Глава 1. Белый шум.

Пронзительный визг. В ушах звенело, как в разбитом колоколе. Белый. Все было белым. Слишком белым. Как будто кто-то выключил цвет в моей жизни, оставив только пустоту. Пустоту, в которой я тонула, тонула в холодном, липком молоке таблеток. Столько таблеток… Антидепрессанты. Должны были помочь. Должны были… заглушить. Заглушить вой сирен в голове. Заглушить шепот, который твердил: ничтожная, бесполезная, грязная. Шепот, который я знала с детства, который стал частью меня, моей кожей, кровью, дыханием. Этот шепот заглушить не удалось. Он просто притих под слоем пустоты, притаился, ждущий своего часа. Вспышка. Ослепительный свет. Затем — темнота. И снова белый. Стены. Слишком белые стены. Пахло хлоркой и чем-то еще… чем-то слабым, медицинским, что только усиливало тошноту. Руки… скованные. Руки, которые некогда держали кисть, которые создавали, разрушали, теперь бессильно висели, прикованные к кровати. Белой. Конечно же, белой. Дни сливались в бесформенную массу. Белые стены, белые халаты, белые лица. Они наблюдали. Всегда наблюдали. Их взгляды — холодные, пронизывающие, как иглы. Они ничего не спрашивали. Просто наблюдали, оценивали. Как экземпляр в музее ужасов. Они кормили. Они давали лекарства. Лекарства, которые делали меня сонной, затуманенной. Лекарства, которые не заглушали шепот, а лишь загоняли его глубже. Однажды, посреди этой белой пустоты, появился он. Силко. Высокий, с темными, проницательными глазами. Голубой и черный. Буквально черный, знаете, у него капилляры были все изодраны в клочья и это даже не заживало. Сначала, когда я увидела его, я подумала, что это очередной мой выдуманный друг, только более явный, более яркий. Четкий, среди этого белого и пустого марева. Он не был как другие. Его взгляд не был холодным, он был… сосредоточенным, пронзительным. Он присел рядом с кроватью, его руки были спокойными. Не как у тех, кто держит меня здесь против моей воли. Он не сжимал иглу с лекарством, которое вколол бы мне при малейшей моей попытке дернуться, в отличие от всех, кто держал меня здесь. — Меня зовут Силко, — сказал он спокойно, его голос был глубоким, ровным. — Я ваш лечащий врач. Я молчала. Смотрела на него. В его глазах мелькнуло что-то… сочувствие? Или что-то более сложное, что мне пока трудно было понять. В тот момент я лишь понимала — этот человек — что-то отличное от этой белой, пустой, безжизненной комнаты. И в этой пустоте зародилась… надежда? Или что-то другое, более темное, более опасное? Что-то, что могло бы убить меня медленнее, но более болезненно. Я не знаю, почему не кинулась на него. Почему позволила сесть рядом, позволила задать вопросы, которые слышала постоянно и потом видела на лицах лишь омерзительную жалость либо же презрение. Я всем врала. Говорила, что не помню, как попала сюда, но я все помнила, я знала. В ту ночь Паудер сидела на полу своей маленькой квартиры, обложенная пустыми упаковками от таблеток. Стены вокруг неё казались серыми и холодными, как сама жизнь, которая сжимала её в своих тисках. Она прижимала к груди подушку, которая когда-то принадлежала её сестре, и чувствовала, как её сердце колотится в унисон с гулом, доносящимся из-за стены. Воспоминания о детстве, о смехе и радости, о том, как они вместе мечтали о будущем, теперь только оставляло обжигающий шрам на её душе. Свет экрана телефона мерцал, и она вновь задумалась о том, чтобы закончить эту вечную борьбу. Антидепрессанты, которые должны были помочь, превратились в её врага, вызывая лишь ещё большую тьму. Она не могла больше терпеть одиночество, боль и страх, которые заполнили её жизнь. В тот момент, когда она приняла решение, она не слышала ничего, кроме шёпота своего сердца, которое, казалось, просило её остановиться, но было слишком поздно. Когда я пришла в себя, окружающий мир был не таким, каким его оставила Паудер. Белые стены, резкий запах дезинфекции и однообразные лица медперсонала, словно выброшенные из серого фильма. Я была в психиатрической клинике, в месте, где жизнь должна была начать новую главу, но разум продолжал оставаться заточённым в старых воспоминаниях. Она умерла. Но почему тогда не стало легче? Я терялась в этих белых стенах, как будто сама пустота поглощала меня, вытягивала все человеческое из души. Каждый день был похож на предыдущий, как будто время застряло в этом бесконечном цикле. Я слышала, как за окном проезжали машины, как люди смеются, но все это было так далеко… так недостижимо. Я не могла вспомнить, когда последний раз смеялась сама. Стены. Поглощают. Высасывают. Пустота. Холодное, липкое… Время? Что такое время? Машины… смех… далеко… так далеко… смех? Когда я смеялась? Или я и не умею и смеялась только Паудер? Силко приходил каждый день. Его голос был как бальзам на мои раны, но даже его слова, полные сочувствия, не могли развеять безысходность. Он задавал вопросы, а я отвечала лишь общими фразами, пряча свою боль за маской безразличия. Я понимала, что он хотел помочь, но как можно помочь тому, кто уже потерян? Белые халаты. Белые лица. Смотрят. Судят. Вопросы… «Как вы себя чувствуете?» Нормально. Л о ж ь. Шепот. Внутри. «Ничтожество». «Грязь». — Как вы себя чувствуете сегодня? — спрашивал он, и я снова чувствовала, как в груди поднимается этот мерзкий шепот. — Нормально, — отвечала я, хотя внутри все кричало о том, что это не так. Я была как кукла, застрявшая в своём собственном спектакле. Или, все же, в чужом? У него шрам на половину лица. На мой бестактный вопрос, откуда он, мужчина в один момент почти безразлично пожал плечами и ответил, что получил его в автокатастрофе. Даже забавно, ведь именно она и забрала у меня Вай. Я помню, что снова закрылась от него. И он ушел. Оставил меня в тишине, которую я так желала и которой боялась. Перестал тянуть свои мерзкие руки к моей душе. Но однажды, когда он снова пришёл, я просто не могла больше держать это в себе. Я посмотрела ему в глаза — и слезы, словно сжатая пружина, хлынули наружу. — Я не знаю, как жить, — вырвалось у меня. — Я не знаю, как выбраться с этого черного дна. Он молчал, просто смотрел на меня. В его глазах я увидела искорку понимания, как будто он сам когда-то был в этом аду. — Вы не одна, — сказал он наконец. — Я здесь, и мы вместе найдем выход. Но как можно было поверить в это, когда вокруг только белый шум? Я чувствовала, что всё, что он говорит, — это просто слова, не имеющие веса в этом мире. Я не могла избавиться от ощущения, что он всего лишь очередная иллюзия, созданная моим измученным разумом. В ту ночь, когда я вновь оказалась одна в «своей» комнате, я смотрела на потолок, пытаясь угадать, что там, за белыми плитками. Я вспомнила Паудер. Воспоминания о ней были как болезненные шрамы на моем сердце. Как же она хотела избавиться от этой боли! Я не могла не думать о том, что она сделала. Возможно, она и нашла тот способ остаться в т и ш и н е, о котором я только мечтала. Ночь тянулась, и белый шум становился все громче, как будто сам мир требовал от меня решения. Я чувствовала, как мрак заволакивает меня снова, как холодные руки тянутся из глубины, чтобы схватить. Я знала, что нельзя поддаваться, но душа моя рвалась на части. Силко снова появился. На этот раз его лицо было полным решимости, и он, казалось, не собирался отступать. — Я вижу, что вы страдаете, — сказал он, и его голос был как ледяная струя, пробуждающая меня от кошмара. — Давайте попробуем что-то новое. — Надо же, вы видите, — с моих искусанных губ сорвалось все само, будто только и ждало момента, какогда можно показать собственное остроумие. Но что он мог предложить? Как можно что-то изменить, когда всё вокруг всё еще было белым и пустым? Я была как марионетка, дергаемая на нитках, и не знала, как разорвать эту нить. Может, резать нужно не там? Я смотрела на него, и в глубине души начинало пробуждаться нечто… не знаю, как это назвать. Может быть, страх, что все это — лишь очередная игра разума? Я не могла больше различать, где заканчивается реальность и начинается безумие. — Вы должны доверять себе, — тихо произнес он, и в этот момент я поняла, что, возможно, именно это я и забыла. Доверие. К себе. К своим чувствам. Какая глупость. Если бы мои чувства были бы правдивыми, того количества таблеток бы хватило. Как доверять, когда сама жизнь казалась лишь белым шумом, глухим и бесконечным? Я вновь оказалась на краю пропасти, и в эту ночь, когда тишина разрывалась от внутренней борьбы, я знала — выбор за мной. Силко предложил лечение. Психотерапия? Я не знаю. Я согласилась. Не знаю почему. Мне просто стало плевать, что это может быть ещё той пыткой. Я устала от белого, устала от одиночества. Память подкидывает только кусочки. Силко передо мной. Я говорю. Он молчаливо слушает. Что-то пишет, ручку хочется вырвать из его пальцев и выкинуть куда-то в окно, но я сдерживаясь, потому что только с ним я чувствую себя свободной в передвижениях. Я могу ходить к нему в кабинет, ходить перед ним. Брать вещи с полок, на которых, конечно же, нет ничего острого. Но вещи красивые. Они все разные: от томика Шекспира, старого, потрепанного, в котором его стандартные произведения: «Гамлет», «Король Лир», «Ромео и Джульетта» и прочее, что я уже читала, до его личных фотографий, на некоторых из которых он был ещё совсем молодой, длинноволосый и улыбающийся. Остролицый, безумно худой, но настолько харизматичный и живой, что у меня захватило дыхание. Он лезет мне в душу. Спрашивает о любимом воспоминании. И я рассказываю ему о Вай. Как мы с ней впервые выбрались за город, катаемся на лошадях. Она ведёт лошадь, я сижу у нее за спиной. Она улыбается. Мне почему-то совсем не страшно. Лошадь черная, у нее умные золотые глаза, она приняла нас лишь после того, как получила по яблоку и медленно их съела, раскидывая кусочки в стороны, как свинка. Силко спрашивает, что дальше, что еще я помню? И я рассказываю. Я говорю, что дальше Вай училась стрелять, и я сидела рядом, жмурясь в ожидании выстрела. Вай улыбается в моих воспоминаниях, она много раз промахивается, злится, но снова смеётся и обнимает меня, когда у нее получается попасть по тарелкам и осколки разлетаются во все стороны, звонко, гордо, шумно. Они теряются в траве, но нам все равно, ведь не нам их потом убирать, а у Вай получилось. Он слушает молча. Спрашивает о следующем. Я рассказываю о том, как Вай принесла ко мне котенка. Как мы с ней играли с ним ночью, потому что нам обеим не спалось. Он спрашивает про одиночество. Я говорю, что все мои друзья, знакомые, все, кого я знала, куда-то ушли. Как будто все куда-то отправились, а я осталась стоять на платформе в ожидании неизвестно чего. Спрашивает про то, когда последний раз что-то чувствовала. Я говорю, что давно. «Когда последний раз испытала радость?», — спрашивает он. Я говорю, что не помню. Но я вру. Я рада сейчас. Потому что меня слушают. Меня слышат. Меня хотят услышать, а я всегда об этом мечтала. Сердце заходится в волнении, я снова подхожу к чужому столу и, подхватив шариковую ручку, под чужим напряжённым взором, что до тошноты меня мгновенно ранит, рисую на листочке с его заметками кривое сердечко. А потом, подумав, добавляю облако. Хотела себе такую татуировку на все правое плечо и предплечье. Потом Силко спрашивает меня, о чем я мечтаю. Я, не скрываясь, говорю про свободу. Я хочу быть свободной. От всех этих стен, от этих бледных лиц, от белого. Я хочу быть свободной в своих чувствах, а не скрывать их за напускной холодностью. Я хочу быть свободной в своих перемещениях, а не быть привязанной к этой постели. Я вообще почему-то очень болтливая. Но он доволен, он снова больше не напряжён и даже улыбается, глядя на сердечко.