Ночной дожор

Осознание ошибки настигло Эндрю в половине четвертого утра, когда предательское урчание желудка нарушило ночную тишину. Книга была интересной, кровать мягкой, но голод взял верх. Живот настойчиво требовал еды. — Ты куда? — раздался сонный голос Аарона с соседней кровати, стоило Эндрю подняться. — Пожрать, сейчас вернусь, спи. Аарон послушно затих, и Эндрю бесшумно, словно тень, двинулся на кухню. За время жизни в этой семье он досконально изучил каждый скрип половиц и каждый шорох стен. Свет включать не было необходимости, привыкшие к темноте глаза прекрасно ориентировались в полумраке, освещенном лунным светом из окон. Эндрю уже открыл дверцу холодильника, когда за спиной раздалось неуверенное покашливание. Он на автомате схватил силиконовую поварешку и обернулся. В тусклом свете ночника стоял смущенный Хэви. — Слушай, а молоко не достанешь? — тихо спросил он. — Подходи, юный падаван, — прошептал Эндрю, поманив его поварешкой, — твое падение будет моим восхождением к ситхам! — А почему ты за Ассаж? — прошептал Хэви, тут же схватив шумовку, — она же женщина. — Не хочешь быть Энакином? — приподнял бровь Эндрю. — Хочу! — Тогда сражайся! И они скрестили кухонную утварь. Силикон приглушал звуки, но звуки ударов все равно разносились в ночной тишине. Словно два рыцаря, они кружились в боевом танце, то сходясь, то расходясь. Тем временем из темноты доносились шепотки: — Делись крекерами! — Неа, они мои. — Я твоя мать, делись! — Неа, не моя. — Тогда, ты, отдай! — Ну мам! Хэви, ловко парируя выпады, наконец добрался до холодильника и победно схватил пакет молока. В этот момент на кухне вспыхнул яркий свет. — Что здесь происходит? — раздался недовольный голос Глэма. Он стоял посреди прохода в своей черной шелковой пижаме и шапочке для волос, на его лице застыло выражение крайнего недовольства, а сонные глаза едва открывались. Вики, стоявшая у стены с Аароном и Ди, нервно сглотнула и попыталась вернуть пачку крекеров сыну. Ди усмехнулся, скрестив руки на груди. Эндрю и Хэви застыли в боевых стойках, словно статуи, один с поварешкой и недоеденным бутербродом, другой с шумовкой и пакетом молока. Все взгляды были прикованы к Глэму. — Я спрашиваю еще раз… — начал Глэм, но Эндрю, словно очнувшись, отложил поварешку и, салютуя бутербродом, произнес: — Ночной дожор. Семейный. И, сунув половину бутерброда в рот, проскользнул мимо Глэма в свою комнату. Следом за ним, едва сдерживая смех, проскользнул близнец.