Часть 1

Октябрь 1912 года, Петербург. Российская империя Петербург в октябре — это сырые мостовые, жёлтые фонари и нескончаемая толчея на Невском. Кареты и извозчики снуют между редких автомобилей, дамы в модных шляпках проходят мимо студентов в поношенных сюртуках. Город живёт своей жизнью, но что-то в нём дрожит, как туго натянутая струна. Пожелтевший листик откололся от ветки и, подхваченный ветром, полетел над улицами Петербурга. На миг показалось, что его судьба предрешена — упасть на землю и стать частью кучи мусора, что лежала неподалёку. Метла дворника уже приближалась, решая участь листа, как вдруг новый порыв ветра поднял его вверх, даруя ещё одно мгновение свободы. Покружив над мостовой, лист влетел в окно дома на улице Репина, мягко опускаясь на плечо молодому человеку, который его даже не заметил. — Вот почему, господа, — голос Александра Федоровича Керенского прозвучал с особой силой, — государство наше российское должно сбросить с себя оковы царизма, что долгое время удерживают свободу мысли русского человека! Он сделал паузу, взял стакан с водой и сделал глоток, наблюдая за реакцией аудитории. В зале собралось не больше пятнадцати человек, в основном студенты и молодые интеллигенты. Керенский чувствовал себя великолепно — речь, которую он готовил несколько дней, прозвучала даже лучше, чем он ожидал. На нём был хорошо сшитый, но немного поношенный тёмный костюм — не роскошный, но подобранный с той аккуратностью, что выдают в человеке привычку к публичным выступлениям. Белоснежная сорочка контрастировала с узким галстуком, затянутым чуть туже, чем требовала обстановка — словно отголосок напряжённого дня, полного споров и речей. Жилетка, некогда новая, слегка потеряла свежесть, но сидела плотно, подчёркивая худощавость фигуры. — Браво! — один из молодых студентов вскочил и захлопал в ладоши. Постепенно к нему присоединились остальные, наполняя зал гулкими аплодисментами. Алексей Оболенский тоже встал и начал хлопать, но делал это скорее из вежливости. Он внимательно всматривался в лицо Керенского, пытаясь разглядеть скрытый смысл за словами о свободе и прогрессе. Но перед ним стоял уверенный в себе человек с ясным, почти обольстительным взглядом. «Неужели он действительно так верит в свои идеалы?» — мелькнула мысль у Алексея. Тем не менее, речь произвела впечатление. Керенский казался ему человеком, способным изменить Россию. Пусть их взгляды и не совпадали полностью, но с такими людьми можно было работать на благо отечества. Алексей подошёл к Павлу Николаевичу Милюкову, который как раз беседовал с оратором. Милюков заметил его приближение и, с добродушной улыбкой, обратился к Керенскому: — Александр Федорович, позвольте представить: Алексей Оболенский, сын Никиты Сергеевича Оболенского Керенский неожиданно улыбнулся, протянув руку. Алексей почувствовал крепкое рукопожатие, которое совсем не вязалось с худощавостью адвоката. — Весьма рад познакомиться с одним из потомков декабристов. Кажется, ваш прадед, Андрей Оболенский, был одним из тех, кто вывел гвардейский экипаж на Сенатскую площадь? Честь иметь перед собой потомка таких героев! — Честь служить России, — сдержанно ответил Алексей, стараясь скрыть легкое смущение от столь открытого признания. Милюков одобрительно кивнул, поправив пенсне. — Господа, пройдёмте к буфету, заодно познакомитесь ближе. Буфет был уставлен разнообразными закусками: пирожки с мясом и капустой, балык, ломтики сыра и вяленой колбасы. Алексей украдкой огляделся, не решаясь начать разговор. Он ощущал лёгкое волнение — слишком уж сильное впечатление произвёл на него этот худощавый адвокат с крепким рукопожатием. — Итак, — первым нарушил молчание Керенский, наливая себе чаю, — значит, потомок декабриста? В наши времена такая родословная может быть как благословением, так и бременем. Алексей встретился с его взглядом, в котором мелькнул интерес. — Это обязывает, Александр Федорович. Обязывает мыслить не только о своей судьбе, но и о судьбе России. Керенский одобрительно кивнул: — Так рассуждает человек чести. И, надеюсь, сторонник прогресса? — Безусловно. Но прогресса в рамках порядка, — Алексей постарался сказать это спокойно, но почувствовал, как напряглись плечи. Он понимал, что Керенский проверяет его, словно выверяя каждый ответ на весах своих убеждений. — Порядок — дело важное, — Керенский взял бутерброд с икрой и слегка улыбнулся. — Но не бывает порядка без свободы. Иначе это уже не порядок, а тирания. — Свобода без порядка — это анархия, —парировал Алексей. — Россия уже переживала смуту, когда каждый хотел своей свободы. Мне кажется, что сегодня важно найти равновесие. — А вы, батенька, мыслите как государственник, — усмехнулся Керенский, но в его глазах блеснуло одобрение. — Это хорошо. Таким людям и предстоит строить новую Россию. Разговор прервал Милюков, который подошёл с бокалом вина: — Ну что, господа, надеюсь, уже нашли общий язык? Керенский отступил на шаг, словно уступая Алексею место в кругу единомышленников — О, более чем. Я рад видеть, что в нашем движении есть люди, которые умеют не только слушать, но и мыслить. Алексей почувствовал, как что-то внутри него отозвалось теплом. Эта встреча оказалась для него гораздо важнее, чем он предполагал. — Я польщён, Александр Федорович, — Алексей склонил голову. — Надеюсь, наше общение продолжится. — Без сомнений, — Керенский протянул ему руку ещё раз, и Алексей крепко пожал её, ощущая, как крепнет невидимая нить, связывающая их судьбы. За окном Петербург оставался таким же холодным и мрачным, но теперь в душе Алексея зажглась искорка надежды. Может, с такими людьми, как Керенский, действительно можно изменить Россию.

***

Накинув пальто, Алексей в последний раз взглянул в зеркало, висящее в коридоре. Улыбнувшись своему отражению, он застегнул верхнюю пуговицу и уже направился к двери. Как вдруг, его остановил знакомый голос. — Алексей Никитич, вы уже уходите? — Милюков, появившийся в коридоре, улыбнулся и протянул руку для прощального рукопожатия. Алексей тут же пожал его руку, улыбнувшись в ответ. — Павел Николаевич, вы ведь знаете моего отца. Я и так получу за то, что просто посетил столь чудное мероприятие. А если задержусь, то получу вдвойне. — Алексей мягко покачал головой, мысленно представляя возможные последствия. Милюков, не сводя улыбки, снял очки и взглянул на него с добродушным интересом. — Знаю, Алексей Никитич. Поэтому не буду вас долго задерживать. Как вам Александр Фёдорович? — Его голос приобрел оттенок любопытства. Алексей задумался на мгновение, подбирая слова, и наконец ответил, не скрывая лёгкой задумчивости. — Идеалист. Искренне верит в свою некую, едва объяснимую роль. Иногда кажется, что он считает себя чуть ли не Наполеоном. Трудно точно охарактеризовать. С ним можно работать, но если ему дать полную власть — это может обернуться большой бедой. Впрочем, несмотря на свою идеалистичность, для эсера он производит на первый взгляд довольно положительное впечатление. — Алексей чуть прищурился, стараясь взвесить всё, что сказал. Милюков кивнул, его глаза сверкнули удовлетворённым светом. — И как вы думаете, партия кадетов сможет с ним работать? — продолжил он, почти как бы не ожидая ответа, но всё же надеясь на дальнейшую беседу. Алексей, взявшись за дверную ручку, ещё немного помедлил, подбирая ответ. — Если, конечно, он будет представлять более умеренную часть эсеров, тогда, возможно, да. Но если он начнёт заигрывать с радикалами, которые вместо порядка предпочитают анархию, то не думаю, что получится. Слишком большие риски. — Алексей взглянул на Милюкова, не скрывая своей осторожности в оценках. Милюков вновь кивнул, на его лице отразилась лёгкая улыбка удовлетворения. Он снова надел очки, как будто подводя итог разговору. — Благодарю вас за столь ясное и информативное мнение. Честь имею. Алексей открыл дверь, улыбнувшись в ответ. — Честь имею Выйдя из парадной, Алексей почувствовал, как на его лицо сразу же ударил холодный, пронизывающий ветер, словно сам город приветствовал его своей суровой осенью. Сдержанный, но всё-таки крепкий порыв, с хрустом проносившийся между утёсов домов, зловеще напоминал, что зима вот-вот стукнется в двери Петербурга. Усмехнувшись, Алексей подумал, что такими темпами снег в столице, возможно, выпадет уже в конце октября. Ветер, как бы не желая его отпускать, нещадно срывал с деревьев последние жёлтые и багровые листья, которые, обдавшись холодом, ложились в перемешку с грязью, создавая унылый, но всё же характерный для этого времени года пейзаж. Он пошёл вдоль Невского, медленно пробираясь по выложенной булыжником улице. Серые, угрюмые фасады домов, по-прежнему величественные, несмотря на многолетнюю усталость, тянулись вверх, словно пытаясь побороть унылое небо. Утренний туман, не рассосавшийся до конца, плыл в воздухе, сливаясь с дымом из труб, образуя тяжёлую атмосферу, привычную для северной столицы. Вдали слышались звуки проезжающих извозчиков, жалобный стук копыт по мостовой, редкие свистки извозчиков, идущих за углы домов, где скрывались лавки, киоски с бумагой и перьями. Мимо проходили студенты, не спеша, с прижатыми к туловищу портфелями и книгами, женщины в тёмных платьях с прищуренными взглядами, пытаясь спрятаться от ветра, и даже зазывалы, не замечая холода, пытающиеся привлечь внимание прохожих к магазинам с их товарами. Всё вокруг было уставшим, как будто город сам поглощал свои ресурсы, не желая отпускать их. И всё-таки, несмотря на мгновенный мрак и холод, в Петербурге была своя жизнь, свой характер. Алексей, не спеша, дошёл до угла Малой Садовой, где мостик перекидывался через канал. Погладив рукой воротник пальто, он остановился, взглянув на мутное, в то время почти застойное, отражение Невы. За мостом тянулись многочисленные домики с небольшими балконами, из которых, как всегда, извергались облачка дыма, указывающие на присутствие жизни в этих по-своему уютных жилищах. Туманные горизонты, лишь еле видимые, казались несуществующими, словно очертания другого мира. Петербург, этот тяжёлый, древний город с неудачными попытками уйти от своей северной судьбы, всегда был словно разделён на два мира — один тихий и рассудительный, а другой, бурный, как великая река, вечно бушующий, искрящийся и не дающий покоя. Алексей почувствовал это сегодня особенно сильно, стоя на мостике, чувствуя на себе как тяжело дышит город, словно каждый его кирпич, каждый камень в дорожке шепчет о грядущих переменах. Продолжая свой путь по улицам, он с любопытством поглядывал на знакомые дома, на старые скамейки в парках, в которых ещё сохранился дух тех времён, когда здесь сидели философы и поэты, обсуждая будущее империи, её судьбу. Но что-то изменилось. Алексей знал это, он чувствовал, как что-то неуловимо меняет город, его людей, заставляя их всё быстрее двигаться вперёд. Идя по знакомой улице, Алексей заметил Гаврилу Степаныча, местного дворника. Старый он, конечно, был, сгорбленный годами работы, но по-прежнему крепкий, как старый дуб, который и буря не свалит. Одет Гаврила Степаныч был в потёртую серую шинель, которую, казалось, носил с тех самых пор, как поступил на службу. Шинель была заштопана в нескольких местах грубыми стежками, местами протёрлась до тонкой ткани, но, несмотря на это, всё ещё держала форму, укрывая старика от пронизывающего ветра. На голове красовалась поношенная меховая шапка, давно потерявшая свой первоначальный лоск. Её мех сбился в колтуны, местами вытерся так, что проглядывала подкладка, но старик упрямо носил её, словно трофей, заслуженный годами труда. Из-под шапки выбивались редкие седые волосы, небрежно падая на высокий лоб. Шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи, выглядел как вещь, которую сам Гаврила Степаныч мог связать долгими зимними вечерами, сидя в своей холодной каморке. Он был слишком длинным, концы его неуклюже свисали на грудь, почти закрывая обветренные пуговицы шинели. —Привет, Гаврил! Как ты? Смотрю, весь в работе? — Алексей по-доброму улыбнулся, глядя на старого дворника. — А, вашбродь, как иначе-то? Осень нынче вон какая красивая, листьев красивых тоже вон сколько, аж жалко их потом в топку бросать, — ответил Гаврила Степаныч, ведя метлой по мостовой. — Да, осень и правда нынче красивая, — согласился Алексей, наклоняясь и поднимая один из ярко-жёлтых листков. Он покрутил его в пальцах, разглядывая прожилки, точно рисованные тонкой кистью, и задумался о чём-то своём, глядя на этот последний привет уходящего тепла. — Вашбродь, передайте, пожалуйста, вашему батюшке, что у парадной чисто и вокруг неё тоже. Как он и велел, — голос Гаврилы Степаныча вырвал Алексея из задумчивости. — А? Да-да, хорошо, передам. Спасибо, Гаврил. Анна занесёт продукты и жалование, — ответил он, всё ещё крутя листок в пальцах. Гаврила по-доброму улыбнулся, слегка поклонился и вновь принялся мести листья, а Алексей хотел вернуться к своим мыслям, как вдруг издалека донёсся приглушённый женский крик. Алексей насторожился, мгновенно напрягшись. — Ты тоже слышал? — обернулся он к Гавриле. Дворник слабо кивнул, с тревогой глядя в сторону переулка. Алексей аккуратно двинулся вперёд, стараясь ступать бесшумно. Гаврила последовал за ним, озираясь по сторонам, словно опасаясь, что из теней выскочит кто-то ещё. Подойдя к углу дома, Алексей выглянул в переулок. Узкая улочка тонула в серых сумерках, отбрасывая длинные тени на булыжную мостовую. У дальней стены, где тускло светился грязный фонарь, Алексей увидел сцену, от которой у него похолодело внутри. Мужчина в замызганной рабочей одежде прижал к стене молодую девушку. Нож блеснул в его руке, холодное лезвие было поднесено к её бледной шее. Другой рукой он рвано дёргал кожаную сумку, а девушка, несмотря на угрозу, не отпускала её, упрямо сцепив пальцы на кожаном ремешке. — Чего встал? Живо за городовым! А лучше за двумя! — прошипел Алексей, стараясь не повышать голоса. Гаврила испуганно кивнул и кинулся прочь, его сапоги гулко стучали по мостовой. Алексей же обернулся к переулку, и взяв камень крепче сжал в руке. Он согнулся, пытаясь оставаться в тени, и начал осторожно подбираться к нападавшему. Фёдор сильнее надавил ножом, чувствуя, как тонкая кожа под лезвием дрожит. Ему нравилось это чувство — власть, страх в глазах жертвы, осознание, что её жизнь зависит только от его воли. Он жадно всматривался в лицо девушки: широко раскрытые серые глаза, сжатые губы, рваное дыхание. Но что это? Взгляд, полный ненависти? Она не умоляла, не плакала, а смотрела прямо в глаза, с каким-то вызовом. — Боишься меня? Правильно, бойся, как мы, трудовой народ, боимся ваших собак, что именуются казаками. Так и вы бойтесь нашего гнева… — Фёдор говорил тихо, почти шёпотом, но в каждом слове сквозила злоба. — Знаешь, такие куклы, как ты, ой как симпатичны. Будь уверена, после нашей победы тебе найдётся местечко в бараках на человек тридцать. Послужишь ты нашему трудовому народу. Он резко отпустил ремень сумки и грязной рукой схватил девушку за талию, пальцы жёстко вдавились в мягкую ткань её пальто. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но Фёдор был сильнее. Он ухмыльнулся, наблюдая, как её глаза вспыхнули яростью. — Отдай лучше сумочку по добру, по здорову, а иначе… Он резко опустил руку ниже пояса, грубо сжав её бедро. Девушка вздрогнула, испуганно выдохнула, но так и не выпустила ремешок из пальцев. Её руки дрожали, но хватка оставалась мёртвой. Это начало раздражать Фёдора. Он с ненавистью глянул ей в лицо. — Упрямая дрянь… Думаешь, кто-то придёт на помощь? Никто. Всё вам с рук сходило, всё вам дозволено, но не сегодня, — он говорил с такой яростью, что даже его голос дрогнул. В этот момент что-то тяжёлое с силой ударило его в затылок. Фёдор пошатнулся, перед глазами замелькали яркие пятна. Он выронил нож, который со звоном упал на мостовую. Обернувшись, он увидел молодого человека в чёрном пальто, в руке которого был зажат окровавленный камень. Алексей стоял в боевой стойке или как минимум пытался всё же в отличии от его брата Константина Алексей даже драк толковых в жизни не имел, его лицо застыло в маске решительности защитить девушку. Он шагнул вперёд, бросив камень в сторону, и сжал кулаки. — Пошёл вон животное, — его голос звучал решительно и полный агрессии не любил он таких людей ой как не любил. — Иначе я тебя здесь же и закопаю. Фёдор пошатнулся, оглянулся на девушку, которая всё ещё держала сумку, и зло сплюнул на землю. Он наклонился, поднял нож, и на мгновение в его глазах мелькнуло желание напасть. Но, оценив решительность в глазах Алексея, он передумал. — Ещё встретимся, господин благодетель, — процедил Фёдор, пятясь назад. — Зря ты студентик влез, ой зря! Помяни моё слово, после нашей победы я тебя первым повешу на этом же столбе будь уверен! Он развернулся и бросился прочь по тёмному переулку, скрывшись в глубокой тени домов. Алексей подождал, пока его шаги окончательно не затихнут, и только тогда повернулся к девушке. Она всё ещё дрожала, вцепившись в сумку, но глаза её были сухими и полными ненависти. — Всё в порядке. Он ушёл, — мягко сказал Алексей, подходя ближе. — Вы ранены? Девушка мотнула головой, не отводя от него напряжённого взгляда. — Благодарю вас, — наконец произнесла она, её голос был тихим, но твёрдым. — Я думала… думала, что он… Она не договорила, но Алексей всё понял. Он хотел было предложить проводить её, но в этот момент в переулок вбежал городовой с дубинкой в руках, за ним плёлся запыхавшийся Гаврила Степаныч. — Что тут произошло?! Кто кричал?! — гаркнул городовой, окидывая взглядом Алексея и девушку. Алексей глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотившееся сердце, и обернулся к городовому. — Нападение. Грабитель убежал. Нужно прочесать окрестности. Вскоре, закончив отвечать на вопросы городовых, которых тут стало порядком больше, Алексей развернулся к девушке, которая потерянно поглаживала свою шею на месте, где Фёдор держал нож. Недолго думая, он подошёл к ней и слегка прокашлялся, выбивая её из потока мыслей. — Надеюсь, это, простите за выражение, животное, кроме угроз, вас никак не тронуло? — спросил Алексей, внимательно рассматривая лицо девушки и отмечая её красивые черты, а также глубокие голубые глаза. Девушка медленно подняла голову, взглянув в глаза Алексею. От этого взгляда у него что-то щёлкнуло в груди, появилось необъяснимое приятное чувство, которое расползлось теплом. — Нет, всё в порядке... Просто не думала, что мой первый день в Петербурге будет таким... Простите, — произнесла она, чуть дрогнувшим голосом, но стараясь сохранять уверенность. — Не стоит извиняться. С вами всё в порядке, это главное. Если хотите, я могу проводить вас до дома. После такого потрясения будет безопаснее, — Алексей говорил мягко, стараясь успокоить девушку. Она сначала чуть замялась, но затем кивнула: — Да... Я была бы вам очень признательна. — Тогда позвольте представиться. Алексей Никитич. — Екатерина Александровна, — она слегка улыбнулась и осторожно подала руку. Алексей с лёгкой улыбкой принял её руку, и вскоре они уже вместе шли по улицам Петербурга в сторону дома Екатерины Александровны. — Так откуда вы, Екатерина Александровна? — спросил Алексей, пытаясь отвлечь её от недавних событий. Екатерина Александровна улыбнулась, вспоминая родные края: — Из Винницы, это в Малороссии, Подольская губерния. Мой отец здесь всего на несколько дней, приехал продать кое-какие товары и встретиться со старыми боевыми товарищами. — Ваш отец военный? — Алексей посмотрел на неё с новым интересом. — Казак, если быть точнее. Он принадлежит к Черноморскому казачьему войску, но в 1886 году мы переехали в Винницу. Хотя в войне 1904-1905 годов он воевал в казачьих частях. А моя матушка из купеческого польского рода, — рассказала Екатерина Александровна, её голос был тёплым, в нём звучали любовь и уважение к семье. — Значит, у вас в жилах течёт кровь и вольных казаков, и купцов? Удивительное сочетание, — заметил Алексей с лёгкой улыбкой. — Несомненно, это дарует вам несравненный характер: свободолюбие и практичность одновременно. Екатерина Александровна рассмеялась, и её смех, звонкий и искренний, будто эхом отразился от каменных фасадов петербургских домов. — Отец бы с вами согласился. Он всегда говорит, что у меня упрямство казачье, а разум купеческий, — она чуть вздохнула, глядя вперёд, будто пытаясь увидеть сквозь расстояние облик родного дома. — А вы, Алексей Никитич? Вы петербуржец? — Да, здесь родился и вырос, — ответил он, стараясь говорить спокойно, хотя тема семьи всегда вызывала в нём горькие чувства. — Отец мой — человек строгий, служит в гвардии, а... — Алексей замолчал на мгновение, его лицо на мгновение помрачнело. — Мать... Она давно скончалась. — Простите, — тихо сказала Екатерина Александровна, искренне переживая за него. — Я не знала... — Ничего, — Алексей заставил себя улыбнуться. — Это было давно. Он поспешил сменить тему, не желая дальше говорить о личном. — Вы любите читать, Екатерина Александровна? — О да, очень! Особенно романы. Недавно читала Диккенса... — начала она с воодушевлением, но, заметив, как напряжённо Алексей кивнул, быстро добавила: — А вы? Алексей кивнул снова, но на его лице отразилась сдержанная задумчивость: — Люблю читать. Хотя, признаться, дома у нас не поощряют увлечение... западными писателями. Да и... — он на мгновение замялся, подбирая слова, — некоторыми из наших тоже. Екатерина Александровна удивлённо взглянула на него, но Алексей лишь мягко улыбнулся, давая понять, что не станет объяснять подробности. Он твёрдо верил, что "дрова из избы не выносят". Они шли по узкой улочке, мостовая была выложена аккуратными булыжниками, а по краям росли старые липы, сбрасывая золотые листья на тротуары. Листья тихо шуршали под ногами, и это шуршание казалось музыкой — аккомпанементом их разговору. — Значит, Винница, — задумчиво произнёс Алексей, стараясь представить себе те места, где прошло её детство. — Должно быть, там совсем другой воздух, другой свет... Всё другое, не как здесь. Екатерина Александровна кивнула, её взгляд стал мечтательным: — Да... Там небо кажется таким бесконечным, а поле цветёт, словно море из маков и васильков. Весной ветер приносит запах черёмухи, а по утрам на траве лежит густая роса, как россыпь драгоценных камней... Она замолчала, смутившись своей откровенностью, но Алексей не мог оторвать взгляд от её лица, восхищаясь её чувствительностью к красоте мира. — Вы говорите, словно поэт, — произнёс он тихо. — Кажется, я начинаю влюбляться в Винницу только из-за того, как вы её описали. Екатерина Александровна улыбнулась, и её щёки окрасил лёгкий румянец. Она снова посмотрела на Алексея, и в её глазах на мгновение мелькнуло тёплое сияние. — А вот и мой дом, — сказала она, останавливаясь у скромного особняка с резным деревянным крыльцом. — Спасибо вам, Алексей Никитич. Не знаю, что бы я делала без вашей помощи. — Рад был помочь. И... рад был познакомиться с вами, — Алексей слегка поклонился, с трудом скрывая лёгкое волнение. — Надеюсь, в следующий раз ваша прогулка по Петербургу будет куда приятнее. — Я на это очень надеюсь, — ответила Екатерина Александровна, её голос был мягким, почти шёпотом. — До свидания, Алексей Никитич. — До свидания, Екатерина Александровна. Она скрылась за дверью, а Алексей остался стоять на улице, глядя на дом и ощущая странную лёгкость в душе. Ему казалось, что этот вечер был началом чего-то важного, и воспоминание о голубых глазах Екатерины Александровны ещё дол го не отпускало его.

***

Алексей аккуратно открыл дверь заходя внутрь, а после выдохнул предвкушая что сейчас будет. В коридоре тут же показался слуга его отца, Сергея Дмитриевича. Сергей Дмитриевич был человеком сухощавым, среднего роста, с тонкими чертами лица, на котором неизменно сохранялось выражение вежливого, но слегка презрительного равнодушия. Его темные, глубоко посаженные глаза всегда смотрели с прищуром, будто он оценивает собеседника, взвешивая его достоинства и недостатки. Волосы, когда-то, вероятно, черные, уже заметно поседели, а аккуратно подстриженные усы придавали его облику строгость. Он всегда держался сдержанно, говорил тихо, но четко, словно каждое слово у него было заранее обдумано и отмерено. Его манеры были безупречны, но в них чувствовался налет показного почтения, за которым скрывалось ледяное высокомерие. В доме его уважали за исполнительность и преданность делу, но вряд ли кто-то мог назвать его приятным человеком. Одет он был, как всегда, безупречно: тёмный фрак, белоснежная рубашка с высоким воротником, идеально выглаженный жилет. Каждое движение выдавало в нем человека, привыкшего к порядку и дисциплине, а взгляд, направленный на Алексея, выражал едва уловимое недовольство—словно сам факт его появления сулил какие-то хлопоты. Алексей снял пальто который Сергей тут же подхватил и аккуратно повесил пальто Алексея а после сказал —Ваш батюшка вас ждёт в столовой. Сказал Сергей с таким равнодушием что Алексей невольно поблагодарил Бога что он стал служить его семье не когда Алексей был ребенком. Войдя, он сразу заметил отца, который, как всегда, был в форме — видимо, только недавно вернулся из расположения части. В свете лампы блестели его награды: солдатский Георгиевский крест, Орден Святого Владимира 4-й степени, Орден Святого Станислава 3-й степени, а на шее висел Орден Святого Владимира 3-й степени. На плечах — погоны полковника. Суровое лицо отца, изборождённое морщинами, казалось высеченным из камня. Он сидел за столом, неторопливо потягивая чай. Его взгляд скользнул по сыну, оценивая. —Опоздал. И где ж ты был? Алексей сел за стол, а после глянул на отца и так зная что он всё прекрасно знает и понимает. — На выступлении Керенского. Никита Сергеевич отложил чашку, сцепил руки перед собой и задумчиво посмотрел на сына. — И что же сказал этот господин? — Он говорил о России, о необходимости реформ. О том, что нельзя игнорировать голос народа. — Ах, голос народа… — отец сдержанно усмехнулся, но в его взгляде читалась усталость. — Ты думаешь, этот "голос" приведёт к чему-то иному, кроме анархии и крови? — А вы думаете, что можно вечно править, не слушая народ? — "Слушая народ"? — голос Никиты Сергеевича стал жёстче. — Ты веришь, что простой человек хочет чего-то большего, чем кусок хлеба и покой? Ты видел этих рабочих в их подвалах? Их не интересует конституция или реформы! Им плевать на права, пока у них есть водка и хозяин, который платит жалованье! — И всё же... — Алексей сжал кулаки, стараясь говорить спокойно, — может, им стоит дать шанс? — Им дали шанс в семидесятых! — отец резко встал. — И что? Бомбы, террор, убийства! Ты забыл, как твой прадед стоял на Сенатской площади? Ты видел, чем закончились его мечты о свободе? Сибирь и раскаяние! Алексей хотел возразить, но в этот момент в столовую ворвалась Анна. — Ах, опять эти разговоры о "чести и порядке", — с иронией произнесла она, бросая перчатки на стол. На сестре было простое, но элегантное платье, волосы заплетены в строгую косу. Её тёмные глаза сверкали вызовом. — Анна, — отец повернулся к дочери, прищурившись. — Я надеялся, что хотя бы ты воздержишься от глупостей. — "Глупостей"? — усмехнулась Анна. — Вы называете "глупостью" борьбу за свободу? За равные права для женщин? За справедливость? — Свобода, равенство... — Никита Сергеевич посмотрел на неё тяжёлым взглядом. — Я видел, как люди с этими словами убивали офицеров в Порт-Артуре, бунтовали в Кронштадте. Ты хочешь жить в стране, где каждый чернорабочий будет судить дворянина? — Да! — Анна вспыхнула. — Потому что дворяне живут за счёт этих самых рабочих! — Дворяне служат! — голос отца впервые сорвался. — Они проливают кровь за Россию! Они несут ответственность за народ! А ты... ты ходишь в круги этих… ваших "борцов" и повторяешь их лозунги! Анна скрестила руки на груди: — Лучше лозунги, чем ложь о великом долге перед Империей, которая давно сгнила! Наступила напряжённая тишина. Отец провёл рукой по лицу, словно отгоняя усталость. — Зря я вам в детстве давал читать Тургенева... — наконец пробормотал он, глядя в сторону. — Дочитались. Алексей вспомнил книжные полки в кабинете отца. Там, за стеклянными дверцами, пылились тома либеральных философов, русских классиков, переводы Дидро и Руссо. Библиотека деда и прадеда — табуированная тема в доме. — Ты, Алексей, можешь спорить сколько угодно, но я скажу одно: если революция начнётся, ты увидишь, чем заканчиваются мечты о свободе. И я не уверен, что ты будешь этому рад. Алексей ничего не ответил. В груди горела злость, но и странное, мучительное сомнение. Анна молча поглядывала на отца то на Алексея, пока Никита Сергеевич не ответил ей добродушной улыбкой, приглашая тем самым за стол. Атмосфера на удивление, вновь стала понижаться, все молча ели и каждый думал о своём —Как Константин? Не писал... Никита Сергеевич с грустью в глазах посмотрел в окно по которому стали стекать капли от дождя что во всю накрыл Петроград. -Увы пока что нет..