Глава 3. Трещины стали красными.

Он ушёл. Просто ушёл. Как будто меня и не было. Как будто всё это — наши стоны, мои руки, мои слезы на его рубашке — был всего лишь плод моего больного воображения. Проклятый белый шум в моей голове вдруг стал громче, сильнее, заглушая всё вокруг. Его запах — вишня, медикаменты, он — исчез. Остался только привкус железа во рту, и пустота, огромная, пожирающая пустота, где раньше было… что там было? Я не помню. Но там были рисунки. Меня передали другому врачу. Какая-то женщина, с холодными, бесчувственными глазами. Она не смотрела на меня, она смотрела сквозь меня. Сначала я даже не запомнила ее имени. Как будто я — это просто набор симптомов, диагноз, а не человек. Человек, который только что… Нет, я не буду об этом думать. Я не буду. Вина. Огромная, давящая волна вины. Я всё испортила. Я всё разрушила. Я – монстр, который не заслуживает ни капли его внимания, его тепла, его… чего? Жалости? Сочувствия? Он никогда не испытывал ко мне ничего, кроме профессионального интереса. Я всё придумала. Всё это — моя больная фантазия. Страх. Потом пришёл страх. Страх, что всё вернётся. Что я снова окажусь одна, в этом бездушном мире, погружённая в свой белый шум. Что меня снова поглотит тьма, и я никогда не выберусь оттуда. Я — человек-катастрофа, разрушающая всё на своём пути. Гнев. Гнев на него. На его холодность, на его отстранённость, на то, как легко он от меня отказался. На его тепло, которое заставило меня поверить в то, чего не было. Он знал, он знал, что я больна и привязана, что я не в себе, и всё равно… Он использовал меня? Нет. Это опять я всё придумала. Опять. Он мне ничего не обещал. И, наконец, ненависть. Ненависть к себе. За слабость, за безумие, за то, что я снова и снова причиняю боль другим. За то, что я не могу справиться со своим внутренним монстром. За то, что я не могу жить.  Потом, уже позже, острее, сильнее, проснулась ненависть ко всем. К этим белым стенам, к этим белым халатам, к этим бездушным людям, которые смотрят на меня с жалостью, с отвращением, с презрением. К этому миру, который не может понять меня, не может принять меня, не может спасти меня. Белый шум заглушил всё. Всё, кроме глухой, всепоглощающей ненависти. И этот шум… он теперь был не просто белым. Он стал красным. Кроваво-красным. Красный цвет растекался по моему сознанию, окрашивая всё вокруг в оттенок ярости и боли. Я ненавидела себя. Ненавидела своё тело, которое предательски помнило его прикосновения, его запах, его… присутствие. Ненавидела свою слабость, свою зависимость, своё безумие, которое заставило меня поверить в иллюзию. Иллюзию тепла, иллюзию близости, иллюзию любви. Проклятая иллюзия. Но ненависть к себе была лишь преддверием чего-то большего, чего-то более разрушительного. Ненависть к нему — тупая, жгучая боль — пронзила меня насквозь. Он сбежал. Он отступил. Он оставил меня умирать в этом аду из белых стен и холодных взглядов. Он не герой, не спаситель, не мой бог. Он просто… трус. Бесчувственный, эгоистичный трус, который использовал мою слабость в своих целях, а потом сбросил меня, как использованную игрушку. А потом пришла пустота. Руки сами потянулись к короткому лезвию от канцелярского ножа, которое я спрятала под ножкой кровати. Не для того, чтобы умереть. Нет. Для того, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой всепоглощающей пустоты. Хоть какую-то боль, кроме этой невыносимой боли утраты. Утраты его. Я не резала себя глубоко. Только поцарапала кожу, оставляя на ней тонкие, красные дорожки, как ручьи крови на снегу. Красная кровь на белой простыне. Символ моей боли, моего отчаяния, моей ненависти. Моя собственная, маленькая, кровавая картина. Очередной рисунок. Они снова пришли, эти белые фигуры, с их белыми халатами и белыми лицами. Я слышала их голоса, но не воспринимала их. Слова терялись в красном шуме, который заполнил мой мозг. Они хотели помочь. Спасти. Вылечить. Но я не хотела быть вылеченной. Я не хотела быть нормальной. Нормальная — это одинокая. Нормальная — это пустая. Я хотела его. И я буду его ненавидеть до тех пор, пока он не вернётся. Или до тех пор, пока я не перестану существовать. Одно из двух. И я буду ждать. Я буду ждать, пока он не поймет, что бросил не просто пациентку. Он бросил разрушенную игрушку. И у этой игрушки ещё осталось немного крови, чтобы показать, как больно. Они пытались говорить со мной, эти люди в белых халатах, но я игнорировала их. Их слова – это белый шум, который я успешно заглушала своим красным, бурлящим гневным океаном. Я отвергала их пилюли, их успокоительные, их ласковые слова. Мне не нужно было их помощи. Мне нужен он. Или, по крайней мере, его муки. Я начала строить планы. Мелкие, жуткие планы мести. Я буду писать ему письма, полные яда и боли. Буду следить за ним, наблюдая из-за шторки своего безумия. Каждая капля его пота, каждое мгновение его мучительной вины будут моим наркотиком. Я представляла его лицо, его выражение, когда он узнает о моём уничтожении. Это не будет обычное уничтожение. Это будет медленное, мучительное разрушение, растянутое на недели, месяцы, возможно, годы. Я буду разрушать его понемногу, кусочек за кусочком, как статую из драгоценного камня, которую я буду дробить с садистским удовольствием. И каждый осколок будет напоминать ему о том, что он сделал. Белый шум стих на какое-то время. Красный цвет остался. Он стал ярче, гуще, насыщеннее. Это был цвет моей ненависти. И этот цвет был теперь моим единственным домом. В этом красном аду я буду ждать. Я буду ждать его возвращения. Или своего конца. Он пришёл ночью. Не как врач, в белом халате, а как призрак, просочившийся сквозь стены моего красного мира. Тень, едва различимая в полумраке палаты. Сначала я подумала, что это морок, ещё одно видение моего больного разума, очередной плод моего безумия. Его лицо, обычно спокойное и немного усталое, было бледным, впалым, а глаза горели каким-то нездоровым, пронзительным светом. Запах вишни был слабее, приглушённый, словно его затмил запах чего-то другого – отчаяния, пожалуй. Я не шелохнулась, не издала ни звука. Просто наблюдала, как он приближается, как его тень ложится на белую простыню, как он опускается на край моей кровати. Мой красный мир дрогнул, покачнувшись под тяжестью его присутствия. На его месте всё ещё нарастала, густела, пульсировала боль, но это уже была не только ненависть. Была ещё… надежда? Нет, не надежда. Это было что-то другое, более глубокое, более тёмное. Он не тронул меня, не произнёс ни слова. Просто сидел, склонив голову, и я видела, как его руки нервно сжимались в кулаки. Видела, как он борется с чем-то внутри себя. И в этом его бессилии, в этом его страдании, я нашла то, что искала. Не его раскаяние, не его любовь – нет. Я нашла подтверждение моей власти. Подтверждение того, что даже он, мой врач, мой палач, мой бог, подвластен моей боли. Мои планы мести, тщательно выстроенные, рассыпались в прах. Они были не нужны. Потому что он сам пришёл ко мне, сам преподнёс себя на жертвенник моей ненависти. И это было лучше, намного лучше, чем я могла себе представить. Мой красный мир снова окреп, и в его центре, в самом его сердце, сияло не солнце, а чья-то боль. И эта боль была моей победой. Пока. Как узнала я позже, в эту ночь он остался дежурящим врачом. Значит, и правда был. Утро принесло с собой не облегчение, а ещё большую пустоту. Он ушёл, оставив после себя лишь призрачный аромат вишни и пепел моих разрушенных планов. Красный цвет поблек, но не исчез. Он стал тусклым  напоминанием о том, что я все ещё сломана, все ещё беспомощна, все ещё… одинока. Врач, та женщина с холодными глазами, появилась с очередной порцией таблеток. Её взгляд скользнул по моим запястьям, где тонкие корочки скрывали недавние порезы. Меня решили не связывать, зная, что это провоцирует лишь сильнее. Она ничего не сказала, но я почувствовала её презрение. Она считала меня слабой, безвольной, неуправляемой. И в глубине души я соглашалась с ней. Слабой, использующей свою боль как оружие, но все еще бессильной перед тем, что действительно важно. Весь день я провела в полудреме, прокручивая в голове события прошлой ночи. Его присутствие, его молчание, его боль… Все это было так… неловко. Как будто мы оба играли в какую-то странную, болезненную игру, где правила постоянно менялись, а ставки были слишком высоки. На следующее утро, сидя на групповой терапии, я услышала его голос. Он говорил с другими пациентами, спокойно, профессионально. Его слова, предназначенные для других, резали меня острее, чем любые оскорбления. В его голосе не было ни капли сожаления, ни намёка на то, что произошло между нами. Была только бесстрастная профессиональность, холодный, стерильный анализ. Обида, тупая и всепроникающая, наполнила меня. Обида не на то, что он ушёл, а на то, как он ушёл. Как будто ничего и не было. Как будто прошлой ночью он просто выполнял свой профессиональный долг, а не… не боролся с чем-то внутри себя. Неужели я действительно была для него всего лишь еще одним клиническим случаем? Еще одним диагнозом в его длинном списке? Ещё одна незнакомка, девушка, что оголилась? Красный цвет снова начал возвращаться. Медленно, но неумолимо. Он смешивался с пеплом моей разбитой надежды, превращаясь в грязный, бурый оттенок злобы. В этот раз это была не просто ненависть к нему. Это была ненависть к себе, к своей нелепой, болезненной надежде, к своей неспособности выбраться из этого круга боли и безумия. И ещё больше – ненависть к тому, что я по-прежнему хотела его. Хотела его, даже зная, что он всего лишь призрак, тень, которая никогда не станет моей реальностью. Это было самым мучительным из всех открытий. Групповые встречи стали пыткой. Каждый сеанс – это карусель из чужих историй, чужих болей, заглушающих мою собственную. Я притворялась, что слушаю, что участвую, но внутри меня бушевала буря. Бурый цвет, смесь красного и пепла, заполнил всё моё сознание. Я видела в каждом пациенте отражение своей собственной беспомощности, своей безысходности. Силко был на этих встречах. Его присутствие, словно тень, заставляло меня сжиматься. Он был статен, как всегда: широкие плечи, прямая осанка, спокойный взгляд. Даже в этом белом халате, среди всего этого безумия, он казался неприкасаемым, идеальным. Но я видела в его глазах что-то новое, что-то помимо профессиональной бесстрастности. Тень сожаления, возможно? Или что-то более сложное, более глубокое? Я старалась избегать его взгляда, но он находил меня сквозь все маски, сквозь все мои защитные механизмы. И в этих кратких, молниеносных встречах я чувствовала что-то неизменное, что-то, что противоречило всему тому, что происходило во мне. Его защиту. Как будто он не хотел меня просто вылечить, а защитить от чего-то. От меня самой, возможно. Однажды, после особенно бурной встречи, когда один из пациентов устроил истерику, Силко невольно прикоснулся ко мне рукой, помогая мне подняться. Его касание было лёгким, почти незаметным, но оно пронзило меня насквозь. В этом жесте не было ни жалости, ни сочувствия. Была только бессловесная защита. И в этот момент я почувствовала что-то ещё, что-то, что разорвало мой бурый кокон на куски.  Понимание того, что я не одна, что он тоже заперт в своей собственной клетке, в своей собственной войне. И эта война… она начинала приобретать совсем другой облик. Доктор Эллен, молодая, энергичная женщина с решительным холодным взглядом и копной рыжих волос, ворвалась в нашу размеренную, унылую рутину как торнадо. Её методы были прямо противоположны спокойному, почти безэмоциональному подходу Силко. Она была активна, настойчива, пыталась вытащить нас из наших скорлупок, задавая острые, провокационные вопросы, не оставляя места для увиливания. Её пустой оптимизм казался мне тошнотворным, её энергия – назойливой. Я предпочитала свой бурый мир, свой контролируемый хаос, её натиску. Силко, напротив, казался ещё более неподвижным, ещё более замкнутым в своём молчаливом наблюдении. Его статная фигура, обычно излучавшая спокойствие, теперь выглядела напряжённой, словно он постоянно сдерживал что-то внутри себя. Его взгляд, обращённый на меня, стал ещё более сложным, пронизанным каким-то скрытым беспокойством. Он наблюдал, как Эллен пытается расколоть мою скорлупу, и я видела в нём не только врача, но и защитника, готового в любой момент встать на моё защиту. Это был не тот холодный профессионализм, что раньше. Это было похоже на заботу. Либо же я мечтала видеть ее. Однажды вечером, после особенно изнурительного сеанса с Эллен, я обнаружила Силко сидящим в пустой комнате для терапии. Он выглядел усталым, его обычно безупречный костюм был немного смятым. Он поднял взгляд, когда я вошла, и впервые за всё время я увидела в его глазах не только беспокойство, но и боль. Он не стал начинать разговор. Он просто указал на мои руки, забинтованные, но всё ещё носящие следы порезов. Я отвернулась, стараясь скрыть нарастающую панику. — Джинкс, – его голос был тихим, словно он боялся спугнуть меня. Наконец-то назвал тем именем.. – Я знаю, что я допустил ошибку, покинув тебя в ту ночь. Я думал… Я думал, что это лучшее, что я могу сделать. — Он немного помолчал, словно подбирая слова. — Я не хотел причинить тебе боль. Я хотел защитить тебя. От тебя самой, прежде всего. Он говорил не как врач, а как человек. Человек, который, возможно, тоже заперт в своей собственной клетке, и борется с собственными демонами. Я посмотрела на него, и впервые увидела за его маской безупречного профессионализма человека, похожего на меня. Человека, который тоже знает, что такое боль, что такое одиночество, что такое страх перед собой. Обида перемешивалась с его словами и я продолжала стоять, глядя на того, кто сумел отвлечь меня от неудачной смерти и потери сестры.. ещё большей болью. В голове было шумно. До боли. Будто мозг готов был взорваться, так много мыслей было в нем. Мне хотелось лишь, чтоб он прекратил этот шум. Задушил меня своими руками, забрал боль, жизнь. Все творческие порывы, которые вновь пробудил. Я хотела умереть. Ведь это единственное и самое главное, что я могла бы ему отдать, раз уж моя нежность ему не нужна. — Если бы была иная ситуация, я привлекла бы вас, как девушка? Официальное обращение сорвалось с губ само собой. Отдаляя. Сердце мое в волнении от ответа забилось сильнее. — Да,  Джинкс. Мы помолчали. Тяжело вздохнув, Силко перевел взгляд на окно, за которым ночь овладевала миром. — Она умерла в этот день. Он больше ничего не сказал. Ни кто "она", ни от чего. Он покинул меня, погруженный в свои какие-то думы, лишь разворошив душу ещё сильнее. Эллен продолжала свои мягкие расспросы, но её тактика, изначально казавшаяся мне почти невинной, теперь вызывала всё большее раздражение. Её улыбка, прежде, когда у меня было хорошее настроение, казавшаяся искренней, теперь воспринималась как лицемерная маска, скрывающая нечто более зловещее. Я помнила её холодные глаза из первых наших встреч – глаза, которые не скрывали презрения, и это чувство не покидало меня. Все эти расспросы, эта мнимая забота – всё это было лишь игрой, попыткой раскрыть мои тайны. Я это чувствовала, кожей, каждым нервом своего тела. Атмосфера наших сеансов стала напряжённой, пропитанной недоверием. Бурый цвет, казалось, вновь начал наползать, смешиваясь с новой, едкой нотой цинизма. Я отбивалась от её вопросов, от её попыток прорваться сквозь мою оборону. Я отдавала себе отчёт, что всё это — игра на выживание, где ставки слишком высоки, а враг слишком хитер. Эллен, тем не менее, не сдавалась. Она использовала краткие записи Силко, которые выглядели для меня как обвинительные протоколы, как свидетельства против меня. Каждый вопрос, основанный на его заметках, был ударом в самое сердце моей защиты. Он описывал мои реакции, мои слова, мои действия с ледяной бесстрастностью, и эти записи превращали  в инструмент пыток. Я чувствовала себя голым нервом, выставленным на всеобщее обозрение. Один из таких сеансов запомнился особенно. Эллен спросила о моих отношениях с Силко, цитируя его слова о «неуправляемой агрессии» и «стремлении к саморазрушению». Её тон был бесстрастным, почти безжизненным, что делало её слова ещё более болезненными. В этот момент я поняла: ей не важна правда, ей нужна моя слабость. Она хочет не помочь мне, а сломать. Для нее это все звучит з а б а в н о. Я молчала, сжимая кулаки, стараясь сдержать ярость, которая кипела внутри меня. Бурый цвет, казалось, превращался в чёрную дыру, готовую поглотить меня целиком. В этот момент, на грани отчаяния и ярости, я поняла, что больше не доверяю никому. Ни Силко, ни Эллен. Только себе. И моя собственная защита должна стать сильнее, хитрее, жесточе, чем всё, что они могли бы противопоставить ей. Игра только начиналась, и на этот раз я собиралась играть по своим правилам. Поэтому я улыбнулась одним уголком губ и, взявшись за аккуратную деревянную расчёску, на которой я оставила свой росчерк, след. Изрисовала ее карандашами, которые ложились на шероховатую поверхность правильно, ярко. И начала говорить.