Глава 13.

      

1

      Едва придворный лекарь — немного неповоротливый азербайджанец Ширвани, — закончил со сменой повязки, султан Мехмед тут же выдернул руку, расправил рукав кафтана и скривился.       — А теперь пошёл вон!       — Слушаюсь, мой султан.       Лекарь почтительно склонил голову, осторожно пятясь назад, затем развернулся и вразвалочку как мог быстро покинул комнату. Великий визирь проводил его взглядом, а после незаметно покосился на юного повелителя. Мехмед, немного припадая на правую ногу, заметался по комнате, как хромая зверушка в клетке. Халиль-паша снова отметил про себя, что за прошедшие годы своего горе-правления мальчишка словно не изменился: почти не прибавил ни в росте, ни в уме. Вернее, образованием и уровнем эрудиции юного повелителя занималось бесчисленное количество человек, но до мудрости и дальновидности гневливому гордецу было как до столицы Ромейской империи пешком. И только Аллах знает, что ему успел наплести Заганос, пока совет не получил анонимный донос — от великого визиря, разумеется, — и неугодный наставник не отправился на родину в Балыкесир.       Мехмед остановился и нервным жестом одёрнул свежую повязку под рукавом, мрачно рассматривая несколько писем на широком мектебе. Халиль-паша ещё ни разу не видел султана сидящим за столом или на софе с момента его падения — оно и понятно. Никак их величество ушиблись…       — Ну и? — раздражённо прошипел юный султан. — Чего замолк-то?       Великий визирь опустил голову ещё ниже, пряча свой проницательный взгляд.       — Так вот, повелитель… Я склонен думать, что янычар-агасы не по душе придётся ваша затея с очередным походом. В прошлом году мы провели весьма успешную кампанию против шехзаде Орхана, император Иоанн вряд ли станет пытаться ещё раз использовать заложника против нас.       Мехмед чуть хлопнул ладонью по низкому столу и тут же поморщился, потирая недавно перевязанную руку.       — Причём тут этот олух? — разгневался повелитель.       Халиль-паша чуть заметно улыбнулся, гадая, кого именно из перечисленных «олухов» имел в виду юный султан. Мехмед меж тем продолжал:       — Я год собираю деньги не для того, чтобы усмирять этого глупца, возомнившего себя султаном! Я хочу Константинийе, хочу, чтобы от их жалкой империи не осталось и следа, хочу…       Великий визирь украдкой закатил глаза. Мальчишка оказался слишком живучим — он-то надеялся, что после случая на охоте султанишка сляжет надолго, а он уже через неделю вскочил на ноги и продолжил строить свои наивные планы. Чего только Халилю-паше это стоило — подкупить мальчика-пажонка, чтоб тот подпортил снаряжение, достаточно долго отвлекать внимание султана и остальных на привале. Удачно вышло, когда кто-то из рабов затеял драку, и все слуги смотрели тогда на них. Всё прошло как по маслу, словно направлялось рукой Аллаха — никто ничего не заметил и не заподозрил. Наказали какого-то другого пажа, и ни одна ниточка не вела к великому визирю.       — …и теперь я абсолютно уверен, что моё падение было подстроено!       Халиль-паша резко мотнул головой, чувствуя, как немеют кончики пальцев, однако испуга не выдал.       — Мой султан? — ровным голосом переспросил визирь, отсчитывая удары своего колотящегося сердца.       — Это всё происки мерзкого княжёнка и его дружка-раба! — рявкнул Мехмед, смахивая бумаги со стола. — А чего ещё можно ждать от сына предателя?! Весь этот фарс с утками… Всё ищут способы меня унизить, но я им покажу!       Подспудно выдохнув, великий визирь крепче обхватил запястье и нахмурился.       — Но ведь этот раб спас вас, повелитель, — спокойно заметил он. — Все видели, как он бросился вам на помощь.       — Это ничего не доказывает! — прошипел юный султан. — Может, он думал меня добить, но ему этот слуга помешал… как там его…       — Мой султан, не думаю…       — Да ты никогда не думаешь! — перебил Мехмед и резко развернулся. — Я сам с ними разберусь, тебя это не касается. Если у тебя всё — проваливай.       Халиль-паша ниже опустил голову, пряча ухмылку в уголках губ. Через несколько минут он крался по отдалённому дворцовому коридору, осторожно озираясь по сторонам. Из-за угла выглянул мальчишка в форме пажа, заметил визиря и тут же втянул голову в плечи.       — Новые указания, господин? — тихо пробормотал юноша.       — Да, слушай внимательно…       Из складок кафтана великий визирь достал два письма: одно — для янычар-агасы, где подробно излагал, какие ещё безумства пришли в голову юному повелителю, и без того сократившему жалованье солдат почти вдвое. Очередная крохотная искра, из которой должно было вскоре разгореться настоящее пламя. Второе же предназначалось истинному повелителю, султану Мурад-хану, и содержало в себе просьбу вернуться на престол и усмирить назревающий янычарский бунт.       Халиль-паша объяснил молчаливому слуге, как незаметно воспользоваться почтовым соколом, и протянул первый из конвертов. Задумчиво покрутил в руках второе письмо, затем спрятал обратно. Ему есть, что ещё туда вписать — непутёвый сын не только разжигает пожар янычарского бунта, но и, очевидно, собирается угрожать жизни ценного политического заложника. Султану Мураду будет полезно узнать и об этом.       — Второе заберёшь вечером, — строго наказал визирь и бросил мальчишке в руки маленький чуть звенящий мешочек. — Будь невидим, как тень, мой мальчик. От тебя зависит судьба государства.       Юноша кивнул, ссутулившись ещё сильнее, и быстро засеменил прочь. Да будет милость Аллаха на то, чтобы им и дальше сопутствовала удача.       

2

      Песок с тихим шорохом быстро бежал вниз, пересыпаясь через горлышко из одной стеклянной колбы в другую. Лале тяжело вздохнула, легла на сложенные руки левой щекой — правая уже была в красных следах, — и несколько раз медленно моргнула. Бросила короткий взгляд на вход в класс — там по-прежнему было пусто. Девушка так пристально всматривалась в сыплющийся песок, что ясно могла разглядеть каждую песчинку, сверкавшую под стеклянным куполом. Когда последняя, наконец, упала в нижнюю колбу, Лале быстро перевернула маленькие часики в резной деревянной рамке и недовольно пробубнила:       — Целый час! Обещал ведь…       Девушка тоскливо оглядела разложенные на мектебе черновики своего трактата, быстро собрала всё в охапку, скрутила листочки и перевязала тонкой верёвкой. Баночку с чернилами и тростниковые перья бросила на месте, свободной ладонью аккуратно прихватила свои личные песочные часики — один из дядиных подарков, — и, нахмурившись, покинула класс, где ещё осталось несколько учеников, делающих домашние задания, и кто-то из учителей младших классов.       Лале плелась по коридору, раздумывая, куда ей теперь податься. Возвращаться в свою комнату не хотелось — в помещениях гарема было слишком тяжело находиться последние несколько дней. Стены словно насквозь пропитались всхлипами, тяжкими вздохами и тихими горестными восклицаниями молящихся о здоровье султана, и особенно горько и отчаянно среди них звучал голос Хюмы-хатун. Кузена Лале навещать не довелось, а вот с его матерью она виделась очень часто, и с каждой новой встречей султанша выглядела хуже. Ходила бледная, всё кашляла и грозилась насовсем запретить охоту. Кажется, ей и без того уже давно нездоровилось, а теперь стало совсем худо.       Впрочем, насколько Лале было известно, жизни и здоровью Мехмеда ничего не угрожало: султан получил несколько серьёзных ушибов, а вот его несчастному коню повезло гораздо меньше. Один из дворцовых слуг как-то проболтался, что именно Арслан оказался быстрее всех рядом с султаном и помог ему выбраться из-под упавшей лошади. Сам Арслан, однако, ничего такого ей не рассказывал и ходил очень мрачный и задумчивый.       Лале решила сходить к домику. Она уже не маленькая, днём стража спокойно её выпустит, а Шахи-хатун всё время проводит с Дайе и Хюмой, да к тому же думает, что её воспитанница занимается учёбой. Девушка свернула было в последний перед выходом из дворца коридор, но услышала чьи-то голоса и тут же юркнула обратно за угол, прижавшись к стенке. Да уж, лучше бы, наверное, всё-таки взять Зарину форму и выйти через ход для прислуги…       — …да потому что тебя три четверти часа никто не видел! — прозвучал голос Арслана.       Лале обрадовалась и хотела выйти навстречу другу, но услышала другой голос.       — Я тебе уже всё сказал, хотя не обязан, — холодно отрезал Влад.       Девушка нахмурилась и надула губы. Она его в классе столько ждала, а он с приятелем где-то шатался!       — Мальчишку до полусмерти высекли за то, что он недосмотрел за снаряжением, — пылая негодованием, продолжил Арслан. — И чудом будет, если он оправится!       Тишина. Лале испуганно округлила глаза.       — Что мне думать? Ты ведь просто стоял и смотрел!       — Да потому что лучше бы он!..       Договорить Влад не успел. Лале так увлеклась, что пропустила тот момент, когда голоса и шаги оказались слишком близко, и друзья чуть не налетели на неё из-за угла. Девушка подскочила на месте и уронила свой трактат. Влад удивлённо вскинул брови, потом сразу же поднял свёрток и протянул Лале.       — Ты чего здесь? — рассеянно спросил юноша.       — Я чего? — выдернув из его рук недописанный трактат, возмутилась Лале. — Час тебя прождала! Вот, уже отчаялась.       Влад раздосадованно цокнул языком и отвернулся.       — Прости, я… Думал, ещё есть время.        Лале поджала губы и обиженно засопела. Потом перевела взгляд на молчавшего в стороне Арслана.       — Привет, — смущённо промямлила девушка.       — Привет, — попытался улыбнуться Арслан, но вышло как-то кисло.       Лале чувствовала, что влезла в какой-то их разговор, в который влезать не стоило. Она и знать не знала о том, что случилось на охоте и кого где могли высечь, только смутно догадывалась. А уж об этом говорили её друзья или нет… Уточнять явно не стоило.       — Ты не сердись на него, если что, — протянул Арслан, с силой хлопнув Влада по плечу, так что тот покачнулся от неожиданности, — Он… мне помогал.       — Ага.       Юноши недобро переглянулись. Влад вдруг резко шагнул вперёд, стряхивая с себя руку друга.       — Пошли, разберёмся с твоей штукой, — бросил он Лале через плечо.       — Намаз уже скоро, — пробубнила девушка.       — Ничего, успеем.       Влад, не оборачиваясь, решительно зашагал в сторону лестницы на второй этаж. Лале растерянно поглядела на Арслана — тот скрестил руки на груди и прислонился к стене. Девушка подошла поближе.       — Всё в порядке?       Арслан бросил на неё короткий взгляд и отвернулся.       — Конечно, о чём речь?       Лале немного помялась на месте. Шаги Влада всё удалялись, вскоре стало слышно, что он почти бегом взлетает по лестнице. Арслан хотел пойти в противоположную сторону, но Лале поймала его за руку и вынудила развернуться.       — Ты…       — Иди, — тихо сказал Арслан. — У вас же дело какое-то.       Юноша мягко высвободился, на мгновение задержав её ладошку в своих руках. Глянул на подругу исподлобья, вымученно улыбнулся и зашагал по коридору. Лале покрутилась на месте, смотря то в одну, то в другую сторону, прикусила губу, покрепче прихватила свой трактат и побежала к лестнице.       

3

      С Владом они разминулись у самого входа в класс. Юноша попросил подождать ещё несколько минут и скрылся за углом. Лале возмущённо топнула ножкой и нахмурилась, но всё же послушно поплелась в пустой класс и вернулась за то же самое место, где просидела последний час. Учителя и ученики все уже разбрелись по своим делам, в комнате стало совсем тихо и пусто.       Вскоре вернулся Влад. Разложил на мектебе небольшие тоненькие свитки, какую-то старую потрёпанную книгу с разваливающимся переплётом и опустился на колени с другой стороны.       — Вот. Всё, что нашёл вчера про европейские танцы, — пробурчал юноша. — В библиотеке попросил отложить. Могла бы и сама сходить забрать, раз уж ждала так долго. Я тебе и не нужен…       — Я же не знала!       Лале была готова совсем обидеться, но подумала, что Влад просто слишком расстроен недавней ссорой с другом. Пару минут они просто сидели друг напротив друга в полном молчании: Лале делала вид, что вдумчиво перечитывает уже написанное в своих черновиках, Влад листал принесённые им свитки. Говорить про какие-то танцы в такой обстановке совсем не хотелось, и девушка осторожно спросила, не поднимая глаз:       — Влад, ты… Что-то сделал?       Юноша резко поднял голову и тихо стукнул ладонью по столику.       — И ты туда же! Я ничего не делал, ясно?       Лале смущённо смяла край рукавов и втянула голову в плечи.       — Прости, Лале, — вдруг тихо извинился Влад. — Прости… Давай лучше про трактат твой думать.       Девушка согласно закивала, хотя настроения уже не было. Влад отсутствующим взглядом пробежался по своим свиткам, стряхнул пыль с переплёта книги.       — По правде говоря, тут очень мало. Пара записок на латинском, путевые заметки какого-то безвестного путешественника — их вообще размыло наполовину. Наверное, я и то больше знаю.       — А ты говоришь, что не нужен! — воскликнула Лале, спихнув пергаменты в сторону. — Зачем мне свитки, когда ты сам всё видел!       — И даже кое-что танцевал, — еле заметно улыбнувшись, кивнул Влад.       Лале тоже улыбнулась, припоминая весёлые пляски в день показательных выступлений. Девушка придвинулась поближе, поставила кулачки под щёки и выжидающе поглядела на друга.       — Ну…       Влад начал рассказ медленно и немного неуверенно. Часто останавливался, задумавшись, как объяснить тот или иной элемент.       — …а потом все разом как бы подпрыгивают и бегут уже в другую сторону!... и с ноги на ногу ещё, вот так…       Юноша встал с места и заходил по классу туда-сюда, сначала сложив руки за спиной и сосредоточенно хмурясь, потом, всё сильнее распаляясь, принялся что-то показывать. Лале от восторга раскрыла рот — она мало что из танцев видела, кроме ракс шарки, который иногда практиковали юные ученицы гарема. И то это был женский танец, плавный, грациозный, совсем не похожий на те безумные хороводы, что танцевались в день выступлений, и про какие сейчас рассказывал Влад.       Лале на мгновение прикрыла глаза, представляя себе далёкую незнакомую страну, весёлых людей в ярких одеждах и с цветами в волосах. Увидела большой дружный хоровод, летящий то в одну, то в другую сторону, и ей даже на миг показалось, что кто-то взял её за руку, словно утягивая следом, в пляс.       — Заснула?       Лале открыла глаза. Влад легонько тряс её за сложенные на столике ладони. Девушка мотнула головой и зарделась.       — Задумалась…       — Пиши давай! — с укоризной заметил её сегодняшний научный консультант. — Забудешь же всё.       Лале снизу вверх поглядела на друга. Он немного раскраснелся и дышал чуть сбивчиво, узкие плечи едва заметно поднимались и опускались. Ей отчего- то стало очень интересно, как Влад выглядит в своей «родной» одежде, а не в османских шароварах, рубахе и йелеке. Какой он, когда кругом — хвойный лес, степи, поля и голубая река, отражающаяся в глазах того же кристально чистого цвета.       Девушка уткнулась носом в трактат, прогоняя странное наваждение. Влад сел с другой стороны, иногда с интересом заглядывая в пергамент, иногда подсказывая забытое ею название очередного танца или элемента.       — Здорово, — тихо поделилась Лале, заканчивая последнее предложение.       — То ли ещё у нас увидишь, — улыбнулся Влад.       Девушка подняла на него глаза и хитро прищурилась.       — Я про то, что ты снова повеселел.       Влад с важным видом скрестил руки на груди и нахмурился, показывая, что он и не думал веселиться. Вскоре очередной листок пергамента был исписан под завязку и отправился в кучу к остальным. Лале положила его сверху, чтобы чернила просохли, и размяла запястье.       — Странно как-то, что я всё это сейчас вспоминаю, — задумчиво протянул юноша. — Два года забывал, даже лица в памяти стирались, а теперь вдруг нахлынуло.       Влад махнул рукой, словно говоря, что не стоит обращать на это внимания. Лале понимающе кивнула — с ней самой происходило нечто похожее, когда она думала о маме или Хасане. Вот бы она знала родных Влада! Тогда можно было бы сделать для него миниатюру.       — Я ж тебе ещё про такую вещь не рассказал… — подумав немного, заговорил Влад. — Когда всякие господа, принцы и прочие шишки собираются, в пышных нарядах ходят. Тогда тоже танцуют. Правда, я слышал, такое больше на Западе любят, хотя у нас тоже бывало. Помню…       Лале быстро заморгала и чуть наклонила голову набок.       — Я бы показал, только… — Влад вдруг замялся, на миг опустил глаза, потом решительно посмотрел на девушку. — В общем, иди сюда.       — Зачем? — удивлённо подняла брови Лале.       — Там танцевали в парах, — строго пояснил юноша. — Мужчины с женщинами, вместе.       — Так разве можно? — Лале совсем растерялась от изумления, но всё же встала и осторожно подошла к другу.       — Даже нужно, — уверенно заявил Влад, а потом смутился и поспешил объяснить: — Ну, то есть на этих сборах все так делают. Монархи выбирают жениха или невесту для детей, те присматриваются друг к другу и всё такое.       Влад, видимо, понял, как прозвучали его слова, тут же нахмурился и поджал губы, отворачиваясь от Лале. Она заметила, как покраснели кончики его ушей, за которые были заправлены чёрные пряди, и тихонько хихикнула.       — Так, не отвлекайся! — сурово пожурил Влад. — Начинается, по-моему, так…       Лале и Влад встали по разным углам, юноша принялся медленно считать вслух, двумя пальцами отбивая ритм по бедру. С каждым счётом они медленно шли навстречу друг другу, и Лале всё время растерянно озиралась по сторонам, чувствуя себя немного странно и даже глупо. Но Влад вдруг оказался совсем близко, выставил перед ней согнутую в локте руку ладонью наверх и кивнул на её тоненькую ручку.       — Тыльной стороной приложи… Да, вот так. Теперь по кругу на пять счетов.       Они едва соприкасались костяшками пальцев, но Лале всё равно ощутила, какие у Влада холодные руки. Пять счетов простучали как пять ударов сердца, Влад развернулся и выставил другую руку. Лале догадалась, что нужно сделать то же самое, и теперь они пошли в обратную сторону. Влад смотрел ей прямо в глаза — такой сосредоточенный, будто это действительно был важнейший научный проект. Хмурился, шептал счёт одними губами, весь из себя серьёзный. Красивый, как никогда.       Стены, пол, окно с панджарой и низенькие мектебы — всё это стало вдруг размываться, плыть и таять, как утренний туман. Вместо них Лале виделись высокие своды какого-то зала с тысячью свечей, люди в странной одежде, которую она не могла себе представить достаточно отчётливо, но могла угадать образ. Послышался шелест юбок и рукавов — это на ней самой шуршало тяжёлое платье, а вместо чалмы и платка почувствовались высокая прическа и холодное украшение на лбу. Как сквозь толщу воды звучал мягкий звон неизвестного инструмента, о котором она и не слышала, и не читала, но могла представлять. Оглянуться бы, осмотреться, впитать это всё в себя, в ту часть памяти, которая не помнит, но знает и чувствует, но стоит лишь попытаться — и мираж тут же рассеется.        Влад вдруг легко перехватил её ладонь и чуть крутанул на месте. От этого лёгкого прикосновения, от его тихого дыхания позади у неё по всему телу забегали маленькие иголочки. Это было совсем не то же самое, что дурашливо подталкивать друг друга локтями или даже держать его руку на уроках каллиграфии. В этих жестах было что-то ещё — что-то, что заставляло коленки дрожать, язык неметь, а сердце биться как-то отрывисто.       Только Лале снова оказалась к нему лицом, как Влад чуть потянул её на себя. От неожиданности она слишком сильно подалась вперёд и выставила руку перед собой. Её ладошка упёрлась прямо ему в грудь, и девушка ощутила под белой льняной рубахой неровную, быструю пульсацию: тук-тук-тук-тук…       Влад поймал её руку и быстро отодвинул от себя.       — Не толкайся, — глухо проговорил он. — Эту ладонь мне на плечо надо.       Лале несмело кивнула и сделала, как он сказал. Кончики пальцев предательски задрожали, когда Влад аккуратно, почти невесомо положил руку ей на талию.       — Теперь основные фигуры будем учить, — строго сказал Влад, но Лале уловила, как дрогнул его голос. — Это не так-то просто, тут целая арифметика.       Девушка кивнула. Они принялись ходить так сперва взад-вперёд, потом из стороны в сторону. Лале постоянно путала, как и куда надо шагать, а потому время от времени наступала Владу на ноги или била его коленками.       — Нет, не туда!.. С другой надо…       Даже опустив голову и внимательно следя за своими шагами, сходу Лале сообразить не могла. Она начала злиться, раздосадованно фыркать и хмуриться.       — Слушай, будет проще, если ты дашь мне вести, — раздражённо заметил Влад.       — Это что значит? — выгнула брови Лале.       — Значит, что сперва шагаю я, а ты уже идёшь за мной, а не поперёк. Расслабься. Это как с твоей каллиграфией, только теперь направлять буду я. Понимаешь?       Лале надулась и поджала губы, а Влад вдруг притянул её ещё чуть ближе, так что они чуть не соприкасались грудью. Девушка нервно сглотнула, испугавшись, что в таком состоянии точно не сможет и с места двинуться, не говоря уже о танцах — ноги у неё потяжелели и словно приросли к полу.       Влад наклонил голову, шёпотом считая ей на ухо, так близко, что её нос ткнулся бы ему в щёку, если бы она сейчас повернула голову. Он чуть крепче взял её ладонь, прикосновение на талии тоже стало ощутимее. Лале чувствовала терпкий запах его кожи, одна из его выпавших прядей щекотала ей шею, будто кончик травинки.       — Раз… два… три…       Лале прикрыла глаза и вдруг ощутила невероятное спокойствие. Быть ведомой оказалось так легко и просто, словно по-другому и быть не могло, словно не было ничего более хорошего и правильного, как следовать за ним. Она перестала думать, с той ли ноги шагает и в ту ли сторону — просто шла. Влад то немного отталкивал её, то притягивал ближе, иногда поднимал руку и крутил свою партнёршу на месте. Лале подумала, что могла бы так ходить с ним по классу целую вечность, но Влад вдруг замер и немного резко отстранился от неё.       — Ладно, хватит на сегодня, — отрывисто заявил юноша. — Записать не забудь.       Лале рассеянно тряхнула головой.       — Ой, я тебе рубашку заляпала… — виновато протянула она, оглядев свою правую руку, на которой остались чернильные следы, и Владово плечо.       — Ничего, — буркнул Влад, уже шагая к выходу из класса.       — И куда ты? — растерянно выпалила девушка.       — С Арсом ещё дела, — коротко ответил Влад, развернулся на выходе и кивнул. — Пока.       Лале тоскливо оглядела оставшиеся на столе свитки, собрала всё в кучу и медленно поплелась возвращать всё это добро в библиотеку.       

4

      В дрожащем тусклом свете цветной мозаичной лампы на лощёной хрустальным яйцом льняной бумаге несмело, мазок за мазком, штришок за штришком появлялся очередной набросок. Алые, золотые и пурпурные краски легко ложились на холст, становясь вскоре не просто яркими пятнами, но рукавом или складкой на одежде, узором на кафтане, тоненьким поясом и маленькими туфельками. Художница, правда, была слишком рассеянна, и то набирала кистью слишком много, то неаккуратно размазывала не подсохшую часть рисунка, и ей приходилось всё отрисовывать заново.       В саду запели цикады. Лале подняла голову, часто заморгала, давая глазам привыкнуть к царящему вокруг полумраку, и посмотрела в окно. Она кое-как уговорила Зару позволить ей ненадолго остаться в её излюбленном домике одной, до вечернего намаза, и вскоре должна была уже вернуться, чего ей, однако, совершенно не хотелось. Было что-то по-настоящему волшебное в заброшенной обстановке этого места, которое другим, полным жизни, она и не помнила — была слишком мала. Когда-то по протёртому ныне ковру мягко ступала её мать, да и она сама училась здесь и ползать, и ходить. А теперь вот сидит на пыльном полу за шатающимся столиком и измученно глядит в сад сквозь панджару.       Тяжело вздохнув, Лале снова обратила взор на своё творение и поморщилась: выходило как-то кривенько. Девушка уже неделю билась над изображением, которое пообещала сделать для Сафие, на память. Дочь великого визиря однажды случайно нашла в домике припрятанный портрет шехзаде Хасана, но, разумеется, выдавать художницу не стала — более того, попросила и для неё создать миниатюру, где они были бы с Даметом. Вместе.       Для вдохновения Лале выбрала сцену из «Лейли и Меджнуна», к которой так часто прибегали арабские миниатюристы: в школьном классе идёт урок, седобородый учитель что-то рассказывает внимательным ученикам, но двое из них вовсе его не слушают. То юные влюблённые, что могут видеть лишь друг друга, большего в мире для них уже не существует. Она сделала заготовку для миниатюры, прорисовала со всеми деталями фон, учителя и четверых учеников, а на месте влюблённых должна была изобразить Сафие и Дамета, но пока что та часть картинки пустовала — девушка никак не могла приноровиться и создать хотя бы подходящий набросок.       Из-за приоткрытой двери — без этого в домике становилось слишком душно, — потянул сквозняк. Пламя лампы всколыхнулось, и Лале заметила, как дрогнула на листе тень от баночки с синей краской. Художница наклонилась чуть ближе, удивлённо поднесла палец к губам и прищурилась. Потом немного покрутила лампу — тень менялась вместе с ней, появляясь то с одного, то с другого края баночки, удлиняясь и укорачиваясь.       Вот чего не хватало её рисункам: тени. Мастера миниатюр никогда не изображали людей и животных, отбрасывающими тень — так те становились слишком объёмными, слишком похожими на живых. Но ведь она и так уже оживила свои рисунки, наделив их человеческими лицами, так почему бы не дать им теперь настоящее, человеческое тело? Лале открыла баночку — ту самую, с синей краской, — забрала оттуда немного самой тоненькой кистью и аккуратно, полупрозрачными мазками провела сперва по контуру одной из фигур на наброске, потом попыталась изобразить маленькое пятно рядом с ней на полу, с противоположной стороны от той, откуда в помещение должен был падать свет.       Получилось скверно, будто кто-то разлил прямо под столом банку с чернилами. Лале сморщила нос и раздражённо фыркнула. Хотела уже замазать всё изображение и выкинуть лист в сторону, где покоились неудачные наброски, но вдруг присмотрелась к лицам, которые у неё получились в этот раз. Лейли на этом наброске почему-то была похожа скорее не на Сафие, а на саму Лале. А вот Кайс — так звали юношу из поэмы до того, как он сошёл с ума от любви и получил своё прозвище «Меджнун», то есть «безумный, одержимый джинном», — темноволосый, как и Дамет, но с совсем другими чертами лица. С другими глазами.       Лале прикусила губу и одним движением смахнула рисунок в сторону. Потрясла уставшей рукой, потёрла глаза. В носу в который раз за вечер защипало, и она запрокинула голову, чтоб не расплакаться. Сколько бы она ни говорила себе, что реветь из-за этого — глупо и бессмысленно, сколько бы ни пыталась занять голову чем-нибудь другим, мысли всё равно упорно возвращались к сегодняшнему танцу и к Владу, который её оттолкнул и убежал по очевидно придуманной причине.       Ну зачем он так сделал? Если ему было неприятно, мог просто не приглашать её танцевать или вообще ничего не рассказывать. А она что, лучше? Надо было просто отказаться, остановиться на той части трактата, которую успела написать, взять свитки и уйти первой. Никто её не заставлял, не тянул, она сама пошла, как дурочка, и выглядела, наверное, нелепо. Это всё потому, что она — совершенно бездарна в этих дурацких танцах, и Влад просто устал её таскать за собой, как слепого и хромого котёнка, не выдержал и сбежал.       — Расстраиваться из-за мальчишек — глупо, — сама себе под нос прошептала Лале и даже стиснула кулачки, пытаясь рассердиться, но у неё ничего не выходило.       Лале спрятала все картинки под подушки, решив, что сегодня точно ничего путного нарисовать не сможет. Руки сами потянулись к маленькому ящику в углу комнаты. Лале несколько раз оглянулась, потом несмело вынула оттуда связанную пачку тоненьких исписанных листов, развязала и поднесла к лампе один из них.       Луна глядит на мир под небесами,       Спит дом и сад, окутан чудесами...       Лишь я не сплю — манит мечта о той,       Что и луну затмит своей красой!       «Луну затмит красой»… Да разве Сафие такая уж раскрасавица? Почему тогда для неё пишут подобные стихи, а для Лале — нет? Девушка положила листок на мектеб, села рядом и обняла себя за локти. Она знала, что это очень некрасиво, даже кощунственно — вот так влезать в переписку влюблённых, которым она сама разрешила появляться в своём убежище. Но сдержать себя она не могла: что-то колющее изнутри, под самым сердцем, постоянно заставляло её тянуться к припрятанному ящику и вчитываться в эти размашисто написанные строчки. Любопытство? Зависть? Ревность?       Лале столько читала о любви, что теперь, когда видела её живое проявление рядом, просто не могла спокойно наблюдать. Жгучий интерес, перемешанный со страхом, всё время тянули её в ту сторону, где слагаются такие стихи, где одним взглядом можно сказать больше, чем тысячью слов, где одного невесомого прикосновения достаточно, чтобы почувствовать себя в раю. Такая любовь — настоящая, —наверняка случается очень редко, и, конечно, только с первого взгляда. Раз и навсегда. Если с самого начала не появилась — значит, нет её и быть не может, правда ведь?       Лале так глубоко задумалась, что не сразу услышала встревоженный лай Гюзалик во дворе. Девушка удивлённо подняла голову и огляделась: лампа мерцала еле-еле, готовая вот-вот совсем погаснуть, с улицы тянуло по ночному холодным ветром. Поёжившись, Лале встала на ноги и сделала шаг к двери.       — Милая, что случилось? — громко спросила она.       Лай стал слышен совсем близко, Гюзалик готова была забежать в дом, чего хозяйка ей обычно делать не позволяла, но дверь вдруг захлопнулась перед самым её носом. Комната в миг погрузилась в темноту. Лале невольно отпрыгнула назад, чуть не споткнувшись о столик, схватила лампу и выставила перед собой.       Почти минуту было совсем тихо, девушка не слышала ничего, кроме приглушённого лая из-за стены и собственного сбившегося дыхания. Убедившись в том, что по дому просто гуляет сквозняк, Лале обернулась к столику. Надо убрать письма обратно, и можно будет…       На лицо ей упала тёмная ткань, и кто-то грубо потащил её назад. Лале закричала, но ей тут же зажали рот. Она прямо сквозь ткань вцепилась во что-то зубами, позади послышался приглушённый стон боли. Девушка наобум брыкнула ногами, но попала по воздуху. Её толкнули спиной на пол и силой придавили сверху.       Лале снова закричала, но вскоре дышать из-за непроглядной ткани на лице стало трудно, и она все силы бросила на то, чтобы отбиваться. С неё стянули чалму и платок, растрёпанная коса заметалась по полу. Руки грубо схватили её за ворот нового голубого кафтана и дёрнули несколько раз из стороны в сторону. Ткань с диким треском порвалась, пока на улице собака неистово лаяла и царапала дверь.       Лале вдруг захватил кошмарный, парализующий страх. Ещё сильнее придавил к полу вместе с тем, кто собирался сделать с ней что-то ужасное, сковал по рукам и ногам. Мёртвой хваткой кто-то вцепился ей в запястья, заламывая руки наверх и стискивая их до нестерпимой боли. Девушка всхлипнула, сквозь слёзы хрипло заорала, как дикое животное, пока кафтан на ней не был разодран в самые клочья.       Вдруг с улицы послышались громкие голоса, треск ломающихся веток и тяжёлые шаги. Лале почувствовала, как ей сразу же стало легче дышать — тяжесть, что давила её к полу, готовая утянуть в самые пучины ада, разом пропала. Запястья освободились, а в темноте исчезли быстрые шаги, с грохотом ломая мебель. Лале успела только дрожащими пальцами стянуть с лица холщу, как дверь с шумом отворилась, ударившись о стену, и в комнату ворвалось несколько стражников.       — Это Лале-хатун!       — Госпожа, что с вами случилось?       — Лале-хатун, ответьте!       Девушка кое-как села на полу и пальцем указала на коридор, ведущий к чёрному ходу. Кто-то сразу же кинулся туда, кто-то что-то кричал оставшимся на улице, кто-то наклонился к ней и, не прикасаясь, продолжал задавать вопросы. Разбитая лампа с вытекшими остатками масла валялась в углу, стихами разлетелись по полу. Гюзалик протиснулась сквозь толпу людей и тут же бросилась к хозяйке. Лале обняла питомицу, уткнулась носом в её маленькое тельце и разревелась.