Глава 5. «Никогда не разговаривайте с неизвестными»

… так кто ж ты, наконец?

— Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

— Гете «Фауст».

      Ночная Москва завораживала. Тишина окутывала каждый уголок: улицы, переулки, проспекты и площади. Машины изредка проносились по дорогам, и гул их двигателей еще некоторое время отражался от стен зданий. По пути редко-редко встречались жители и туристы. Столица ежедневно вымирала, как только стрелка часов переваливала за полночь. Это было органично и естественно и беспрерывно повторялось на протяжении всего года, многих лет и десятилетий.       Городская пустота эпизодически нарушалась. Так было и в этот раз. Причем сегодняшнее нарушение перекрывало все вместе взятые по абсурдности и неповторимости ситуации.       Встретить изрядно пьяную, с заплетающимися ногами и глупой улыбкой девушку, идущую по набережной Москвы-реки и чудом не свалившуюся в нее, — вполне непримечательный случай. Увидеть рядом с ней дьявола — из ряда вон выходящий и повторяющийся лишь один раз в несколько веков.       Из ряда вон выходило абсолютно все: ее заразительный смех, слышимый, казалось, на другом берегу реки; то, как похолодевшие руки цеплялись за предплечье свободной руки Воланда, поскольку вторая с самого выхода из Грибоедова стала «вешалкой» для девичьих туфель и сумки; неоднозначная дьявольская улыбка, не слезающая с его лица весь вечер, усиливающаяся, когда Ася говорила что-то смешное и глупое, и угасающая, когда мелодичный голос ведал печальные вести.       — Каково жить в Москве, говорите? — повторила она и, задумавшись, в сотый, если не в тысячный раз, чуть не разбила колени об асфальт, благо спасение, предугадывающее ее действия, в прямом смысле вновь оказалось под рукой. — Как и везде. Работа, дом, работа. И так всю жизнь.       Воланд не представлял, как можно провести и так короткое существование в подобном виде. Ему, дьяволу, порой не хватало времени на то, чтобы узнать, изучить и увидеть все, что есть на свете, и все, что душе угодно. А чего ожидать от крохотного человека, которому в лучшем случае отложено шесть-десять десятилетий? А ведь это только полбеды. Остальная половина заключается в том, что человек внезапно смертен. О каком откладывании может идти речь, когда он не знает, что произойдет с ним через секунду? Все чаще дьявола посещали мысли: быть может, именно поэтому люди гонятся за деньгами и выгодой, чтобы жить здесь и сейчас свою лучшую жизнь?..       — И среди этой набивающей оскомину повседневности нужно найти смысл жизни. А есть ли смысл в этом смысле? Зачем находить его, если все всё равно умрем?.. — эхо отчаяния просквозило в реплике Аси. — В этом плане вам хорошо. Вы же бессмертный. Всегда знаете, что впереди еще много времени, можете уверенно строить планы и попробовать все. Хотя…       Чужие, несвойственные зависть, боль, сомнения закрались в разум Воланда, и что-то слабо пошатнулось внутри него. Это были самые жуткие чувства, которые ему когда-либо приходилось испытывать. Это был отчаянный крик. Это был человеческий рев. Это были проявления сущности человека.       За столько веков существования, что он иногда сам забывал, сколько времени находился в пространстве, дьявол насмотрелся на многое. Воланд видел зарождение живого на Земле и появление первых людей; образование и падение империй; первые войны и миры. Видел разных людей: первобытных и современных; религиозных и атеистов; добрых и злых; «чудовищ» и «ангелов».       Ася не была для него удивительной. Такая же, как и миллиарды людей до нее и после. Ничем не примечательная, серая и пустая. Однако в Советской Москве тридцатых годов она казалась необычной. Смелость, вера в Бога и дьявола, независимость. Государство не имело для нее никакого значения, равно как и политика, цензура, репрессии. Глупость или отчаяние?.. Четкий ответ терялся в недрах разума, но, несмотря на это, девушка стала одной-единственной, к кому у Воланда на фоне всеобщей безрадостной картины проснулась жалость. Ее сущность не видела присущей некоторым дикости, не гналась за деньгами, хотя нуждалась в них как никто другой, занималась любимым делом для души, а не ради выгоды, и творила наперекор голосу власти. Ася была чужой в нынешней Москве и всем Советском Союзе и, наверное, самой отчаянной. Ведь редко человек, имеющий все, бросается в такие крайности…       — Вы можете уйти со мной, — вдруг выдал Воланд неожиданно даже для самого себя, и девушка медленно — так же, как ее мыслительный процесс под воздействием алкоголя, — остановилась.       Глупая улыбка слетела с девичьего лица, затем появилась обратно, и в конце концов Ася нервно рассмеялась.       — В ад?.. — она смахнула выступившие от безудержного смеха слезы.       Выражение лица дьявола оставалось непроницаемым. Это предложение — одно из немногих за всю долгую жизнь — было вполне себе серьезным и исходящим от самой души, если таковая у него, конечно, имелась. Воланду и вправду стало жалко девушку, лишенную обычных человеческих радостей с самого детства, а впереди ее также не ожидало ничего хорошего… Ее существование и было адом, а не то, куда он ее приглашал. Будучи бессмертной, Ася смогла бы осуществить все мечты, прожить каждое мгновение так, как хотелось ей, и достойно проводить каждый день, а не скитаться по мрачным улицам, жить в коммуналке и работать за сущие копейки в театре.       — Ну не в рай же. — Стальной голос прервал нарушающий ночную тишину хохот.       — Там мне точно нет места. — Выдохнула девушка и устремила вполне себе осмысленный взгляд за спину Воланда — на смиренную Москву-реку, легкие волны которой напоминали расплавленный металл, пустую набережную и с перебоем работающий фонарь.       — Я не хочу потерять вкус жизни. Хочу радоваться и плакать, находить и терять, жить и в один день умереть. Это будет лучше, чем знать, что впереди бесконечность, которая рано или поздно надоест. Вам ведь уже надоела, я права?       Воланд отвел глаза. Иногда казалось, будто они поменялись местами и правителем ада стала женщина, которая читала мысли простого смертного. Ему действительно надоело. Именно поэтому занятий, отпусков и знакомств стало больше, лишь бы хоть как-то занять нескончаемое для него время. От одного слова «бесконечность» тошнота поднималась к горлу. Воланд уже давно не видел в ней ничего положительного, только скитания по миру, наблюдение за расцветом и угасанием жизней и изменениями природы.       — Может быть, в моем будущем и будет хоть что-то хорошее… — на грани безнадежности и мечтания произнесла Ася.       «Не будет», — пронеслось в голове Воланда, однако он не озвучил беспросветную мысль. Вся ее жизнь лежала перед ним как на ладони. Дьявол знал все: что будет с ней через день, месяц и год; когда она обретет мнимое счастье и беспроглядное разочарование в жизни; когда настанет последняя секунда ее пребывания на планете. И в увиденном им крылось чудовищно мало благодати…       — Мне пора… — тихо протянул он, почти шепнул, и этот шепот был больше простого звука: в нем крылась обреченность, ведь дьявол не мог спасти одну-единственную достойную жизнь — спасение не имеет смысла, когда тонущий хочет уйти на дно.       Их взгляды тотчас столкнулись. Глаза в глаза — голубые в зелено-карие, молодые в многолетние, безэмоциональные в вечно безжизненные. Воланд прощался — и это было однозначно понятно обоим.       Внутри Аси боролись тоска и надежда. За эти дни она успела привыкнуть к нему и даже испытать большую слабость, однако симпатия оставалась на прежнем уровне и неспешно стремилась к нулю: хозяйка осознавала, что никакого будущего у них нет и быть не может. В сердце колотилась благодарность, заводящая орган раз за разом, когда девушка видела Воланда. Он дал ей надежду. Теперь Ася стала частью Союза Писателей, могла получать за любимое дело деньги и хоть что-то представлять из себя в необъятной Москве. Жизнь налаживалась. Появлялся какой-никакой смысл вставать по утрам, возвращаться домой, смотреть на слепящее глаза солнце, улыбаться соседям, благодарить за очередной день, когда она еще не погребена в сырой земле. Воланд не был Богом, но и не был дьяволом. Дьявол не мог принести в человеческую жизнь счастье. Дьявол не мог сделать что-то хорошее. Дьявол не имел на это права.       Но сделал.       Впервые за последнее время совершил что-то положительное, прежде чем скрыться за вратами ада и не покидать тьму долгое время. Зло наполняло его, давало жизненные силы. Доброта же отнимала не только их, но и, возможно, часть фантомной души.       Воланд напоследок взглянул в светлые, наполненные переживанием и одновременно верой в лучшее глаза и уже почти развернулся, чтобы потонуть во мраке одного из ближайших переулков, как человеческое тепло накрыло его, словно тайфун.       Ася обняла дьявола. Скажи кому — не поверит. В происходящее не верил и сам представитель ада. Он не знал, что такое объятия, и веками не испытывал подобного.       Воланда никто и никогда не обнимал.       Этот человек был чересчур смелым. Сильнее, чем он подозревал. И от этого интерес просыпался вновь. Ее душа явно не принадлежала серой Москве и безнадежному Советскому Союзу. Ее душа плавала за пределами этой умирающей планеты. Ее душа должна встретить его вновь, за пределами земли и галактик. Может быть, тогда что-то и получится?..       Дьявол не заметил, как резко похолодевшие ладони опустились на девичью спину, покрытую мурашками не то от ночной прохлады, не то от его прикосновения. Мысли были заняты только одним: он мог предпринять последнюю попытку спасти ее.       — Уезжайте из страны, — прохрипел Воланд и добавил едва слышно: — Грядет война.       Ася, мгновенно став каменным изваянием, сглотнула тяжелую, вязкую слюну. Холод, прогоняемый теплом дьявола, облепил ее тело, сгустил кровь и сломал кости. Надежда разбилась вдребезги, и осколки воткнулись в сердце. Воланд наверняка почувствовал это и неосознанно чуть крепче прижал ее к себе.       — Когда?.. — прерывистое дыхание обдало его шею.       — У вас есть пять земных лет. — Мягкий голос превратился в незыблемую сталь — вдруг она смогла бы отпугнуть бесстрашного человека?              Девушка же вцепилась в него крепче прежнего. Будто стоило отпустить дьявола, и пала бы столица, разрушилась страна и тотчас началась война.       — Спасибо вам… — девичий голос сошел на нет, обзор начала застилать предательская мутная пелена слез, и Ася зажмурила веки. — Спасибо… Вдруг… когда-нибудь еще раз встретимся…       — Это не то, о чем нужно мечтать. — Воланд насмешливо улыбнулся, все-таки отступил на полшага и вкрадчиво повторил: — Пять лет.       Быть может, это была последняя возможность продлить девичью жизнь перед тем, как она трагически закончится в окопах самой разрушительной и кровопролитной войны двадцатого века.       Девушка слабо кивнула. Разноцветные глаза исчезли. Перед обзором плясала удаляющаяся вглубь ночной темноты спина. Слух разразил глухой стук ударов трости об асфальт, которого еще недавно она панически боялась и который теперь желала услышать хоть жалкий раз за грядущую жизнь.       Совсем скоро все исчезло. Пропал черный силуэт, пропало и эхо в переулке…       Растерев тушь по векам, Ася, глубоко вздохнув, повернулась всем телом к Москве-реке. Все было неизменно: пустая набережная, мерные волны, разбивающиеся об ограждения, неизменная тишина. На небе расцвела красная, кровавая луна.       Не отрываясь от редкого природного зрелища, девушка побрела в сторону дома, еще не зная, что на столе родной коммуналки ее ждала сожженная рукопись. В голове же зарождались идеи для новых глав книги, складывались предложения, добавлялись слова. Ася раз за разом повторяла только что придуманное название первой части: «Никогда не разговаривайте с неизвестными»…       Он был дьяволом. Дьяволом, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.