Обед

У раздачи рядом с одной из стандартных толстенных поварих дежурил какой-то новый дядька: очкастый, с пухлыми губами такой неприятной формы, ну, когда на верхней бугорки не по центру, а вроде как в стороны разбежались, знаете? И вроде бы очкарик, но не ботан, а скорее такой гестаповец из фильмов. Шея бычья, под тесной рубашкой мускулы перекатываются, очочки такие аккуратные в овальной стальной оправе, стёкла сверкают, будто цель фиксируют. Не знаю, как ещё объяснить. Ну, вот знаете, как в кино кто-то из тюрьмы сбежит ночью, а прожекторы по темноте шарят? Вот и очки эти так же. Пока мы получали свой суп — горстка тусклых овощей на дне, серая вода посередине, противные кружочки жира сверху — и располовиненные кусочки бородинского, Авдотьин уже распространил ценную информацию: это Святогор, суп можно не доедать, ему пофиг. Ну, это уже плюс, согласитесь. И то, что кто-то уже знает привычки аборигенов, и то, что можно будет просто выплеснуть эти помои в ведро, где им место. Был, конечно, и минус. С той булки с изюмом прошло уже прилично так времени, поэтому жрать хотелось неимоверно. Я в два счёта заглотил свой бородинский, сижу думаю, можно ли попросить добавки. А откуда-то наискосок уже свистящий шёпот: — Слышь, Колос, отдай мне хлеб, а я тебе за это суп! Я показал в сторону шипения кулак и говорю: — Не ведись, Колосок. И тут меня за ухо ка-ак крутанут! Я аж завизжал от неожиданности. Ухо огнём горит, а его не отпускают, даже наоборот — вверх тянут, что мне аж привстать с лавки пришлось. Стою такой полусогнутый и не знаю, чего ждать. То ли мордой в суп сейчас макнут, то ли совсем из-за стола выдернут и прямо тут отлупят. Чувствую дыхание мятное-мятное, глаза скашиваю, а некрасивые пухлые губы мне в истерзанное ухо так неторопливо, с расстановочкой: — Когда. Я. Ем. Я. Глух. И. Нем. Ну, я что. Я сглотнул, кивнул кое-как (ухо от этого ещё сильнее заныло). Тут меня Святогор отпустил, и я рухнул обратно. Нашёл глазами Авдотьина, смотрю возмущённо, а он в ответ жестикулирует. Я, типа, чё, я ничё, я только про доедать говорил, а не про молоть языком! Сижу я, суп этот их серый ем, в правой руке ложка, левой истерзанное ухо наминаю. И так мне, знаете, сделалось обидно — ужас. Чего он ко мне-то докопался? Мог бы к этому, который Колоска грабить пытался! А в очереди на раздаче вообще все шептались, пока разносили то, что Авдотьин сказал. А за ухо одного меня! Что я им всем сделал-то? За что меня в лагерь? Я что, больше не человек, что ли, раз меня можно вот так за ухи тягать без причины? Дома я вон вообще мог с ногами на табуретку забраться, когда ем, или унести тарелку к телевизору. И доедать не надо было, и посуду мама за мной мыла… И что-то у меня с носа капнуло в тарелку, аж жиринки на супе разбежались. И костлявая коленка Колоска в мою коленку ткнулась. Не реви, мол, всё наладится. Легко ему говорить! Ну, не говорить, а коленочной морзянкой сигналить, но вы поняли. Шмыгнул я сердито носом, ещё усерднее ложкой орудую, а Колосок мне свой бородинский пихает. Я его обратно, типа сам ешь, а он снова, типа бери, а то обижусь. В конце концов отломил я от хлеба половинку, а остальное Колоску вернул, и это его вроде как устроило. Тогда я сам его боднул коленкой в знак благодарности. Уже под самый конец обеда в столовую ввалились Курдюк, Дёма и остальные, кого к Добрыне вызывали. Святогор им про опоздание ничего не сказал и за уши не тягал. Наверное, если ходить в жаркий уголок, это за опоздание не считается. Повариха плеснула им супа, будто великую милость сделала, и говорит: — Хлеб закончился, так ешьте.