Оборванец.

Он слышит негромкий голос Ураумэ. Льющаяся река легкого раздражения и досады. На кухне скворчит в масле еда, пахнет иноземными специями, а маленький слуга носится из одного угла кухни в другой, ловко перемещаясь между кастрюлями, сковородками и прочей кухонной утварью. — Можешь съесть шкварки и остатки хлеба, — цокот гэта по деревянному полу, усталость в обманчиво хрупких плечах. Повар роняет что-то еще, осколки слов, подбирает невидимка рядом с печью. — Нет. Это наглость. Либо доедаешь и проваливаешь, либо станешь ужином. Что-то у самой печки недовольно пищит. Ураумэ дергает уголком губ и сдувает прядь со лба, шустро бежит к высокому котлу, помешивая на нем свиные ребрышки к завтрашнему приему. С разделочного стола пропадает грязная кастрюля и подгоревшие остатки хлеба. Невидимка. Белая тень, от горшка два вершка. Испачканные тряпки, рваные и наверняка украденые. Босоногое нечто, что едва ли достает даже крохе Умэ до колена. — Еще, — требовательно и нагло. Торчащие в разные стороны сальные белые патлы и серая повязка на лице. От ребенка фонит. — Кыш. Или скормлю тебя господину. Слабое тело, проклятой энергии столько, что способно разодрать эту хрупкость в мясо. Шаман игнорирует попрашайку, ловко ныряя в кладовку, прогоняя одним жестом то, что так старательно грелось у печки. — Да хоть Двуликому в пасть! На улице все равно сдохну, — капризно и надсадно. Детская боль и одиночество неприятно навевают давно забытое, голодное, холодное и страшное. Связанное с бесконечной болью уродца с двумя парами рук, которого отвергла собственная мать обозвав чудовищем. — Дай поесть… пожалуйста. Проклятая энергия и… Сукуна хмыкает когда чувствует это. Шесть пар глаз, что смотрят на него с разных ракурсов. Абсолютно беспардонно. Чужая техника неумелая и барахлит. На то, чтобы таким управлять нужны силы. А мальца снесет от любого ветерка. Испачканные в грязи ладошки цепляются за край разделочного стола. Ребенок с повязкой, скрывающей физические глаза разглядывает его — Рёмена. — В пасть значит? — сухо уточняет у попрошайки Король проклятий. Ночи стали холоднее, а пацан явно отчаялся настолько, что полез аж сюда ради того, чтобы хоть чем-то прокормиться и как-то пережить заморозки. — Громкие слова для оборванца. — Вы кости не жрете, — хамоватый, а речь, как-будто из благородного клана сбежал. Тона то совсем другие. Интересно. — Вон какое все жирное в печи и сковородке. Сукуна неспешно ступает по полу и останавливается на расстоянии вытянутой руки от мальчишки. Ткань кимоно шуршит. — Кто ты? Пацан нагло ворует яблоко из вазы с фруктами, слышно, как стучат сандали повара с другого конца кухни. — Сатору, — имя знакомое, а ситуация нет. Испачканные в грязи пальцы тянут повязку с лица обнажая… шесть глаз. Те забавно моргают в разнобой. У мальчишки нет пары молочных зубов. Он совсем ослаб и держится на чистом упрямстве. — Страшно? Сукуна проглатывает смех и молча демонстрирует пацану вторую пару рук и ухмыляющийся рот на животе.