Глава 2. Трещины в Белом.

Его глаза. Они застревают у меня в голове, как заноза. Темные, глубокие, как ночное небо над городом, что я так любила разглядывать в августе… нет, глупости. Здесь нет неба. Здесь только белые стены, белые халаты и он. Силко. Сначала это было просто… облегчение. Его голос, ровный, спокойный, пробивался сквозь белый шум, как луч света сквозь тучи. Он не смотрел на меня, как на монстра. Он… слушал. Настоящий, живой человек, который выслушивал мой бред, мои крики, мой страх. Потом появились вопросы. Не холодные, профессиональные расспросы, а… забота? Он пытался понять, достать до той боли, что гнездилась глубоко внутри, до той части меня, которую я сама боялась увидеть. И тогда начались рисунки. Снова. Я думала, что больше никогда не возьму в руки карандаши, не попрошу их. Сначала это были каракули, беспорядочные линии, отражение хаоса в моей голове. Красный, черный, все цвета боли и ярости. Он смотрел, не вмешиваясь, не осуждая. Просто наблюдал. Следил, чтобы я не смела вредить себе. И в его взгляде я начала видеть… что-то. Не жалость, не сочувствие. Что-то… теплое? И тогда, впервые за долгое время, я почувствовала… нежность. Не к себе, а к нему. К этим разным глазам, к этому спокойствию в его голосе. К властным ноткам. Трещины появились в белой стене. Небольшие, едва заметные, но они были. И через эти трещины просачивалось что-то… нечто странное, нечто запретное. Влечение. Оно отражалось во всем, что я делала, в том, как ощущала свое тело, как сидела перед ним, как причёсывала длинные волосы, как начала уделять больше внимания гигиеническим процедурам. Руки дрожали, когда я держала карандаш. Но я рисовала. Рисовала для него. Медленно, с огромным трудом, стараясь передать тот хаос, ту боль, что жила внутри меня. Он просто сидел рядом изо дня в день, и я чувствовала, как это странное, пугающее чувство… растет. Возникали вопросы, почему так часто мы встречаемся? Почему меня переместили из одиночной комнаты, позволили спокойно общаться с другими пациентами? Я испытывала не просто благодарность. Не просто симпатию. Это зависимость. Я не заметила, как начала жаждать его присутствия, его взгляда, его голоса. Он стал моим якорем, единственным, что удерживало меня от окончательного падения в пропасть. Его спокойствие было как наркотик. Я ловила каждый его жест, каждое слово. И в этой белой, холодной палате, в окружении белого шума, я начала чуствовать… что-то очень похожее на любовь. Больную, искаженную, опасную любовь, которая может уничтожить меня полностью. Но мне все равно. Пусть. Пусть все рухнет. Пусть все исчезнет. Лишь бы он остался. Лишь бы он был рядом. И я продолжала рисовать, нанося на белый лист все свои страхи, свою боль, свою… любовь. Я рисовала его. Его лицо — первое, что я нарисовала, не задумываясь. Острые скулы, глубоко посаженные глаза, жесткий, но не лишенный мягкости подбородок. Я не умела рисовать, мои руки все еще дрожали, линии были кривыми, неровными, но в этом хаосе, в этой грубости, была правда. Моя правда. Он заметил рисунок, взял его, повертел в руках. Молчал долго, слишком долго, и это молчание было тяжелее любых слов. Потом он тихо сказал: «Интересно». Это было всё. Одно слово, но в нём — целая вселенная. Рисунки стали моими посланиями. Кричащими, шепчущими, ползущими по бумаге, как черви. Я рисовала его снова и снова, изменяя ракурс, настроение, иногда — искажая черты, добавляя тени, делая его то суровым, то почти… нежным. Его глаза — всё та же бесконечная ночь, в которой я тонула и тонула. Сессии стали… другими. Я почти перестала прятаться за маской безразличия. Я говорила, говорила о всём: о боли, о пустоте, о нём. Он слушал, задавал вопросы, но его вопросы уже не были похожи на холодный, беспристрастный анализ. В них появилась… теплота. И это тепло пугало меня больше, чем самый ужасный холод. Я начала понимать, что это не просто отношения «врач и пациент». Это что-то… другое. Что-то опасное, запретное, и от этого ещё более желанное. Его близость, его внимание, его голос — все это стало моим лекарством и моим ядом одновременно. Я знала, что это неправильно, что это больно, что это разрушит меня, но я не могла остановиться. Я не хотела останавливаться. Однажды, он задержал меня после сессии и задержался сам. Обычно я была у него последней. Не знаю, специально ли так было, но это грело что-то сломанное внутри меня. Мы сидели молча, я рассматривала свои испачканные карандашной пылью руки. Он неожиданно коснулся моей руки, стирая чёрное пятно. Легкое, почти невесомое прикосновение. Но это прикосновение пронзило меня насквозь, разделив на до и после. Я вздрогнула. Он убрал руку, как будто обжигаясь. В тот вечер, впервые за долгое время, я уснула почти без кошмаров. Сон был тихий, спокойный, и в этом спокойствии, в этой тишине, я слышала его голос, его дыхание, и ощущала его прикосновение на моей руке. В этом мире, который казался мне лишь бесконечным белым шумом, наконец, появилось что-то еще… что-то реальное, что-то… наше. И это «наше» пугало меня больше всего на свете. Но и оно же грело. Силко стал моим пристанищем в этом странном белоснежном мире. Его взгляд стал единственным светом, за которым я гналась, единственным теплом, к которому я тянулась. Я начала надеяться снова, пытаться вернуться к нормальной жизни, несмотря на то, что это было сложно, больно, несмотря на то, что в моих легких до сих пор была та чёрная жижа, которая, казалось, раз и навсегда испачкала меня. Я начала возвращать контроль над своей жизнью, над самой собой. И даже несколько страшных букв меня больше не так пугали. Порганичное расстройство личности, отягощенное посттравматическим синдромом на фоне потери единственного родного человека. Силко помогал мне в этом. Он не просто сидел напротив, принимая исповедь и задавая нужные вопросы. Он буквально стал моей опорой. Болезнь отступала, медленно, трудно, но отступала. Он говорил, что я делаю огромный шаг вперёд. Возвращаюсь к той, что я раньше была. Сильной, способной защитить себя. Да уж, я была сильной. А ещё… одинокой. Я не знаю, в какой момент осмелела настолько, что потянулась к его губам и накрыла их своими. Руки жили своей жизнью. Цеплялись за отвороты халата, гладили его по коротким волосам, по груди, я прижималась к нему, чувствуя, как безмолвная изначально статуя отвечала на мои поцелуи лишь капитулированием . Его рот приоткрылся, даря мне доступ, и я крала воздух. Его воздух, его самого. Его молчание было хуже любых слов. Бесстрастное, спокойное, но в нём чувствовалась какая-то… пустота? Или это я снова заполняла пустоту, на этот раз — его? Его кожа под моими пальцами была удивительно гладкой, горячей, проникая под ткань рубашки, короткими ногтями царапая кожу, я чувствовала, как он напряжен, сжат, как пружина, готовая сорваться. И эта пружина — это я. Моя болезнь, моя одержимость, мой яд, медленно, но верно, проникающий в него. Я целовала его шею, оставляя на бледной коже красные метки — следы моей одержимости. Он вздрагивал, издавая приглушенные стоны, которые были как музыка для моего безумия. Его запах — запах чистоты, медицины, и чего-то еще… чего-то мужского, сильного, запретного. Этот запах стал моим новым наркотиком. Я чувствовала что-то вишневое. Неуловимое среди всех других запахов. Его руки… сначала неподвижные, словно вырезанные из камня, постепенно стали отвечать. Его пальцы легли на мою спину, словно ища опоры, ища спасения. Или он тоже искал убежище от чего-то? От меня? От самого себя? Я спустилась ниже, к его груди, чувствуя биение его сердца под моими губами. Быстрое, неравномерное, как неправильно заведенный механизм. Я прижималась к нему всё сильнее, пока наше тела не стали единым целым. Его тепло проникало в меня, словно растворяя лед, который оковал мою душу. Его выдохи становились громче, более неистовыми. Он вцепился в мои волосы, прижимая мою голову к себе. И в этом безумии, в этом слиянии наших тел, я увидела отражение своего собственного безумия. В нем. Его тело напрягалось в моих руках, как натянутая струна, готовая разорваться. И в этот момент я поняла: он не сдался, когда я его поцеловала. Он не капитулировал. Он просто… замер, парализованный моей болезнью, моим безумием, моей… любовью. И в этом замирании, в этом бессилии, я увидела свою победу. Победу над самой собой. Или поражение? Я не знала. Я не могла знать. Ведь мой мир — это лишь бесконечный, белый шум. Его руки, все еще подрагивающие, обвили мою талию, прижимая меня к себе так сильно, что я почувствовала боль. Но это была приятная боль, боль от обладания, от полного, абсолютного слияния. Больше не было «меня» и «его». Было только это безумие, это смертельное сплетение наших тел, наших душ, наших безумных желаний. Только темный кабинет. Я скользнула ниже, к линии его бедер, чувствуя под своими пальцами напряжение его мышц, его готовность, его ответ на мои неистовые прикосновения. Он больше не замирал. Он двигался вместе со мной, навстречу моему безумию, моему желанию. Это был не пассивный ответ, а активное участие в этом безумном танце. Мои руки скользили по его телу, исследуя каждый сантиметр, каждую линию, каждую кривизну. Я открывала для себя новые ощущения, новые грани его тела, и эти открытия были для меня более ценными, чем все сокровища мира. Каждое мое прикосновение вызывало в нем новый стон, новые, вырывающиеся из глубины души звуки, которые были настолько интенсивны, что от них звенело в ушах. Его сердце билось так сильно, что я чувствовала его удары через его кожу, через наши сросшиеся тела. Оно билось в унисон с моим собственным, и в этом унисоне я почувствовала что-то странное, что-то почти… светлое. Островок света в бесконечном океане моего белого шума. Я хотела его сломать. Не физически, а сломать его сопротивление, его хладнокровие, его контроль. И я видела, как он медленно, неотвратимо, ломается. Он не контролировал больше ни себя, ни ситуацию. Он был полностью в моей власти, в моей игре. И в этой игре я чувствовала себя живой, по-настоящему живой, впервые за долгое время. В этом безумном акте обладания я забыла о своей болезни, о своей пустоте, о своём белом шуме. Осталось только это: он, я и наш безумный, запретный танец на грани пропасти. Я упала к его ногам. Больно ударившись коленями о пол, дрожащими от нервного перенапряжения пальцами расстегнула ширинку. Он вцепился в мои волосы, как в спасательный круг, я слышала, как он бормотал мое имя, тихо, почти в молитве, замолкал, и в этом молчании было столько отчаяния, что оно било по мне холодными ножами. Он звал меня Паудер вперемешку с тем, как звала себя я сама. Я Джинкс. Паудер мертва и не может мне помешать сделать то, что я задумала. Я делала то, что не должна была делать, что могло бы уничтожить все то, до чего мы дошли на этот момент. Но я не могла остановиться. Мои губы коснулись его нежной кожи. Он подавился воздухом, издав очередной низкий стон. Я обхватила алую, гладкую от капельки собственной слюны головку и неумело, но широко и со вкусом лизнула на пробу. Прикосновение моих губ стало для него последней каплей. Сдерживать себя дальше ему не представлялось возможным. Он рвано выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы, и я увидела в его взгляде что-то темное, почти дикое. Он вцепился в мои плечи, едва не выворачивая их, и одним рывком переместил меня на стол, заставляя меня лечь на спину. Его руки легли на мои запястья, удерживая меня на месте. — Неужели я что-то сделала не так? — Ты сделала все по высшему разряду, милая. Он навис надо мной, словно хищник, готовящийся к прыжку. Я улыбнулась, чувствуя, как моё сердце заполошно колотится в груди от ожидания. Его глаза горели каким-то неясным внутренним огнем, темным, опасным, и в то же время притягательным до безумия. Но он разбил меня. Следующие слова перекрыл возникший в голове шум. Основной смысл в них был, что это повредит всей моей терапии и импульсивный секс — это просто следствие моего селфхарма. Другая его разновидность. Я не помню, как дошла до своей комнаты и легла. Душили слезы, стоящие где-то в горле, тщательно подавляемые. Жгущие. Как же это больно. Помню лишь утро. В которое мне сообщили, что мое лечение меняется и мне нужно будет работать с другим психиатром.