Глава 102. Нити

Деревня Литтлфорд утонула в тумане. Серая пелена стлалась над крышами, превращала улицы в призрачные коридоры. Кингсли шёл по мощённой дорожке, обходя лужи, и чувствовал, как холод пробирается сквозь пальто. Ноябрь в Британии был безжалостным — сырым, промозглым, таким, что не хотелось выходить из дома. Но у него не было такой роскоши. Он остановился перед маленьким домиком на окраине. Покосившийся забор, облупившаяся краска на ставнях, заросший сорняками сад. Дом выглядел так, будто о нём забыли, и он медленно умирал от этого забвения. Кингсли поднялся на крыльцо. Доски жалобно скрипнули под весом. Он постучал. Ответа не последовало. Он подождал, постучал снова, уже настойчивее. Изнутри раздался невнятный гортанный бубнёж, потом грохот, будто кто-то споткнулся о мебель и едва не упал. Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти. Небритый, с красными воспалёнными глазами и помятой одеждой, от которой несло потом и алкоголем. В руке он сжимал бутылку огневиски — наполовину пустую. Он окинул Кингсли мутным взглядом и гнусаво процедил: — Чего тебе?! Кингсли молча достал значок из кармана и показал. — Мистер Хэтфилд. Можно войти? Мужчина фыркнул, но посторонился, пропуская его внутрь. Кингсли переступил порог и едва не поморщился. Воздух в доме был спёртым, тяжёлым. Повсюду валялся мусор — пустые бутылки, обёртки от еды, какие-то газеты. Стол завален грязной посудой. Пол не мыт, судя по всему, месяцами. Хэтфилд тяжело опустился на стул у обеденного стола, не выпуская бутылку из рук. — Зачем пришёл? — спросил он, и в его голосе звучала едва сдерживаемая злость. — Зачем ворошить дела спустя почти два года? Кингсли сел напротив. Посмотрел на мужчину — на его осунувшееся лицо, на дрожащие руки, на пустоту в глазах. — Потому что я считаю, что дело закрыли преждевременно. Хэтфилд хмыкнул — коротко и зло. — Вот как? А те твои коллеги думали иначе. Сказали, что всё ясно. Что это «Ею сделанный выбор под алкогольным опьянением». — Он плеснул огневиски в горло прямо из бутылки. — Закрыли дело и забыли. — Я с этим также не согласен, — спокойно ответил Кингсли. Мужчина посмотрел на него долгим взглядом. Потом отвёл глаза. — Моя дочь не могла наложить на себя руки, — выдавил он. — Она… у неё были проблемы. В любовных делах. Да. Но всё было не так плохо. Не настолько. Он снова приложился к бутылке. Кингсли видел, как жидкость быстро убывает. — И не пила она, — продолжил Хэтфилд, и голос его стал жёстче. — Как там говорили полицаи. Не пила. Понимаешь? Он поднял на Кингсли взгляд — красный, налитый кровью, но в нём горело что-то отчаянное. Мольба. Потребность, чтобы ему поверили. Кингсли просто смотрел на то как опустошается бутылка с огневиски. — Не смотри так, — огрызнулся мужчина. — Я может и пил… Пью. Но она была хорошей девочкой. Видя, что из меня вышло, сама ни разу не притронулась к алкоголю. Ни разу. Даже когда было тяжело. И не могла она, в ее то… Он замолчал, махнув рукой, не договорив. — Но эти полицаи, — его внезапно накрыла волна ярости, — проигнорировали все мои слова! Голос сорвался. Руки затряслись. Он с силой швырнул бутылку об стену. Стекло разлетелось вдребезги. Остатки огневиски растеклись по грязному полу, въедаясь в щели между досками. Кингсли даже не вздрогнул. Мужчина спрятал лицо в ладонях, оперевшись локтями о стол. Его плечи задрожали. Кингсли просто сидел, глядя на безутешного отца, на разбитую бутылку, на осколки стекла, блестевшие в тусклом свете из окна. Потом вынул палочку и взмахнул ею. Осколки поползли друг к другу, сливаясь, срастаясь. Через мгновение бутылка была целой. Янтарная жидкость, уже из запасов Кингсли, заполнила её до прежнего уровня, будто ничего не произошло. Кингсли встал, взял бутылку и подошёл к шкафу. Открыл — внутри стояли запыленные стаканы. Он достал два, вернулся к столу и сел. Взмахнул палочкой снова. Стаканы очистились, заблестели. Он налил в оба — щедро, не жалея. Плеск жидкости о стекло заставил Хэтфилда оторвать руки от лица. Он поднял заплаканные глаза и уставился на протянутый стакан. — За Натали, — просто произнёс Кингсли и выпил, не чокаясь. Мужчина смотрел на него несколько секунд — непонимающе. Потом что-то дрогнуло в его лице. Он смахнул слёзы тыльной стороной ладони, взял стакан и тоже выпил — одним глотком, жадно. Поставил стакан на стол. Вытер рот. Посмотрел на Кингсли. И заговорил.

***

Он рассказывал долго. Отвечал на вопросы — сбивчиво, но честно. И Кингсли слушал, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. — Да, я был против её отношений с маглом, — признался Хэтфилд, налив себе ещё. — Когда узнал о них. Натали была молодой. Она занималась домом ещё со времён, когда её мать померла. Мы всегда были вместе. Я знал, что она решит когда-нибудь выйти замуж и покинуть дом. Но думал — выберет кого-то поблизости. Из деревни. А не магла с той стороны. Он замолчал, вращая стакан в руках. — Я хотел как лучше. Как бы она жила там? Среди незнакомцев? Среди не-магов? Ей было бы тяжело. Кингсли слышал его слова. Но слышал и другое — то, что было сказано между строк. Контроль. Прикрытый заботой, но всё равно контроль. Он бросил взгляд на дом. Грязь. Запустение. Всё это вероятно началось после смерти Натали. До того дочь, поддерживала порядок. Готовила. Убирала. Заботилась об отце. А он просто не хотел расставаться с этой помощью. С обязанностями, которые когда-то были на его жене, а потом перелегли на дочь. Мужчина продолжил, и Кингсли заметил, как в него будто вливается энергия. Воспоминания оживляли его. — Когда я узнал о её выборе, я бушевал, — признался он. — Орал. Запрещал. Но она была в меня характером. Бушевала так же. Ей было всё равно на моё мнение. Она стояла на своём. Хотела выйти за него замуж. Он осекся. Энергия схлынула так же быстро, как и пришла. Мужчина осел на стуле, будто из него выпустили воздух. — Твои коллеги сказали что это было причиной… То, что я запрещал. Он постарался взять себя в руки чтобы голос не дрожал. — Но она бы не пошла на этот шаг, — прохрипел он. — у нее был характер, да и меня она не так уж боялась, скорее я ее. — он хмыкнул — Поэтому она не закончила бы всё, тем более так, как говорят полицаи. Напившись. Повесившись. Она бы не… Он запнулся, не договорив. Кингсли знал о том что хотел сказать мужчина, он прочитал это в деле, и потому закончил за него: — Потому что она была беременна. Хэтфилд кивнул. Снова закрыл лицо руками. Кингсли ждал, давая ему время. Когда мужчина успокоился, он задал последние вопросы. И узнал ещё одну деталь — ту, которая заставила его насторожиться. — Её палочку так и не нашли, — сказал Хэтфилд глухо. — И серёжки. Любимые. В форме капелек. Она их никогда не снимала.

***

Когда он вышел из дома, то остановился на крыльце и вздохнул. Туман стал ещё гуще. Деревня почти скрылась в молочной пелене. Кингсли достал блокнот и открыл его, пролистывая записи. Натали Хэтфилд. Двадцать три года. Встречалась с маглом. Беременна. Найдена повешенной. В крови — алкоголь. Но отец уверен — она не пила. Пропавшая палочка. Он перелистнул страницу. Ещё одна жертва. Полукровка с жабрами. Работал рыбаком в магловском мире. Использовал свои способности, чтобы находить косяки рыбы. Хорошо зарабатывал. Утонул в реке. В крови — алкоголь. Пропавшая палочка. Следующая страница. Столяр. Создавал мебель с помощью магии. Продавал маглам. Погиб от несчастного случая на производстве, пока был один. В крови — алкоголь. Пропавшая палочка. Дальше. Работник Министерства. Выступал за права маглов. Покончил с собой, выбросившись из окна. В крови — алкоголь. Пропавшая палочка. Были и другие дела. Кингсли закрыл блокнот и сжал его в руке. Связь была. Он видел её. Чувствовал. Все жертвы — разные. Разного возраста. Разного достатка. Жили в отдалении друг от друга. Ничего общего. Кроме двух вещей. Первое — все они так или иначе были связаны с маглами. Работали с ними. Жили среди них. Защищали их права. Любили их. И все погибли при «несчастных обстоятельствах». Или «покончили с собой». Большой процент — под алкогольным опьянением. Но Кингсли проверял дела один за другим. И видел несоответствия. Содержание алкоголя в крови часто отличалось от того, сколько находили в желудке. Словно алкоголь не успевал попасть в кровь до смерти. Словно его заливали в жертв специально. Почти в последний момент. Жертв выбирали из-за их связи с маглами? Это была месть? Ненависть? Нетерпимость? И второе — исчезнувшие палочки. Их воровали? Зачем? Кингсли потёр переносицу. Голова гудела от недосыпа. Кому нужны чужие палочки? Тем, у кого их нет. Например – осуждённым преступникам. После тяжких преступлений их палочки уничтожали. Если преступление было не слишком тяжким — выдавали палочки с отслеживанием заклинаний. Любое подозрительное действие и за ними приходили снова. Может, кто-то из них?.. Кингсли покачал головой. Это только предположение. Нужны доказательства. Ему пришлось потратить месяцы, чтобы обнаружить эти зацепки. Многие дела действительно оказались несчастными случаями. Трагическими, но случайными. Но были и дела со многими совпадениями. А ещё… он замечал сходства с делами на магловской стороне. Жертвы там тоже были разными. Их, казалось, ничего не связывало. Но если ему удалось найти нити здесь, может, такие же нити связывали жертв и там? Просто нужно было понять — какие. Кингсли убрал блокнот в карман и посмотрел на часы. Пора возвращаться. Он трансгрессировал.

***

В Министерство нельзя было трансгрессировать напрямую. Только через специальные камины или главный вход. Кингсли материализовался в переулке неподалёку от входа — там, где его появление не бросилось бы в глаза маглам. Он вышел на улицу, поправляя пальто, и замер. Неподалёку стоял знакомый. Это был господин консультант. А рядом с ним стояла девушка. Симпатичная кудрявая брюнетка среднего роста. Она старалась держаться к Воландеморту как можно ближе, почти прижималась к нему. Кингсли нахмурился. Лицо женщины показалось знакомым. Возможно, они учились в Хогвартсе в одно и то же время. Работница Министерства? Или просто провожает его? Может, жена или невеста? Хотя… Кингсли не помнил ни брачных меток на запястьях консультанта, ни популярных сейчас среди магов колец на безымянных пальцах, что было новым модным веянием от мира маглов. Он посмотрел на женщину. В её глазах светилась любовь — не прикрытая, почти отчаянная. Но на лице Воландеморта он не увидел тех же эмоций. Тот даже не улыбался, пока что-то говорил ей. Лицо было спокойным. Но… пустым. Мужчина заметил Кингсли и поднял руку в приветствии. Девушка, увидев это, остановилась и не стала подходить. Просто осталась стоять в стороне, наблюдая. Консультант шагнул к Кингсли. — Мистер Бруствер, — поздоровался он. — Как дела? Кингсли хотел спросить о девушке. Кто она? Он был уверен, что видел её раньше. Но не успел открыть рот, как Воландеморт продолжил: — Как расследования? — Он внимательно посмотрел на Кингсли. — Вижу, вы отдаёте им всего себя. Судя по вашему виду. Кингсли невольно усмехнулся. Вероятно в глаза бросалась его усталость. — Работы много. — Вижу, — Воландеморт кивнул. — Прибыли с задания? — Нет. Отлучался по личному делу. Консультант в свою очередь выглядел безупречно. Ни следа усталости. Ни складочки на костюме. Ни единого торчащего волоска из прически. Кингсли задумался: интересно, куда бы мог поехать консультант по личному делу? Но тут же отмахнулся от мысли. У него не было времени думать о таких вещах. В голове всплыло воспоминание о целой тележке непросмотренных дел в отделе. — Хмм, — задумчиво протянул Воландеморт. Потом улыбнулся. — Удачи на работе. — Вы не пойдёте со мной? — спросил Кингсли. — Нет. У меня тоже есть личное дело. Он кивнул на прощание и развернулся, возвращаясь к женщине. Кингсли пошёл к зданию Министерства. И по дороге почувствовал странное ощущение — будто он забыл то что хотел спросить. Будто мысль была, но куда-то провалилась. Была похоронена среди вороха других мыслей. Это было странно. Обычно он мало о чём забывал. Но сейчас… сейчас голова гудела от усталости. Наверное, поэтому.

***

День сменялся днём. Кингсли ходил на новые пепелища. Читал старые дела. Опрашивал свидетелей. Собирал доказательства по крупицам. Он постоянно был занят. Не высыпался. Много работал. В отделе все удивлялись, как он ещё держится на ногах. Подолгу не возвращался домой, оставаясь в офисе. — Это потому что он самый молодой из нас, — подшучивал Маркус, его рыжеватый коллега. — В своё время и я месяцами не покидал отдел. — Это потому что твоя бывшая жена тебя в очередной раз выгнала из дома, и тебе негде было жить, — парировал кто-то из коллег. Маркус ухмыльнулся. — И где здесь слово неправды? Я же и правда не возвращался. Кингсли усмехнулся, слушая их перепалку, и вернулся к делам. За это время он успел расспросить ещё нескольких человек из закрытых дел. И только утвердился в своей догадке. Связь была.

***

В один из дней он всё-таки вернулся домой. Три недели он там не появлялся. Три недели практически жил в офисе, перебиваясь неглубоким сном в комнате отдыха, умываясь заклинаниями и переодеваясь в запасную форму из шкафчика. Маркус шутил, что скоро Кингсли врастёт в своё рабочее кресло и станет частью отдела. Навсегда. Едва переступив порог квартиры, Кингсли поморщился. Воздух был спёртым, тяжёлым. Он достал палочку и взмахнул ею: — Терхео! Пыль взметнулась в воздух — целые облака серой взвеси, что висели в воздухе. Она закрутилась, засверкала в тусклом свете из окна и исчезла, подчиняясь заклинанию. Кингсли прошёл дальше, оглядываясь. Квартира выглядела запущенной. Грязь на полу, которую не убирали неделями. Паутина в углах — тонкая, почти незаметная, но всё же там. Беспорядок повсюду — книги, сваленные стопками на столе, одежда, небрежно брошенная на спинку стула, посуда в раковине. Что бы сказала его семья, если бы узнала, в каких условиях он живёт? Кингсли усмехнулся, представив лицо матери. Она бы пришла в ужас. Потом разозлилась. Потом устроила бы ему разнос на полчаса — о том, как она воспитывала его не для того, чтобы он жил как дикарь. Его семья приучила его к порядку. К тому, чтобы он всегда выглядел безукоризненно — и жил так же. Мать была строгой в этом вопросе. Она заставляла детей делать всё своими руками — убирать, готовить, стирать, следить за собой. Это было редкостью среди чистокровных семей, где домовые эльфы или заклинания делали всю работу. Но мать считала, что это портит характер. Делает людей ленивыми, избалованными, неспособными позаботиться о себе. «Вы должны уметь выжить сами, — говорила она. — Без магии. Без помощи. Потому что никогда не знаешь, когда она может понадобиться, эта способность.» И Кингсли был благодарен ей за это. Действительно благодарен. Но сейчас… сейчас у него просто не было времени на порядок. Он прошёл в ванную. Посмотрел в зеркало и едва узнал себя. Синяки под глазами стали уже привычными — тёмные, глубокие, словно кто-то размазал пальцами чернила под кожей. Щетина проступала на щеках и подбородке, делая его лицо жёстче, старше. Глаза покраснели от недосыпа. Он сходил в душ, а после вернулся к зеркалу. Кингсли достал бритву — обычную, не магическую, старомодную и включил воду. Намылил лицо. Приложил лезвие к коже и начал медленно, методично сбривать щетину. Для него это был ритуал. Пока он был в отделе, использовал магию для бытовых вещей и личной гигиены. Взмах палочки — и лицо чистое, гладкое. Удобно. Эффективно. Но дома… дома он скучал по этому. По тому, чтобы делать что-то своими руками. Чувствовать прохладу воды на коже. Ощущать скольжение лезвия. Видеть результат своих действий. Магия была удобной. Спору нет. Но она не давала того ощущения чистоты, какое давали простые, немагические действия. Словно магия работала только на поверхности, а внутри всё равно оставалась какая-то грязь, какой-то осадок. Он закончил бриться, умылся холодной водой и вытер лицо полотенцем. Чуть лучше. Одевшись в чистую одежду, Кингсли вышел из ванной, чувствуя себя хотя бы немного человеком, а не ходячим зомби, и направился в гостиную. И тут же споткнулся о что-то большое, лежащее прямо посреди пола. Сверток. — Мерлинова борода! — вырвалось у него. Он не сдержался. И продолжил ругаться красочно и от души, используя несколько особенно острых выражений, которые выучил ещё в Хогвартсе от старшекурсников. Дома он мог позволить себе это. В отделе он старался создать образ ответственного, взрослого и безукоризненного работника. Говорил размеренно, вежливо, официально. Тщательно скрывал свою любовь к острым словцам и едкому сарказму. Пока получалось. Коллеги считали его серьёзным, сосредоточенным, профессиональным. Хотя бы дома он мог расслабиться и быть собой. — Кхм-кхм. Ему пришлось сделать усилие, чтобы не подпрыгнуть на месте и не выхватить палочку. Он повернул голову и уставился на источник звука. Вещательный шар на столике горел синим цветом — мягким, пульсирующим, словно живым. Звонили родители. Кингсли прикрыл глаза и вздохнул. Конечно. Конечно же они услышали его ругань. Конечно. Из шара материализовалась проекция. Его мать. Высокая, стройная женщина с тёмной кожей и строгими, но любящими глазами. Волосы уложены в аккуратные косы, украшенные золотыми нитями и бусинами. На шее — ожерелье из янтаря, семейная реликвия. На запястьях — тонкие браслеты, что обычно позвякивали при каждом движении. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое Кингсли знал с детства. Смесь любви, разочарования и твёрдой решимости отчитать провинившегося сына. — Кингсли Бруствер.— произнесла она, и в её голосе звучали нотки, от которых даже взрослый сын невольно съёжился. — Привет, мама, — слабо ответил он. — Не нужно говорить мне «привет, мама», — она поджала губы. — Я слышала, какие словечки ты там произносил. Стоило нам оставить тебя одного в этой стране, как ты понабрался всякого. Кингсли виновато потупился, чувствуя себя двенадцатилетним мальчишкой, которого поймали на воровстве печенья с кухни. Женщина вздохнула — долго, устало, с таким отчаянием, будто её сын совершил нечто непоправимое и посмотрела на него внимательнее. Её глаза сузились. — Ты исхудал, — констатировала она, и в её голосе прорвалось беспокойство. — Кингсли, когда ты последний раз нормально ел? Спал? Ты выглядишь ужасно. Он попытался отшутиться: — А ты, кажется, всё моложе и моложе. И не скажешь, что ты мать пятерых детей. Она фыркнула, но уголки губ дрогнули в подобии улыбки — мимолётной, быстрой, но всё же улыбки. — Лесть не спасёт тебя от нотаций, — предупредила она. — Я и не надеялся, — честно признался Кингсли. Мать покачала головой и принялась за монолог. Долгий, страстный, полный материнского беспокойства и упрёков. Она говорила о том, что не нужно было слушать его отца и дядю. Что нужно было забрать Кингсли с собой в Замбию, когда они уезжали. Что она должна была настоять. Плюнуть на все эти разговоры о «самостоятельности» и «взрослении» и просто забрать сына. Или отказаться от предложения с работы отца. Остаться в Британии всей семьёй. Кингсли вставлял только «да, мама» и «нет, мама». Наконец он не выдержал и перебил её: — Отцу предложили быть послом, мама. Это была огромная честь. Огромная возможность. Было бы глупо отказываться. Мать вздохнула — снова, ещё тяжелее. — Честь. Возможность. — Она покачала головой. — А что насчёт тебя? Ты бы мог поехать с нами. — Я не мог бросить учёбу, — возразил Кингсли твёрдо. — Я уже был в выпускных классах. Переезд означал бы смену школы, смену преподавателей, смену программы. Оценки могли ухудшиться, пока я привыкал бы к новому материалу. А это сыграло бы плохую роль в моих итоговых экзаменах и последующем поступлении на службу к… — Знаю, знаю, — перебила мать с нескрываемым раздражением. — Твои мракобесы. — Мракоборцы, — автоматически поправил он. — Как их можно назвать иначе, если они совершенно не отпускают моего сына домой?! — возмутилась она, и голос её повысился. — Я уже две недели пытаюсь с тобой связаться! Две недели! Ничего! Совы возвращаются обратно, вещательный шар не отвечает, письма не доходят! Мне даже пришлось просить твоего дядю Аурелиуса зайти к тебе лично. Проверить, не лежит ли труп моего любимого сына где-то в гостиной, разлагаясь в одиночестве! Дядя Аурелиус жил в Лондоне. У него был запасной ключ от квартиры Кингсли — на случай экстренных ситуаций. Мама говорила это с такой драматичностью, что Кингсли даже не мог вставить слова что авроры тут не причем и его загоняло ОМП. Тут взгляд Кингсли упал на сверток, о который споткнулся, и спросил осторожно: — Это дядя оставил? — Да, — подтвердила мать, — Он принёс посылку, которую я отправила. Почтовые совы постоянно утыкались в твоё закрытое окно. — Прости, мам, — сказал он. — Я просто… работы было много. Я не следил за временем. — Не следил, — повторила она с горечью. — Конечно. Кингсли посмотрел на сверток с подозрением. — Так что там? — спросил он, но всё же подошёл и начал развязывать верёвки. Женщина помолчала, наблюдая за ним, а потом заговорила — и тон её изменился. Стал серьёзным. Обеспокоенным. — Я не так давно посещала местных ведуний, — начала она медленно. Кингсли застыл, замерев с верёвкой в руках. О нет. Только не это. Его мама любила посещать ведуний. Даже обожала. Это было её хобби, её страстью, её способом познания мира. Причём она ходила не только к магам. Особое удовольствие ей доставляло ходить к ведуньям магловского происхождения — тем, у кого не было ни капли магии, кто полагался только на интуицию, карты, звёзды, травы. Она уверяла, что иногда эти женщины давали куда лучший, куда более точный прогноз, чем расплывчатые, туманные предсказания их коллег с магической стороны. В Замбии таких ведуний было предостаточно. Целые деревни, где жили провидицы, знахарки, шаманки. И мать посещала их всех. — И что они сказали? — осторожно спросил Кингсли, уже предчувствуя ответ. Мать посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Они все — все до одной — предсказали что-то плохое, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Разные женщины, в разных деревнях, разными методами. Но все говорили одно. В Великобритании будет происходить что-то плохое и опасное в ближайшем будущем. Что-то тёмное. Что-то страшное. Она сделала паузу, и Кингсли увидел, как её руки сжались в кулаки. — А ещё, — продолжила она, и голос дрогнул, — они сказали, что именно тебя преследует змей. Большой. Ядовитый. И он пытается забраться тебе под кожу. Она произнесла это с таким волнением, с такой убеждённостью, что Кингсли почувствовал мурашки по спине. Он знал, что мать серьёзна. Абсолютно серьёзна. Это не была истерика. Не преувеличение. Она действительно напугана. Кингсли уже открыл рот, собираясь сказать, что не намерен уезжать в Замбию, несмотря на все её страхи и предсказания. Что у него здесь работа. Дело. Люди, которых нужно защищать. Но женщина его удивила. — Я знала, что ты не согласишься вернуться, — сказала она, и в её голосе прозвучала печаль. — Ты упрямый. Как отец. Как все в нашей семье. Когда берётесь за что-то, не отпускаете, пока не доведёте до конца. Она вздохнула. — Поэтому я приобрела кое-что для твоей сохранности. — Пауза. — И для моего спокойствия. Она указала на сверток. — Открывай. Кингсли послушно развернул ткань и заглянул внутрь. Первым делом достал статуэтку. И едва не выронил её. На ней было три головы. Лица грубо вырезаны из дерева. Выглядела статуэтка… жутко. — Страж Трёх Ликов, — объяснила мать. — Одно лицо смотрит вперёд — на врагов. Второе — внутрь, на разум владельца. Третье — назад, на духов прошлого. — Мама… — Не перебивай. Это защита от вселения, одержимости, проникновения в сознание. Любое заклинание контроля сначала застревает в среднем лице. Кингсли посмотрел на статуэтку. — И что мне с ней делать? — Держи в доме. А лучше на работе, раз дома ты не появляешься. Кингсли подумал о том, что не хотел бы тащить это на работу. Маркус точно не упустит возможность пошутить. Но вслух сказал только: — Хорошо. Он поставил статуэтку в гостиной. — Лучше бы рядом с кроватью, — заметила мать. — Не хочу каждый раз ночью пугаться, когда её вижу, — ответил Кингсли. Он полез дальше в сверток и достал маленькую фигурку что могла поместиться в руке. Безротая. С огромными ушами. Внутри была полость. — Немой Слушатель, — продолжила мать. — Поглощает шёпот духов, проклятия, ментальные наводки. Если фигурка трескается — значит, она приняла удар за тебя. Носи его с собой в мешочке. Каждый день проверяй. Если потрескается – закопай. Нужные травы, которые нужно класть внутрь, я положила отдельно. Она посмотрела на него строго. Ее сын не выглядел особо довольным. — Это не шутки, Кингсли. Я прослежу за тем, чтобы ты носил эти вещи на себе. Он ей поверил и потому кивнул и полез дальше. Достал браслет. Кривоватый. Из плетёных кожаных ремешков. С узлами. Кингсли улыбнулся узнавая почерк. — Это младшие сплели? — Да, Эмили и Ровена, специально для тебя — подтвердила мать. Он умилился и сразу надел браслет на запястье. — Нужно было сказать, что все артефакты дело рук твоих сестёр, и ты бы пользовался ими как миленький, — пробурчала мать. Кингсли усмехнулся. — Даже мои сёстры не способны сотворить такое… кхм… творчество. У них не хватит воображения. — Браслет Узлов, — объяснила мать, игнорируя его шутку. — Каждый узел — отдельная защита. От сглаза. От зависти. От проклятий. От навязчивых мыслей. Если узел сам развязался — защита сработала. Кингсли кивнул, разглядывая браслет. И наконец достал последний предмет. Это было ожерелье. Он замер. Амулет был ему знаком. Он хранился у них поколениями. «Глаз Предков». Круглый диск. С вырезанным глазом без зрачка. Инкрустирован раковинами каури. — Мама… — выдохнул он. — Ты серьёзно? — Не удивляйся так, — ответила она. — Ты думал, я не серьёзно? Меня очень напугали слова ведуний. Кингсли понял, что мать действительно напугана. Он надел амулет и спрятал под кофту. — Духи рода будут следить за тобой, — сказала мать тихо. — Предупредят об опасности через сны. Усилят интуицию. Сделают разум менее податливым для чужого проникновения и контроля. Возможно, Империо не отпугнёт. Но хотя бы заглушит и ты поймешь что с тобой происходит. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Береги себя. Следи за окружением. Носи амулеты на себе. Не снимая. Она прищурилась смотря на сына. — Пообещай мне. — Обещаю, мама. Заряд шара начал заканчиваться. Проекция замерцала. — Люблю тебя, сынок, — сказала мать, а потом добавила.— Мы все тебя любим и скучаем. — И я вас. Связь прервалась. Кингсли остался стоять в тишине квартиры, сжимая амулет под кофтой. Часть его хотела посмеяться над суевериями. Но другая часть — та, что выросла в семье, где уважали традиции, чувствовала благодарность.

***

На следующий день он прибыл на очередной вызов. Экстренный. Обычно они приезжали, когда уже было поздно. Когда дом превращался в пепел, а от жертв не оставалось ничего, даже костей. Магический огонь был беспощаден. Он пожирал всё — плоть, кровь, улики, надежды на справедливость. Но в этот раз, на удивление, удалось прибыть вовремя. Один из их сотрудников, что патрулировал неподалёку, заметил дым. Сумел вовремя погасить пламя и вызвать подмогу. Дом ещё стоял. Не весь — часть сгорела, обугленные стены торчали как сломанные зубы, крыша провалилась с одной стороны. Но большая часть уцелела. Кингсли и его коллеги, едва переместившись на место, сразу побежали внутрь. Сердце стучало в ушах. Может, хоть кто-то выжил. Может, успели. Но едва переступив порог, они поняли — было уже поздно. Люди внутри были мертвы. Кингсли застыл на пороге гостиной, и на мгновение ему показалось, что воздух стал слишком густым, слишком тяжёлым, чтобы дышать. Перед ним лежали тела. Всю семью убили. Отец. Мать. Двое детей — мальчик лет десяти и девочка, совсем маленькая, лет пяти, не больше. Их пытали. Кингсли видел следы Круциатуса — искажённые лица, застывшие в гримасах боли, скрюченные пальцы, будто они пытались вцепиться во что-то несуществующее, чтобы удержаться, выжить, вырваться из этого кошмара. На телах — резаные раны. Глубокие. Множественные. Кто-то использовал Диффиндо. Или что-то похуже. Кровь въелась в ковёр, в стены, в пол. Её было слишком много. Кингсли чувствовал, как внутри что-то сжимается в тугой узел. Он видел смерть раньше. Но это… это было другое. Это была не просто смерть. Это была агония. Мучительная. Их не просто убили. Их уничтожали. Медленно. Он услышал позывы к рвоте позади себя и обернулся. Один из сотрудников — Дэниел, кажется, стоял бледный как полотно, прижимая руку ко рту. Его трясло. Он попятился к выходу, едва сдерживаясь, чтобы не вывернуть прямо здесь. — Выйди, — тихо сказал Кингсли. — Подыши. Дэниел кивнул и выскочил на улицу. Через секунду оттуда донеслись звуки рвоты. Кингсли вернул взгляд к телам. Раньше они не видели тел. Раньше магический огонь уничтожал всё — превращал плоть в пепел, кости в прах. Они приезжали на руины и собирали остатки видений, если повезёт. Но тела… тел никогда не оставалось. Потому они не могли понять, насколько всё плохо. Но сейчас… сейчас картина открылась во всей своей ужасающей полноте. Кингсли сжал кулаки. Внутри клокотала ярость и ужас. Кто бы ни делал это, они были больными. Садистами. Монстрами. — О Мерлин, — прошептал кто-то позади. Голос дрогнул. Кингсли обернулся. Томас, обычно уставший, безинициативный коллега, стоял у дверного проёма, глядя на девочку. Его лицо было словно каменным, но руки сжимались и разжимались, будто он пытался удержать себя от того, чтобы не выпустить магию наружу и не разнести всё вокруг. — У меня дочь того же возраста, — выдавил Томас сквозь зубы. — Того же… мерлинова борода… Он отвернулся, прикрыв лицо ладонью. Консультант был уже на месте. Кингсли заметил его силуэт в углу комнаты. Воландеморт стоял, склонившись над одним из тел, и методично проверял остатки заклинаний. Его движения были точными, профессиональными. Лицо — абсолютно бесстрастным. Кингсли почувствовал странное ощущение, глядя на него. Все вокруг были потрясены. Кто-то еле сдерживался, чтобы не разрыдаться. Кто-то стискивал зубы так сильно, что скулы побелели. Кто-то выбежал наружу, не в силах смотреть на это. А консультант… консультант был спокоен. Словно смотрел на неодушевлённые объекты. На данные для анализа. Кингсли не мог понять, то ли это признак невероятной выдержки и профессионализма, то ли… что-то ещё. Что-то тревожное. — Круциатус, — произнёс Воландеморт, не поднимая взгляда. — Минимум пять раз на каждого. Диффиндо. Сангвифрагиум. Оссикрукс. — Он выпрямился и повернулся к остальным. — Кто-то получал удовольствие от процесса. Несколько сотрудников ОМП поморщились. Кто-то выругался сквозь зубы. Лорейн, обычно невозмутимая, отвернулась, сжав губы в тонкую линию. — Звери, — процедил кто-то. — Хуже зверей, — добавил другой голос. Кингсли молча кивнул. Наконец они прибыли достаточно быстро, чтобы остатки заклинаний сохранились. Не уничтоженные магическим огнём. Это было маленькое, горькое утешение. Но хоть что-то. Они принялись за работу. Собирали анализы. Фиксировали данные. Снимали отпечатки заклинаний. Пока Лорейн проводила магический анализ, склонившись над телами с набором зелий и артефактов, Кингсли решил осмотреться в доме. Нужно было описать всё подозрительное. Зафиксировать детали. Дом был небольшим. Среднестатистическим. Обычная семья. Ничего кричащего. Ничего особенного. Простая мебель. Фотографии на стенах — счастливые лица, улыбки, объятия. Жизнь, которой больше не было. Кингсли ходил по комнатам, стараясь не смотреть слишком долго на детали. На игрушки, разбросанные по полу детской. На недочитанную книгу на тумбочке. На чашку чая, что так и осталась стоять на кухонном столе, остывшая, нетронутая. Когда-то эти комнаты были полны жизни. Смеха. Тепла. Теперь они остались пустыми. Мёртвыми. Кингсли ничего особенного не нашёл. Никаких зацепок. Никаких следов борьбы. Нападающие ворвались внезапно. Семья не успела даже сопротивляться. Томас окликнул его от входа: — Бруствер, проверь следы вокруг дома. Может, хоть там что-то найдём. Кингсли кивнул и вышел на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, и он жадно вдохнул. Лёгкие словно обожгло после спёртой, пропитанной смертью атмосферы дома и запаха гари. Он обошёл двор. Осматривал землю. Траву. Кусты. И вдруг замер. Он обнаружил следы. Но с ними были и следы которые до этого ему не попадались. Следы лап. Большие. Звериные. Отпечатки когтей глубоко вдавились в землю. Это был не зверь.. а оборотень. Кингсли присел на корточки, разглядывая отпечатки. Он выпрямился и вернулся к коллегам. — Там следы, — сказал он. — Лап. Скорее всего оборотень был здесь. Реакция была мгновенной и яростной. — Ну конечно же! — выругался один из коллег, с силой ударив кулаком по стене. — Куда же без этих тварей! — Чего ещё ожидать от чудовищ! — подхватил другой, и в его голосе была такая злость, что слова будто обжигали воздух. — Не зря их считают вне закона! — добавил третий. — Само их существование — угроза! Голоса наслаивались друг на друга. Кингсли видел, как коллеги сжимают кулаки, стискивают зубы, как их лица краснеют от ярости. Они нашли на кого вылить злость. Кто-то сплюнул на пол. Кто-то выругался так грязно, что даже Кингсли, привычный к острым словцам, поморщился. Злость была понятной. Оправданной. Оборотни действительно были изгоями общества. Их боялись. Их ненавидели. Считали опасными, неконтролируемыми, ведомыми своими инстинктами. Но Кингсли слушал этот хор возмущения и хмурился. Он вспоминал то, что знал об оборотнях. В форме волка они нечувствительны к прямой магии. Заклинания отскакивали от них, словно от щита. Но они могли чуять магию — своим обострённым нюхом. Различали магов от маглов по запаху. Были сильными, выносливыми, смертельно опасными. И, по общему мнению, ненавидели магов. За притеснения. За дискриминацию. За то, что их считали недолюдьми. А тут… тут оборотень в группировке. Работает сообща с магами. Убивает вместе с ними. Это было странно. Очень странно. Кингсли задумался. Не везде они находили следы. Часто их стирали. Тщательно. Профессионально. И только сейчас — впервые — они обнаружили следы лап. Почему? Ошибка? Спешка? Или… Кингсли покачал головой. Слишком рано делать выводы. Он прошёлся вокруг дома в поисках других следов или улик. И вдруг его взгляд зацепился за что-то, лежащее на земле рядом с домом. Метла. Маленькая. Явно детская. Кингсли подошёл ближе и присел на корточки, разглядывая её. Метла была старой, потёртой, но всё же целой. Он поднял руку над ней и тихо произнёс: — Вверх. Метла дёрнулась и взлетела, послушно укладываясь в его ладонь. Кингсли замер, сжимая древко. Что делает волшебная детская метла для малышей во дворе магловской семьи? Он поднялся и посмотрел на дом. Потом снова на метлу. Семья была обычной. Они уже проверяли данные. Никаких магов. Так откуда метла? Ему на ум пришла идея. Смутная. Неоформленная. Но она зацепилась и не отпускала. Он не знал, насколько она была правильной. Может, он просто повернут на этой связи. Может, видит нити там, где их нет. Но его никак не отпускала мысль. Все эти дела. Все эти жертвы. Магловские семьи. Магические семьи со связями с маглами. Что если… Кингсли задумчиво потрогал амулет на шее, что был скрыт под мантией. «Глаз Предков» был тёплым под пальцами. Мать говорила, что он усиливает интуицию. И сейчас интуиция кричала ему, что он на верном пути. Да. Ему нужно проверить одну идею.