Часть 5

Октябрь 1912 года Петербург Фёдор медленно выдохнул сизый дым, позволив ему лениво растечься над разложенной на столе картой города. Он с нажимом вдавил окурок в жестяную самодельную пепельницу, бывшую когда-то крышкой от консервной банки, и обвёл взглядом товарищей, теснившихся в полутёмной комнате. Масляная лампа, качаясь от сквозняка, отбрасывала дрожащие тени на стены, обшарпанные и покрытые следами старой, потускневшей штукатурки. Взгляд Фёдора задержался на ней — на Анне. Что и говорить, давно она запала ему в душу: белоснежная коса, будто вытканная из лунного света, решительный и прямой взгляд серых глаз, фигура хрупкая, но гордая — как у женщины, которая и в петлю пойдёт, но не дрогнет. В груди у Фёдора что-то вздрогнуло — не любовь, нет, не его это слово. Но нечто тёплое, невыразимое, не поддающееся разуму. Он знал за собой дурную слабость — женщин он любил по-своему, грубо, без ласки, с тоской в глубине души. Какая разница — брала ли она его руку сама или он хватал сам — всё равно в голове его каждый раз всплывало только одно лицо. Её лицо. Анна. Он встряхнул головой, отгоняя эти глупости. Сейчас не время. — Итак, товарищи, — заговорил он, вновь обретая властный и чёткий голос. — Центральный комитет требует действий. Партия не должна быть лишь тенью прошлого. Мы покажем им — большевики не исчезли. — А кто приказал? — сухо осведомился Яков, худощавый молодой человек с тонким лицом и пронзительным взглядом. Его аккуратно подстриженные усы и редкая бородка выдавали в нём человека, выросшего в купеческой среде — некрупной, но самоуверенной. Его шведское происхождение иногда делало его речь чуть тяжеловесной, но теперь он говорил ясно и резко. Фёдор криво усмехнулся, приподняв угол рта — Товарищ Ленин, — с нарочитой серьёзностью произнёс он. Комната вздрогнула. Все шестеро, включая Анну, одновременно подались вперёд, ахнув от неожиданности. Фёдор рассмеялся, откинувшись на спинку старого, покосившегося стула — Шучу я, товарищи. Владимир Ильич занят важнейшими вопросами. Но вы ж мои красные соколы — неужто без прямого приказа ничего сделать не можете? В комнате повисла напряжённая тишина, изредка прерываемая треском дров в печке и редким скрипом половиц. — Ладно, хватит шуток, — голос Фёдора резко прозвучал сухо, как хруст мороза под сапогом. Он резко встал из-за стола, подхватил со старого подоконника ещё одну папиросу, щёлкнул спичкой, не сводя глаз с карты на столе, где красным карандашом уже были нанесены маршруты шествия. Он вновь затянулся, медленно выпустил дым — густой, тягучий, он лёг прямо на улицы Петербурга, нарисованные на бумаге. — Послезавтра марш эсеров, — он оглядел собравшихся, словно взвешивал каждого на весах. — ЦК решил: участвуем. Но не как сателлиты. Мы — гвоздь в их гроб. Мы идём рядом, чтобы в нужный момент крикнуть громче всех. Пусть массы узнают: не эсеры — а мы, большевики, есть настоящая сила. Мы — гроза, а не тень. — Яков? — бросил он, будто вызвав на допрос. Тот поднялся сдержанно, отчеканено, будто всё ждал, когда ему дадут слово. — Рабочие с Обуховского — под контролем. Их бригадиры получили инструкции. Также две сотни из Василеостровской типографии пойдут . Ну и небольшая часть интеллигенции — с нами, в основном это мои друзья ну и пару сагитированых. Я уже передал списки тем, кто годится на роль «героев улицы» — если понадобится. Фёдор кивнул — коротко, без лишнего жеста. — Интеллигенция… пусть сдохнет в своей нерешительности. Но красиво. Пусть буржуазия видит, что умные идут с нами. Даже если не знают, зачем. Он обернулся к Марии, девушке с жёстким взглядом и медным голосом. Была бригадиршой, на одном из местных заводов. Про таких говорят, что баба она боевая и что в их жизни, и что и в постели. В последнее... Фёдор сам убедился, с момента знакомства с ней, чего греха таить они часто пользовались друг другом дабы снять напряжение, но говорить о какой либо любви смысла нет... Фёдору нужна была тихая, податливая. Он вновь посмотрел на Анну и внутри что-то опять щёлкнуло, но он как всегда отвлёкся. —Агитация? Бросил он Марии, посмотрев на неё — С утра распространение. Через булочную, через переплётчиков и через сестер с Пироговских курсов*. Семьсот листовок к рассвету будут в руках. — Молодец. Но пусть внизу будет не лозунг, а гвоздь: «Тот, кто молчит — поддерживает царя». Поняла? — Так и сделаем. Теперь очередь дошла до Анны. Он не приближался, не делал мягкости, которую позволял себе раньше. Глядел прямо, как хирург — на место разреза. — Анна Никитовна… Ваша молодёжь? Вы их подготовили? Анна медленно кивнула, не отводя взгляда. — Гимназистки — пятнадцать человек. Из Мариинской школы ещё девять. Из Бестужевских — трое, но с пламенными речами. Они выступят, если потребуется. Я их натаскивала, как вы велели. Фёдор усмехнулся, едва заметно. Как хищник, довольный остротой собственных клыков. — Прекрасно. Пусть эти юные леди будут нашими факелами. Ничто так не волнует толпу, как белая лента на груди и горящие глаза. Красота — это оружие. Пусть же она стреляет в сердце режима. Он подошёл к карте, провёл ногтем по перекрёстку на Литейном. — Здесь, — сказал он, — будет стычка. Мы не спровоцируем, нет. Но мы не отойдём. Я хочу крови. Не нашей — их. Пусть газеты визжат. Пусть старухи у икон молятся. Фёдор загасил папиросу прямо о карту. — Революции не делают мягкими руками. Мы не должны просить у истории милости. Мы её оторвём зубами. Он окинул взглядом всех, как генерал перед боем. — Задания вы получили. Разойтись по дворам, по кухням, по чердакам.

***

—Повязку надо сменить, — коротко бросила Анна. Фёдор молча кивнул. Лёгкое движение головы — и пальцы тут же скользнули по бинтам, охватывающим лоб. Стук в черепе был тупым, постоянным, почти родным. Он вспоминал, как приложили его тогда, на квартире. Сначала — тот чёртов студентик, герой на час… на следующий день а то есть вчера, куда больнее — неизвестный удар в затылок, тяжёлый, глухой. Камень? Да кому в Петербурге 1912-го приходит в голову держать камни в парадной гостиной? Видно, коллекционер какой-то. Ушёл — еле, как зверь, раненый, плёлся в подворотни, кровь хлестала тёплая, вязкая... Но выжил. Анна закончила перевязку, выпрямляясь. Её ладонь скользнула по его щеке мимоходом, без намерения — но для Фёдора это прикосновение вспыхнуло, как искра на сухой траве. Он схватил её за руку — резко, но без боли. Его пальцы сжали запястье, как сталь в тисках. —Нежные… холодные… как у мёртвой куклы, — прошептал он, поднося её ладонь к своим губам. Горячие поцелуи падали один за другим. Сначала медленно, потом чаще, будто он пил с неё забытое зелье. —Прошу, не надо… — голос её дрогнул, но был твёрд. Она попыталась вырваться, но он крепче сжал запястье. —Ты заботишься обо мне, Анна. Ты не понимаешь, что ты делаешь со мной… — он встал, шагнул к ней, а после резко — словно в танце — прижал к стене. — Ты разожгла… ты разбудила во мне зверя. Я вижу тебя ночью, слышу твой голос, когда лежу в кровате… А ты здесь, рядом, тёплая, настоящая... Он почти рычал ей в ухо. Жаркое, тяжёлое дыхание обжигало её шею. Губы скользили по щеке, подбородку, искали плоть. Анна упёрлась руками в его грудь. —Я не хочу этого. Не хочу вас. Вы… вы пугаете меня. —Один раз, милая… один… только раз. Я не прошу — я умоляю. Я сгорю, я сдохну, если не коснусь тебя. Я убивал ради меньшего, Анна… — он приник к её шее, целуя, жадно, с нажимом, будто вгрызаясь в кожу. Её плечи дрожали. Она пыталась говорить, но он продолжал, пальцы скользили к застёжкам платья. Анна, дрожа, нашла в себе остаток сил. И, собрав волю в кулак, оттолкнула его со всей мощью отчаяния. Он отшатнулся, дыша тяжело. Несколько секунд между ними стояла звенящая тишина. —Слышишь? — голос Анны дрожал, но не от страха — от ярости, от омерзения, что поднималось из самых глубин души, — Ещё раз ты меня тронешь — я… я самому товарищу Ленину напишу! Фёдор усмехнулся. На секунду угол его рта дёрнулся в карикатурной, болезненной усмешке. Он неторопливо, будто бы размышляя о чём-то важном, зашагал по комнате. Криво улыбаясь, обводил глазами стены, тень от его фигуры ползла по обоям, будто сам дьявол скользил за ним следом. —Ленину она напишет… — с насмешкой повторил он. — Да хоть каждому члену ЦК, хоть всем сразу! — его голос вдруг стал чуть громче, резче, срываясь на свистящий шёпот. — Кому они поверят? Дворянской сучке? Или рабочему элементу, бойцу революции, который кровь проливал за дело народа? Он резко остановился, развернулся и вперился в Анну взглядом, в котором горело нечто дикое, мучительное. —Я не прошу многого… я просто нуждаюсь, понимаешь? Нуждаюсь в тепле. В теле. В твоих объятиях… — его голос смягчился, стал почти ласковым, но эта ласка была, как у змеи, перед тем как она укусит. Он шагнул к ней, резким движением сближая расстояние. Но в ту же секунду по комнате пронёсся чёткий, хлёсткий звук — звонкая пощёчина, от которой щека Фёдора вспыхнула, словно огнём опалённая. Он инстинктивно отшатнулся, прижав руку к лицу. Анна не сказала ни слова. Глаза её горели. В них не осталось страха — лишь холодная, почти царственная решимость. Она повернулась, почти грациозно, и вышла, закрыв за собой дверь с сухим щелчком. Фёдор остался один. Несколько секунд он стоял, моргая, будто не до конца веря в произошедшее. Затем медленно опустился на стул, обхватив лицо руками. —Будешь моей… — пробормотал он в пустоту. — Обязательно будешь… ещё не время…

***

Спустя два дня — Алексей, пойдёшь на собрание философов сегодня вечером? — с ленцой проговорил Антон, облокачиваясь на подоконник в коридоре университета. — Говорят, там будут не только наши, но и с историко-филологического. А главное — студенточки. Он улыбнулся, сверкнув ровными зубами. Вся его фигура — в светлом полупальто, с галстуком, завязанным по лондонской моде, — словно нарочно была создана для того, чтобы блистать на таких вечерах. Алексей, поправляя ремешок портфеля, отмахнулся с добродушной улыбкой. — С удовольствием бы пообсуждал Руссо или Марка Аврелия… Но увы. Сегодня вечером урок с отцом: всё чаще он говорит о службе, и, в отличие от брата, хочет, чтобы я начал путь по всем правилам, а не вольноопределяющимся. А после — помочь сестре: ей задали эссе. — Какая тема? — оживился Антон, откинувшись спиной на стену и посмотрев на друга с интересом. Алексей вздохнул с лёгкой иронией. — "Просветительская роль императрицы Елизаветы Петровны в культурной политике России". Вроде бы ничего, но сестра волнуется, боится, что напишет сухо. — Елизавета Петровна… — задумчиво протянул Антон. — Гм, красавица и модница, но любила науку и искусство. Ты уж напомни сестре, что в эпоху париков и кринолинов тоже рождались мысли. И вообще — чем не тема для вдохновения? Антон был редким типом — высокий, с прямой осанкой, как у кавалерийского офицера, и с живыми серыми глазами. Он говорил, будто немного на сцене, всегда с оттенком шутки, даже если говорил о вещах серьёзных. Происходя из мелкопоместных дворян, он, тем не менее, чувствовал себя в Петербурге как дома и ухитрялся быть в курсе всех студенческих новостей, балов и неформальных встреч. Алексей кивнул, глядя в окно на петербургские осенние тучи. — Да, эпоха пышных платьев и латинских цитат… Всё же в ней было что-то великое. Надо только помочь сестре это разглядеть. Антон весело рассмеялся. — Ну что ж, философствуй с отцом, просвещай сестру, а я пойду искать дамское вдохновение… Не забудь, завтра у нас зачёт! Алексей лишь махнул рукой и пошёл дальше по коридору, мысленно возвращаясь к книгам. Когда он вышел из университета, ветер тут же потянул за полу шинели, как назойливый попутчик. Октябрьский Петербург стоял серым, сырым и гулким: небо было затянуто свинцом, и асфальт блестел под ногами после недавнего дождя. По улицам шёл народ — в пальто, в шапках, вечно спешащий, уставший, задумчивый. Где-то вдали прогудел трамвай. Проходя знакомой улицей, Алексей уловил тёплый, зовущий запах — запах свежей выпечки, как воспоминание о беззаботном детстве. Это была пекарня Ивана Васильевича — небольшая лавочка на углу, с дверью, обитой кожей, и тусклыми окнами, за которыми клубился пар. Он вошёл, и будто попал в другой мир. Тепло, чуть влажное, обволакивало. Воздух был насыщен ароматами ванили, дрожжевого теста, корицы и подрумяненной корочки. — А-а-а! Алексей Никитич, дорогой, заходите! — раздался весёлый голос. — Как вы? Как учёба? Как батюшка? Из-за прилавка вышел сам хозяин — Иван Васильевич, мужчина лет сорока шести, плотный, с доброй, круглой физиономией, пунцовой от жара печей. На нём был выцветший передник, весь в муке, рукава закатаны, а усы — широкие, густые, как у казака. В глазах его играло тепло, простота и прищур делового человека, который знал, когда смеяться, а когда молчать. — Здравствуйте, Иван Васильевич, — улыбнулся Алексей, снимая перчатки. — Всё не выдержал — аромат победил. — А как же! У нас нынче пирожки с ливером да булочки ванильные. К чаю самое то. Может, ещё хлебца свежего нарезать? — Благодарю, Иван Васильевич, но не нуждаюсь. Я бы предпочёл бутерброд с куском телячьей ветчины, — спокойно произнёс Алексей, сдержанно улыбнувшись. Иван Васильевич, покопавшись в ящиках, вынул несколько ломтей свежего хлеба и нарезал сочный кусок нежной ветчины. Вскоре, завершив приготовления, он аккуратно упаковал бутерброд в пергамент и протянул его Алексею. — Три копейки попрошу, — сказал пекарь, улыбаясь широкими усами. Алексей кивнул, доставая кошелёк из кармана, и, пересчитав, протянул не три, а четыре копейки. — И копейка сдачи, — подмигнул Иван Васильевич, протягивая обратно одну из монет. Алексей благодарно кивнул, аккуратно забрал сдачу и, не прощаясь, направился к двери. Слегка опустив шляпу, он шагнул в Осенний Петербург, ощутив на себе капли дождя, сливаясь с мокрым асфальтом и сливы падали с деревьев, обнажая свои ветви. Пройдя несколько шагов, Алексей развернул упакованный бутерброд и принялся есть. Он ощущал вкус свежей, хрустящей корки и мягкости ветчины, когда вдруг его внимание привлёк резкий громкий крик. Впереди, на фоне серого неба и пыльных улиц, двигалась небольшая толпа. На красных флагах, которые они несли, блеск лозунгов привлекал взгляд. Один из них был особенно выразительным: «Да здравствует народ, смерть врагам народа!». Среди всей этой суеты, в которой перемешивались крики и звуки барабанов, Алексей заметил знакомое лицо. Он чуть остановился и, прищурив глаза, подошёл ближе. Он был уверен, что видел этого человека где-то ранее, но не мог сразу вспомнить, где именно. Вскоре лицо прояснилось: это был Александр, молодой человек с театрального факультета. Александр был не другом Алексея, но они частенько пересекались в разных кружках университета. — Александр, ты ли это? — окликнул Алексей, не пытаясь скрыть изумления в голосе. Александр резко обернулся на его голос и, заметив его, расплылся в улыбке, обнажая все 32 зуба. — Алексей! Рад, что и ты пришёл на общее дело, — воскликнул он, взмахнув флагом и слегка склонившись в знак приветствия. Александр был человек с ярко выраженной харизмой. Его лицо — с глубокими, почти театральными чертами, был как бы чрезмерно выразительным. В его глазах горел какой-то дикий огонь, даже когда он говорил простыми словами. Узкие брови, слегка приподнятые, создавали впечатление постоянной увлечённости, будто всё происходящее для него — спектакль. Он был одет в чёрное пальто, которое было явно не по сезону, но это только подчеркивало его стремление выделяться и производить впечатление. — Ты всё ещё на театральном, да? — спросил Алексей, продолжая, как ни в чём не бывало, жевать свой бутерброд. — Да, на втором курсе. Но не о том речь, — Александр снова слегка махнул рукой, оглядывая толпу. — Мы сейчас все тут за одно. Ты посмотри, как народ вон кипит! Буря! Волнения! — Куда-с направляетесь? — поинтересовался Алексей, едва сдерживая любопытство. Он осмотрел плакаты и флаги, видя на некоторых лозунгах, помимо привычных слов, и странные кричалки, такие как: «Ставь на колени богачей — поднимай крестьянина!» или «Народ — не скот, а власть!». — На перекрёсток на Литейном! Там основная толпа! Эссеры, меньшевики, большевики! Вся народная воля и сила! Ай да с нами! — глаза Александра загорелись таким огнём, что Алексей невольно отшатнулся, ощутив в его взгляде нечто необъяснимое, как будто этот человек с каждым словом поглощал саму жизнь вокруг. Алексей слегка нахмурился, неохотно теряя момент уверенности, который всегда был свойственен ему в размышлениях и действиях. — Ты же знаешь, мои взгляды и то, что я поддерживаю кадетов, — произнёс он, невольно немного смущаясь оттого, что приходилось говорить это так открыто. Александр лишь усмехнулся, его лицо, как и всегда, было полно какого-то скрытого смысла. Он подошёл ближе, шагнув на несколько сантиметров, и его слова полетели в сторону Алексея с решимостью, почти звенящей в воздухе. — Ну давай! Посмотришь, как надо действовать! Может, и расскажешь своим товарищам, как всё должно быть! — сказал он, подавая Алексею задание, как бы предлагая участие в некоем великом деле. Алексей колебался лишь мгновение, взвешивая ситуацию. Его мысли метались между преданностью своим убеждениям и странной, притягательной силой, исходившей от Александра. Всё происходящее казалось моментом истины, когда одна неверная ступень может привести к изменению всего. — Что ж... Время у меня есть, — наконец, ответил Алексей, сдержанно кивнув. — Хорошо, я посмотрю. Он почувствовал, как его слова будто отрывают его от привычной жизни и ведут к чему-то неведомому, но столь важному. Ноги в этот момент перестали поддаваться собственным желаниям, и он шагнул в сторону Литейного, следуя за Александром, как путник, идущий навстречу буре. Прибыв на перекрёсток Литейного и Некрасова, Алексей поначалу замедлил шаг. Перед ним раскинулась бурлящая людская масса, и в этом хаосе знамен, голосов и агитационных выкриков он ощутил странное дежавю. В памяти всплыли туманные картины из детства — зима пятого года, когда он, мальчиком, наблюдал из окна отцовской квартиры на Сергиевской, как тысячи людей в сером и чёрном шли по снегу, выкрикивая что-то непонятное, страшное. Тогда казалось, что мир рушится. Теперь же — было жарко, пыль поднималась от ног, и с каждой стороны доносились выкрики: — "Долой самодержавие!" — "Землю — крестьянам, фабрики — рабочим!" — "Вся власть трудовому народу!" Под плакатом, на котором неловкой рукой было выведено: "Рабочий, не верь обещаниям царя!", стоял знакомый силуэт — высокий, худощавый, в старом, но начищенном пиджаке. Это был Пётр Максимович, учитель рисования из гимназии, с которым Алексей не раз пересекался на литературных собраниях. — Здравствуйте, Пётр Максимович, — произнёс Алексей, подходя ближе. Тот поднял глаза, тёплые, тёмные, с лёгкой насмешкой на лице. — Ах, товарищ Оболенский... А я-то всё думал, когда же дворянство спустится к народу. Алексей усмехнулся, качнув головой. — Вы, как всегда, метки на язык. Я, помнится, слыл у вас либералом. Кадетом. А вы тогда защищали эсеров. — Всё течёт, Алексей Никитич, — сказал тот, вытаскивая из-за пазухи сложенный вчетверо лист. — Теперь я — за большевиков. Хотите, почитайте. Он протянул вырезку из «Правды» — тусклая типографская бумага, строки, полные резкости: «Пролетариат не нуждается в буржуазной подачке, ему нужна диктатура рабочих и крестьян!» Алексей скользнул взглядом по строчкам и чуть склонил голову. — И вы всерьёз считаете, что один лишь рабочий класс может не только снести, но и построить? Где же интеллигенция? Где закон, учреждение, форма? — А к чёрту форму, когда нет сути, — отрезал Пётр Максимович с нажимом. — Закон? Закон у нас — пуля жандарма да сапог солдата. А Ленин... он не мечтатель. Он — хирург. Он режет гниль. Алексей помолчал, снова взглянул на толпу. Вдалеке развевался алый флаг с чёрным лозунгом: «Революция не спрашивает — она требует!» Алексей резко сложил газетную вырезку и вернул её Петру Максимовичу, словно возвращая нечто грязное, липкое. Лицо его потемнело, брови сошлись, голос стал звонким, почти обвинительным: — А по-вашему, выход — в том, чтобы всё снести до основания, не предложив ничего, кроме диктатуры? Вы зовёте это свободой? Свободой кого? Тех, кто не знает ни права, ни ответственности? Кто видит в книгах лишь растопку для костров? Он сделал шаг ближе, и на миг в толпе стало чуть тише — будто почувствовали столкновение двух миров. — Я не отрицаю гнилого в государстве, — продолжал Алексей. — Но если дом начал сыпаться, его чинят, укрепляют, не поджигают! Кадеты требуют конституции, равных прав, суда присяжных, самоуправления — того, что делает человека гражданином, а не рабом лозунгов! А вы — вы подменяете смысл ревущим хаосом. Вам не народ нужен, а толпа. Пётр Максимович хмыкнул, в глазах мелькнула едва заметная тень. — Красиво говорите, Алексей Никитич. Очень по-гимназически, я даже сказал бы второй Милюков. Только история не спрашивает, красиво ли, она идёт вперёд. — История — не глухая телега, тащимая буйволами, — отрезал Алексей. — Она движется там, где есть идея, разум и ответственность. А не слепая ярость и пулемёт на крышах. Вы превозносите Ленина — но скажите: где в его речах — человек? Где — уважение к личности, к свободе совести, к мысли? Он обернулся, указывая на толпу, что уже гудела как улей. — Вот ваши сторонники: кто с камнем в кармане, кто с бутылкой. Вы хотите им отдать власть? — Я хочу, чтобы больше не было господ и холопов, — глухо сказал Пётр Максимович. — А если ради этого придётся разрушить — пусть. Потом построим. Алексей усмехнулся, горько и устало. — Рушить — проще всего. Только на пепелище редко вырастают дворцы. Чаще — казармы. Алексей вновь глянул на Петра Максимовича и понял что толку сидеть и разъяснять тут нету. Но, Алексей не сделал и шага, напротив — замер, словно врос в мостовую. Толпа вокруг него сгустилась, стала плотнее, зловеще гуще, как чёрный дым, обретший плоть. Люди говорили, кричали, пели хриплыми голосами, хлопали в ладони, размахивали транспарантами. Крик, гам, шум — всё слилось в один ревущий гул, будто огромная печь натоплена ненавистью. Лица мелькали, словно в дурном сне. Одни перекошены криком, другие сияют огненной верой, третьи — пустые, как стены брошенного дома. И всё это несло собой нечто опасное, слепое, как лава, как обезумевшая река в паводок. Алексей невольно обернулся — и в самой гуще, у каменного парапета, уцепившись за перила как за щит от общего безумия, заметил знакомый силуэт. Серое пальто, накинутое по-студенчески, шапочка сбита набок — Анна. Сестра. Словно молния хлестнула по вискам — она, здесь? Его тихая, порой упрямая, но всегда трепетно домашняя Анна? Та Анна который он должен был Эссе помочь написать? Нет, нет, нет! Он отказывался верить что сердца его связана с революционнерами так ещё и с такими... Алексей медленно но решительно, будто пробираясь сквозь туман, направился к сестре. Толпа шумела, дышала в спину горячим, зловонным дыханием, слова и лозунги били по ушам, словно удары барабана. Всё казалось зыбким, как зыбь в чаше, стоящей на краю — одно неверное движение, и она прольётся. — Анна... — произнёс он, почти не веря, что голос принадлежит ему самому. Девушка обернулась. Глаза её вспыхнули, как угли в очаге. Увидев Алексея, она распахнула губы от неожиданности, но почти сразу собрала лицо в напряжённую маску. — Брат... ты здесь? — голос её дрогнул, но в нём не было ни стыда, ни робости. — Как ты здесь оказалась?! — он схватил её за локоть, стараясь не сдавить слишком сильно. Но терпением как и его отец он не обладал, хотя старался держать себя— Ты, дочь полковника гвардии... среди этих? Среди крикунов, агитаторов, бунтовщиков? — Не смей так! — её голос стал острым, как лезвие. — Эти "крикуны" — народ, Алексей. Люди, которым нечем дышать! Люди, которых запугивали, унижали, гнали в окопы, а теперь бросили, как грязную тряпку! Алексей отшатнулся, как будто она ударила его в лицо. — Ты... Анна... Ты же была другой. Читала Тургенева, писала стихи, устраивала чтения... А теперь листовки раздаёшь и ходишь с этими красными лозунгами? Она вздохнула, отвернулась, будто смотрела сквозь него: — Я и есть та, Алексей. Только теперь я понимаю, о чём писали эти книги. Свобода — не в чернильных строчках. Свобода — в действии. -Ты хоть понимаешь, куда тебя это ведёт? —Лучше быть проклятой дочерью, чем послушной куклой, — сказала она тихо. — А ты... всё ещё поддерживаешь Милюкова и этих министров ничем не отличающихся от Буржуев?! — Да, я кадет! — вспыхнул Алексей, его глаза забились пламенем и Анна ахнула от неожиданности как он стал похож в эту минуту ярости на отца. — Я за закон, за свободу слова, за реформы, но не за анархию и кровь! Вы не революцию несёте — вы тащите за собой чуму. Вы хотите свергнуть власть, но что поставите взамен? Комиссаров? Сектантов? Голод? И вдруг — вокруг стало иначе. Толпа по-прежнему ревела, но теперь её обступали. Тихо, без сабель, без топота — казаки шли кольцом. Как псы, что не бросаются, но уже готовы. Алексей посмотрел на сестру — и пытался понять, кем она стала. Вглядывался в каждую частичку её лица не веря что это его сестра. А издали, откуда-то с верхней улицы, донеслось протяжное, тяжёлое: — Р-р-азойдись, народ! Последнее предупреждение! Но Алексею было абсолютно всё равно на это заявление. Алексей вздохнул и сжал пальцы у виска, будто пытаясь унять головную боль. — Ты ещё ребёнок, Анна. Сколько тебе? Семнадцать? А ты уже толкаешь речи, которых сама не до конца понимаешь. — Не ребёнок! — воскликнула она и топнула ногой, почти по-детски, но в этом был и страх, и решимость. — Я вижу, что творится. Я читаю, думаю. Я больше не хочу сидеть за кружевом и слушать, как мужчины решают нашу судьбу! — Ты видишь? — Алексей чуть наклонился к ней, голос его понизился, стал глухим, как стук надвигающегося поезда. — Что ты видишь, Анна? Речи на папиросной бумаге? Листовки, напечатанные в подпольных подвалах? Ты думаешь, что всё это — борьба? Это спектакль, Анна. Заманчивый, шумный, ядовитый. И ты уцепилась за роль героини, не прочитав пьесу до конца. Она замерла, глаза её заблестели. Может, от ветра. А может, от подступающих слёз. — А что ты предлагаешь, братец? Ждать? Верить, что "всё наладится"? Что отец со своей саблей разрулит, и мы снова будем пить чай с лимоном под портретом государя? — Отец тебя запорет, — глухо бросил Алексей, — не за то, что ты пошла с толпой, а за то, что ты посмела плюнуть в его веру. В его службу. В его кровь. — Это и не его вера! — выкрикнула она, голос дрогнул. — Это просто страх! Он служит не царю — он служит приказу! Своему погонищу, своим медалям! — Он служит стране, которую ты здесь готова бросить под сапоги этой... — Алексей оглянулся. — ...ослеплённой стае Алексей тяжело вздохнул а потом неожиданно взял её за руку. Не грубо — бережно, как будто касался стеклянной чаши. — Ты — часть меня, Анна. Моя кровь. Моя сестра. Если ты оступишься, я подниму тебя. Но я не дам тебе шагнуть в пропасть, потому что сейчас тебе кажется, что там свет. А в этот миг грохнул выстрел — не в толпу, не в небо, но в воздух. Предупреждение. Над толпой, как тень, выросла фигура офицера с наганом. — Последнее предостережение! Всем разойтись! Толпа зашевелилась, заволновалась. Шорох, тяжёлое дыхание, кто-то уже отступал. Алексей сжал ладонь Анны. — Пойдём домой. Сейчас. Анна колебалась. На её лице, юном, упрямом, вдруг появилась тень взрослого сомнения. Юность сжималась от реальности, как цветок под ледяным ветром. — Я... Я не знаю… — Анна, — прошептал Алексей, сжав её руку, — пожалуйста… И в этот миг, как гром среди марева человеческого гама — тяжёлый, точный удар в челюсть. Всё в голове Алексея сдвинулось — свет, звук, равновесие. Он отшатнулся, споткнулся, но устоял, хватаясь за плечо прохожего. Перед ним стоял тот самый человек который пытался ограбить Екатерину. Теперь он мог разглядеть его по лучше более чётче что-ли. Высокий, широкоплечий, с загорелой кожей, испещрённой складками — лицо бывалого рабочего, закалённого временем и драками. Глаза — чёрные, прищуренные, с искрой ярости. Ему было не меньше сорока двух — и в этом возрасте сила уже не юношеская, не взрывная, а копившаяся годами — тяжёлая, как молот сила и энергия. —Тюююю та вы гляньте. Какие люди, студентик, ой зря, ой зря ты сюда припёрся. Я ж обещал тот раз, что повешу тебя. Пусть наша победа, ещё не наступила но повесить готов я тебя прямо тут. Прошипел Фёдор, пока Анна резко схватила того за руку, говоря что не надо. Фёдор лишь усмехнулся. Он сграбастал Анну за локоть. —Не знаю что между вами но девочка уже выбрала свою сторону студентик. Пошли, мой красный сокол. Нечего тут нюни распускать. Мы не на семейном ужине. — Отпусти её! — прохрипел Алексей, чувствуя, как зубы ноют от удара, как горло обжигает ярость. Но он не бросился вперёд. Он просто протянул руку. Не к Фёдору. К ней. И это был не приказ. Не мольба. Не братский зов. Это был выбор. Анна замерла на мгновение. Потом, медленно, как будто в ней всё боролось — шагнула ближе к Фёдору. К толпе. К крику. К пламенной мечте. — Прости, — одними губами сказала она. И в тот же миг зазвучали звуки копыт — не стройные, не угрожающие, а рвущиеся, как из глубин ада. Казаки. Ворвались не как сила порядка — как стихия. Без разбора, без слова. Оглушающий свист, и — удары. Кто-то закричал, чей-то голос сорвался на детский визг. Женщина упала, прикрывая грудью ребёнка. Мужчину в плаще опрокинуло ногайкой, он попытался встать — и получил удар ногайкой прямо в лицо. Площадь завизжала, застонала, закрутилась в панике. Алексей потерял Анну из виду. Она исчезла — как утопающая в шторме, как образ в кошмаре. Он пошёл вперёд, напролом, расталкивая тела, руки, лица. — Анна! — закричал он, — Анна! Топот копыт раздался за спиной. Он не успел обернуться — только почувствовал, как по воздуху рассёк звук — хлёсткий, как выстрел. Ногайка. Не в руку. Не в плечо. По позвоночнику. Всё вокруг качнулось. Воздух вылетел из лёгких. Он сделал шаг — и ноги его осеклись. Он упал. Лицом в грязь, в кровь, в чей-то сапог. Где-то рядом истошно плакала девочка. Мир закружился. Цвета и крики сливались. Копыта — то рядом, то где-то в небе.Вкус железа во рту. Пыль на языке. Ему показалось, что он увидел — на секунду — лицо отца. Серое. Строгое. А потом — только чёрный п окров бессознательного.