвимым. Но Габриэль знал одно: на каком-то уровне, даже самые сильные люди были нуждающимися. Им тоже нужно было ощущать, что о них заботятся, что их кто-то понимает. И вот это оставалось для него загадкой — мог ли Пик когда-нибудь допустить, чтобы кто-то вошёл в его мир, или это было просто невозможно, потому что сам Пик не верил, что есть место для других в его одиночестве. Габриэль взял ручку и, не раздумывая, записал: Пик не верит в слабость, но, возможно, он просто боится её. Он боится, что если покажет свою уязвимость, то все уйдут. Может, ему трудно понять, что не вся сила заключается в том, чтобы быть непокорённым. Иногда сила — это уметь признать, что ты не всегда можешь быть таким. Но Пик, как и все, нуждается в людях. И даже если и так то он никогда не скажет об этом вслух. Значит ли это что Пик слабый? Габриэль отложил ручку и задумался. О чем он только что написал? Это была не просто мысль, это было что-то, что он чувствовал давно, но не мог выразить. Быть с Пиком — значит быть рядом с человеком, который никогда не позволяет себе слабость, и тем не менее, эта слабость прорывается через него, как невидимый поток, скрытый за внешней бронёй. Он вспомнил, как Пик защищал всех, как он старался показывать, что для него не существует преград. Но иногда, казалось, он забывал, что даже самые сильные люди нуждаются в поддержке. И вот, может быть, он не был таким уж сильным, как хотел это показать. Габриэль не раз замечал странное увлечение Пика — увлечение, которое, казалось, противоречило всему его образу. Пик, чья агрессия и хладнокровие были всегда его визитной карточкой, вдруг показывал, что его душа способна к более тихим и глубоким переживаниям. Он любил старые фильмы. Его крайне редко увлекали современные блокбастеры с яркими эффектами и бурей эмоций. Нет, Пик предпочитал ленты, где каждый кадр был как меланхоличный аккорд, а каждый диалог — как маленькое, но важное открытие. Особое место в этом мире занимал «Бойцовский клуб». Он часто включал этот фильм, зная, что Габриэль не разделяет его любви к нему. Но Габриэль всегда оставался рядом, наблюдая, как Пик поглощает историю, как он ловит каждое слово, каждую паузу. Что-то в голосе рассказчика пленяло его. Он был тихим и размеренным, словно впитывал в себя всю тяжесть и горечь жизни, не крича, не выплёскивая, а именно «вбирая». Возможно, это было именно то, что Пик так ценил — в этом голосе, в этой тишине, была своя сила. Сила не в том, чтобы сражаться, а в том, чтобы наблюдать, быть частью чего-то большего, что от тебя не зависит, но что всё равно затягивает в свою бездну. Габриэль всегда считал, что не понимает сути фильма. Он видел в нём лишь борьбу с самим собой, но вот почему Пик так увлечён этим, он не знал. Вроде бы всё просто: уничтожь старое, чтобы построить новое. Но Пик смотрел, и глаза его были не на экране, а где-то внутри. Возможно, он искал там ответы на вопросы, которые никогда не произнесёт вслух. Слова рассказчика, его спокойствие и грусть словно резонировали с тем, что Пик прятал внутри. Это была борьба, но не такая, как принято думать. Эта борьба была не на внешнем фронте, а в самом себе. Габриэль писал, словно его рука сама по себе находила нужные слова. Он смотрел на фотографию где был восьмой и, в какой-то момент, подумал, что этот клон напоминает ему ежа. Еж — существо, которое внешне кажется неприветливым, даже агрессивным. Его шипы — словно защитный барьер, который отталкивает от себя всех, кто осмелится подойти слишком близко. Пик, как и еж, держится на расстоянии, скрываясь за стеной молчания и холодности. Но, как и у ежа, если присмотреться, за этой броней скрывается нечто более хрупкое, чем кажется на первый взгляд. Габриэль замечал, как Пик, несмотря на свою уязвимость, никогда не позволял себе слишком близко подпускать других. Он был готов отразить любое нападение, готов был быть самодостаточным, но при этом за этими шипами скрывалась своя тихая боль, свой способ быть в мире — одиночный, но искренний. И этот внутренний мир Пика был таким же колючим и неразгаданным, как и сам еж. Габриэль задумался, как часто нам, людям, приходится быть ежа, чтобы выжить, чтобы не быть сломленными. Мы строим свои колючие барьеры, защищаемся от всего, что могло бы ранить. И, возможно, Пик просто был таким, потому что был уверен, что никакая близость не принесёт ему покоя. Габриэль помнил тот момент, когда Пик, неохотно, но всё-таки держал в руках маленького ёжика в тактильном зоопарке. Пик был словно статуей, внешне неподвижный и сдержанный, его лицо не выражало ни малейшего волнения, но его глаза выдали что-то другое — почти незаметное, но достаточно явное, чтобы Габриэль это заметил. Это было похоже на мгновение, когда ты пытаешься скрыть свою уязвимость, а она, как случайно оставшийся уголок, излучает свет. Ёжик был холодным и колючим, его шипы царапали короля Пик, но восьмой не делал ни одного лишнего движения, его руки были крепко сжаты, и всё его тело было напряжено, как струна. Он был, как всегда, контролируем. Габриэль понял, что для Пика это было не просто действие, а момент борьбы с самим собой. Сдержанность, которая проявлялась в каждом его движении, была словно защитой — от всего, что могло бы повредить, от того, что могло бы войти в него слишком глубоко. Но, как и в случае с ёжиком, Габриэль заметил, что с каждым касанием Пик становился немного мягче. Колючесть, которую он так тщательно охранял, была лишь его внешним миром. Внутри он тоже чувствовал, как с каждым прикосновением с этим животным его собственная оболочка, хотя и не рушилась, но становилась чуть менее плотной. Возможно, Пик не мог позволить себе быть слабым, но в этот момент, в этом маленьком уязвимом существе, он ощущал свою внутреннюю уязвимость, на мгновение не думая о том, как его воспринимают другие. Данте стоял на пороге, его волосы ещё немного взъерошены, а глаза полусп closed. Он выглядел усталым, но добродушным, как всегда. Улыбка, едва заметная, тянулась по его губам, когда он обратился к Пику и Габриэлю. — Друг мой, — сказал он, как всегда тепло, — доброе утро. Еда готова. Данте всегда был такой — добрый, но с лёгким оттенком усталости. Казалось, что для него каждый новый день начинался с привычки заботиться, не забывая о мелочах. Габриэль взглянул на него и почувствовал, как всё в его теле расслабляется от этого простого, но искреннего жеста. Габриэль взглянул на свои записи, а затем, с лёгким вздохом, закрыл дневник. Он знал, что продолжит позже — всегда продолжал позже, когда подходил к очередной мысли. Внутренний процесс был не менее важным, чем записи на бумаге. — Закончишь свои записи позже, хорошо? — сказал Данте, прерывая его мысли. Затем он добавил, как всегда, немного шутливо: — "Еда — это лучшее утешение для ума." Габриэль улыбнулся, усмехнувшись, но не сказал ничего. Он знал, что Данте был прав. В этот момент пища и забота, которые они делили, стали для него чем-то важным. Немного уюта в этом мире, где так много всего происходило. Они направились на кухню, и Габриэль не мог не заметить, как день продолжает разворачиваться перед ним, как невидимая нить связывает моменты и людей. С каждым шагом они шли в новое утро, в которое ещё было много неизведанных просторов, но именно такие моменты — простые и привычные — оставались для него самыми важными. И на этом, как и всегда, Габриэль чувствовал, что он не один. Габриэль достал дневник, вновь открывая его на пустой странице. Он написал, не задумываясь: Пик умеет быть абсолютно одиноким, даже среди людей. Он не показывает этого, не позволяет другим увидеть. Но в глубине, я думаю, он часто сам по себе. Как если бы его мир — это место, в котором он живет, несмотря на все, что происходит вокруг. Габриэль задумался на мгновение, его взгляд зацепился за последние слова, и, не заметив, как время прошло, он тихо закрыл дневник.