Часть 4

      Через час я уже выезжала из злополучного города, который, помнится, когда-то так любила. Ребята не стали возражать против моего отъезда. Их лица казались отрешенными и даже какими-то чужими, словно им не было до меня дела. Но теперь я была полна решимости. Я знала, что возвращение домой вернёт всё на круги своя. Нужно просто выбраться из города, который сводит с ума.       Я ехала в тишине, стараясь смотреть только на дорогу. Поначалу нервное напряжение вылилось в какой-то огромный выброс адреналина. И я пыталась унять бешено бьющееся сердце, крепко цепляясь руками за руль. Но через время костяшки пальцев заболели, а сердце устало. Фокус внимания ухудшился, а глаза то и дело опускались на приборную панель. Я попыталась включить музыку, но, услышав недолгие помехи во время второй песни, жутко перепугалась и на всякий случай выключила радио совсем. Нервы были ни к чёрту. Даже обычная мелочь могла ужасно напугать после того, как множество таких мелочей привели меня к той точке, где я была теперь.       Ровно через семь часов, когда волнение уже овладело мной, я увидела впереди Пермь. На сей раз дорога не была аномально быстрой или аномально лёгкой. И это был хороший знак. Никогда бы не подумала, что меня так обрадует родимая пробка на въезде.       Тревога вновь накрыла меня с головой, когда папа не взял трубку. Я хотела позвонить, обрадовать, а заодно самой успокоиться, что с папой и Алиной всё в порядке. Скорее даже делала это только для себя. Всего лишь повод искала. Но мои действия принесли скорее противоположный результат. Перед глазами всё ещё стоял зеркальный берег реки и бесконечные лестницы Белой Башни. А в голове звучал как будто незнакомый голос Антона: «У меня вообще-то нет сестры».       На лестнице было безлюдно. Звуки собственных шагов казались чересчур громкими. Я отчетливо слышала своё дыхание и, кажется, даже видела пар изо рта, пусть холодно не было. Я невольно замедлила шаг. Идти дальше не хотелось. Я больше не чувствовала радостного предвкушения. Вместо этого вновь стало страшно. Я жутко боялась того, что могла увидеть, войдя в квартиру. Или того, чего могла не увидеть.       И вот я стояла перед дверью, не в силах нажать на звонок. Просто стояла и пялилась в никуда, словно в прострации. Что если я сейчас просто развернусь и уйду? Тихо, чтобы не было слышно шагов.       То мне всё равно некуда идти.       Не давая себе времени на раздумья, я резко нажала на звонок. Ответом была оглушительная тишина.

***

      — Папа? Алина?       В квартире было, казалось, ещё тише, чем на лестничной клетке. Я слышала только, как ветер треплет жалюзи. Окно в большой комнате было настежь распахнуто, но воздух всё равно оставался затхлым. Тут и там валялись пустые бутылки, а ядрёный запах алкоголя и застарелой блевотины противно бил в нос. Я чуть было не споткнулась о валявшуюся бутылку и вздрогнула от неожиданности. И только тут полностью осознала ситуацию. Папа сорвался.       Я уже видела это. Я здесь уже была, когда мне было двенадцать. В голове завертелись смутные воспоминания о том времени, когда папа беспробудно пил после смерти мамы. Все эти события были покрыты плотной завесой тумана, и мне казалось, что все люди ясно себя помнят только примерно с пятнадцати лет. Когда ребята рассказывали, что и ранние школьные годы помнят хронологически и отчётливо, я им не верила. Но теперь я вспомнила. Меня накрыло дежавю, по силе сопоставимое с излечением от амнезии. Это всё со мной уже было.       Я встала посреди комнаты не в силах пошевелиться. Почти видела себя, маленькую девочку, точно так же стоящую на этом же месте, в окружении тех же бутылок и крепко прижимавшую к себе плачущий кулёк. Ребёнок, оставленный с ребёнком. Одни посреди этого кошмара, потерянные и напуганные. Только страх за Алину не давал расклеиться самой. Хотя мне было страшнее, я ведь всё понимала. А потом вдруг забыла, что понимала. Как будто разом отключили все рубильники. Словно актёры ушли со сцены, а после антракта в пьесе прошло уже три года.       А теперь вдруг началось следующее действие, где новые актёры играют по старому сценарию, а по сцене вновь разбросаны бутылки.       Картинки бегали у меня перед глазами точно двадцать пятый кадр. Кладбище, резная оградка, какие-то пироги и конфеты, противный кисель, похожий на желе, такое же желейное сочувствие родственников, от которого хочется спрятаться куда подальше. Папа пьяный. Каждый день и каждый вечер пьяный так сильно, что не может внятно говорить. Алина плачет. Постоянно плачет, словно чувствует, что никому нет до неё дела. А я не плачу. Потому что нельзя. Потому что мне дело есть.       И вот в одно утро маленький кулёк, в котором уже можно угадать девочку, открывает глаза и, глядя на меня, произносит по слогам тихое: «Ма–ма». И только теперь я поняла, что в тот момент папа стоял у меня за спиной и всё слышал.       Я всхлипнула, растирая по щекам горячие слёзы. Мысли вернулись в настоящее. Я была в своей квартире. Вот только она выглядела точь-в-точь как восемь лет назад.       Бам!       В дальней комнате раздался какой-то звук. Я вздрогнула от неожиданности. Испуганный вскрик застрял где-то в горле. А ведь я была уверена, что я здесь одна. Внутри всё перевернулось от мрачных догадок о том, кто или что это может быть. Из комнаты послышалось невнятное бормотание, словно что-то пыталось собрать слова из звуков, не зная согласных букв. Я невольно попятилась и задела очередную бутылку. Она покатилась по полу с характерным звуком, и копошения в дальней комнате усилились. Я с ужасом поняла: что бы там ни было, оно меня заметило.       В горле застрял ком то ли от нахлынувших воспоминаний, то ли от страха перед чем-то необъяснимым. Я вдруг вспомнила сон о Белой Башне. Ты поднимаешься всё выше и выше, а лестница не заканчивается. Неба сверху не видно. Но откуда тогда падает свет?       Бесшумно, как только могла, я подняла с пола одну из множества бутылок. Она оказалась липкой и противной, но вариантов не было. Хоть чем-то я смогу защититься. Если духу хватит.       Я ступала медленно и тихо как кошка. Дверь открыла резко, готовая если что нападать. Надоело бегать. Настало время бить. Я уже почти замахнулась неизвестно на кого, как вдруг вздрогнула и отпрянула, чуть не упав. Остановить руку получилось в самый последний момент.       — Папа? — не своим голосом пискнула я. — Что с тобой случилось?       — Я… я… эт самое, с дядей Петей по чуть-чуть… Варвара, а ты почему не в школе?       В мужчине, стоявшем передо мной, с трудом угадывались черты моего отца. Лицо посерело, подтянутая фигура осунулась и обросла нездоровым жиром, а глаза были все в красных капиллярах и смотрели как-то тупо, словно весь интеллект куда-то исчез. Или был пропит. Да, он был пропит, Варя. Называй вещи своими именами.       — Я не в школе, потому что сейчас лето. А ещё потому что я учусь в институте уже год.       Папа что-то промямлил и сел на кровать, обессилев. Но ведь, когда я ему звонила, он был бодрым и энергичным. У него шёл седьмой год ремиссии, и за это время он не выпил ни капли… А дядя Петя… Разве дядя Петя не умер от пьянства совсем недавно?..       Я вновь сглотнула в попытке сдержать выступившую на щеках влагу. Я не слишком ошиблась в выводах, когда думала, что по эту сторону двери меня ожидает монстр. Спрашивать об утреннем разговоре не было смысла. И так ясно как день, что он его не помнит. Более того, скорее всего для этой версии моего отца того разговора и не было. Я выдохнула, и, собрав волю в кулак, задала самый важный вопрос:       — Где Алина?

***

      Папа вновь попытался нечленораздельно объясниться. Алкогольная интоксикация была в самом разгаре, но у меня уже не было того же терпения, что в двенадцать лет. Поразительно, как быстро человеку надоедает всё проглатывать, как только в его руках оказывается хоть немного силы. Я грубо потрясла отца за плечи, требуя ответа здесь и сейчас.       — Алина? — наконец понял он. — Какая Алина?       Меня словно облили ледяной водой.       — Моя сестра. И твоя дочь.       — Я не понимаю, ты же уже здесь.       — А где другая?       — Варя, но ведь ты мой единственный ребёнок.       Я отшатнулась. Почувствовала хлопок, словно вселенная дала мне по ушам с двух сторон. Комната перестала казаться настоящей, как будто я была в игрушечном кукольном домике, в котором всё менялось быстрее, чем я успевала понять. Даже воздух стал каким-то другим.       Я медленно развернулась и побрела прочь, не осознавая, куда несут меня ноги. Папа сказал что-то тихое на прощание, но я поняла, что именно, только когда уже спускалась по лестнице.       «У меня больше никого нет».       Привычный мир разваливался на глазах. Рассыпался в пыль, как песочный замок, смываемый волной. Дома менялись местами, водоёмы мелели, люди вокруг ничего не замечали и ничего не помнили, а некоторые и вовсе пропадали, словно их и не было. И самое страшно-смешное было то, что я, кажется, начала адаптироваться к логике этого безумного мира. Сначала пропала сестра Антона, а теперь моя. И если всё сработает одинаково, я вскоре тоже всё забуду, как и мой друг.       А если нет?       Почему только я остаюсь прежней, когда другие всё воспринимают как должное? Что, чёрт возьми, со мной не так?       Я сидела в машине, поджав под себя ноги, с заблокированными дверями, словно боялась собственного отца. Кажется, машина была теперь единственным местом, куда я могла податься.       По крайней мере, состояние папы было объяснимо. Он бросил пить из-за Алины и только ради неё. Нет Алины — нет и ремиссии. Теперь всё стало ясно.       Я рефлекторно завела мотор и поехала в неизвестном направлении. Что мне надо сделать, чтобы всё забыть? Заснуть? Но где тогда я проснусь? Антон ведь не переместился в пространстве.       Я, глупая, наивно надеялась, что верну всё как было, если уеду из Екатеринбурга. Но похоже, что своими непредсказуемыми действиями я только больше раскачала маятник. Стоило остаться с друзьями. Алина ведь брала трубку, и папа был нормальным. Если бы я не лезла куда не просят, может, меня бы обошло?..       Мысли вернулись в реальность, только когда я проехала уже по меньшей мере километров десять и осознала, где нахожусь. Трасса. Выезд из города. Дорога в Екатеринбург.       Я апатично пожала плечами, словно разговаривала сама с собой. Я потеряла друзей, потеряла отца и сестру. Хуже уже некуда. К тому же, быть может…       Я зацепилась за призрачную надежду, как человек с потонувшего корабля цепляется за спасательную шлюпку, умоляя взять его на борт, зная, что шлюпка забита под завязку и ещё один пассажир её точно потопит. Если я вернусь в Екатеринбург к друзьям и буду вести себя так, словно ничего не случилось, может, реальность поменяется снова? Что если, чтобы вернуть всё как было, мне нужно повторить свой маршрут? Мы ехали из Перми в Екатеринбург, когда начались первые странности. Сейчас я еду той же дорогой.

***

      Когда мне было пятнадцать, папа как-то сказал фразу: «Нельзя войти в одну и ту же воду дважды. И вода другая, и ты другой». Но ведь вода — это всего лишь совокупность капель, а они — совокупность молекул. Разве не все молекулы одинаковые? Тогда вода не может стать другой, она всегда та же самая. Что до меня, то я могу управлять собой. Кажется, это теперь единственное, чем я хоть как-то могу управлять. Так думала я, двигаясь по трассе в полной тишине. Изредка на пути попадались другие машины, но глобально дорога была почти пуста. Как и моя голова после всего случившегося. В ней не укладывалось ничего, просто не хватало места. Наверное, слишком мал человеческий мозг и слишком слаба воля для подобных потрясений.       Но я всё ещё что-то могу. Я могу ехать дальше, перемещаться в пространстве и, может быть, этим я смогу что-то изменить. Там, где ничего нельзя контролировать, нужно пробовать всё подряд в надежде, что хоть что-то сработает. Люди уже попадали пальцем в небо, такое случалось. Сдаваться нельзя. В конце концов, с двенадцати лет и по сей день у меня есть только я.

***

      Пять часов пролетели быстро, но въезда в город не было видно. Я успокаивала себя тем, что это нормально. Дорога и должна занимать шесть часов с лишним, а то и семь. Это раньше творилась чертовщина какая-то. И когда она только успела стать для меня новой нормой? Разве правильно равняться на это? И всё же гадкий червячок начал есть меня изнутри активнее, когда время в дороге перевалило за шесть часов. А потом часы на приборной панели и вовсе заглючили и перестали идти. Телефон, как назло, разрядился, а радиостанции выдавали либо помехи, либо попсовые песни.       По ощущениям я ехала уже лишний час, причём в расчёте от нормального времени. Впрочем, посмотреть его мне было теперь негде. Зарядки в машине тоже не оказалось. На тревогу уже не должно было остаться сил, но я всё равно чувствовала частое биение сердца и противный пот на ладонях. Воздуха в машине стало не хватать, несмотря на то, что я открыла все окна.       Наконец, я остановилась, понимая, что нужно проветриться, да и спешить теперь было некуда. Может, свернула куда-то не туда? Я поставила аварийный знак. Пусть люди думают, что машина сломалась. Так, может, хоть кто-то остановится. Две или три машины проехали мимо, даже не затормозив. Я не знала, чего жду, не знала, о чём буду спрашивать, да уже и не рассчитывала, что кто-нибудь захочет помочь, когда вдруг из какой-то фуры вышел мужчина возраста примерно моего папы. И чем-то даже похожий на папу.       — Девушка, вам нужна помощь?       — Да, — я чуть не подскочила. — Да, нужна.       — Что у вас сломалось?       — Нет-нет, ничего. Я только немного сбилась с пути. Вы мне не подскажете?       Мужчина тепло посмотрел на меня.       — Конечно, я тут все дороги знаю. Вам куда нужно?       — В Екатеринбург.       — Куда-куда?       — В Екатеринбург. Город такой.       Мужчина почесал затылок, явно пытаясь вспомнить. На его лице хорошо читалось желание помочь. И, кажется, грусть от невозможности этого сделать.       — Нет, простите, такой город не припомню. Не.

Может.

Быть.

Только не это…

Чёрт возьми, только не это…

      — Может, Свердловск? — попробовала я, особо ни на что не надеясь.       — Свердловск знаю, — я чуть не подскочила от радости, но в ту же секунду поняла, что слишком рано. — Только ведь это посёлок. В Магаданской области.       Сердце упало. Алина, Настя, половина озера. Но как мог исчезнуть целый город? А ведь там были мои друзья. Впрочем, возможно, теперь они не там. А возможно, что никакие мы уже не друзья. Я пробормотала что-то невнятное о том, что ошиблась и помощь мне больше не нужна. Мужчина посмотрел на меня обеспокоенно и недоверчиво, но после долгих заверений его всё-таки удалось спровадить.       Как только он уехал, я оставила машину и побрела куда-то в лес у обочины, куда глядели глаза. Екатеринбурга нет. Как странно. Значит, мне больше некуда ехать. Если своими перемещениями я делаю только хуже, то, может, мне стоило просто сидеть на месте? Теперь уже поздно в любом случае.       Лес был редким и, кажется, соседствовал с полем. Я пыталась выйти на открытое пространство, но частокол сосен всё не заканчивался. Одинаковая картинка, обещающая решение, но в конце концов только путающая ещё больше.       Не знаю, сколько я шла вот так, без цели и мыслей в голове. Но в какой-то момент пейзаж изменился. Далеко впереди я увидела белую бетонную стену. Здание? Откуда посреди леса здание?.. Но если глаза меня и обманывали, то ногам этого было не объяснить. Они уже сами несли меня в просвет между деревьями, где я увидела что-то. Оно словно отдалялось по мере того, как я подходила ближе, но я всё же выигрывала эту гонку. И вот, наконец, последнее дерево было пройдено, и мне открылось то, что я так стремилась увидеть.       Посреди леса, подсвечиваемая закатным солнцем, могучей громадиной надо мной возвышалась Белая Башня.