У Феликса

Феликс с трудом сдерживал смех, размышляя о том, что в этом мире можно смотреть вечно лишь на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как Маринетт препирается с ним. – Да как ты вообще посмел подойти ко мне! – раздраженно воскликнула она, зачем-то тыча в его грудь декоративной лентой. Продавец-консультант с легкой тревогой покосилась на бушующую девушку, очевидно, беспокоясь о сохранности товара. – Бог дал мне ноги, – с возмутительным спокойствием ответил Феликс. Он уже забыл, чем выбесил ее в начале этого диалога, поэтому его веселье усиливалось с каждой секундой. – Может, я тоже в поисках бантиков и рюш, м-м-м? И прежде чем Маринетт успела демонстративно закатить глаза, добавил: – Я хочу сшить брату платье в подарок, – Феликс знал, что только он умеет нести бред с нарочито-серьезным выражением лица, и нагло пользовался этим. – Как думаешь, какими блестками его лучше украсить: розовыми или зелеными? – На лоб их себе наклей. И розовые, и зеленые, – пуще прежнего разозлилась Маринетт.  – У-у-у, какие мы сердитые. Любительница хомячков, да ты сейчас сама как взъерошенный хомячок! – парень улыбнулся, наблюдая за тем, как Маринетт сжимает кулак с мотком ленты все сильнее, а продавец становится все печальнее. – Да я тебя вот этим здесь на месте придушу, – Маринетт потрясла многострадальной ленточкой. – Милая, вот так сразу? При всех? – наигранно ахнул Феликс. – Я думаю, такие садистские игры нужно устраивать все-таки в более интимной обстановке. – Какой же ты… какой же ты… – Маринетт запнулась, подбирая слово, которое бы достаточно очерняло оппонента, но не выходило за рамки цензуры. – Нежный, – подсказал Феликс, победно улыбнувшись. – Прости, я не люблю придушивания. Оставь это Адрикинсу. – Ненавижу! Терпеть тебя не могу! – с чувством сообщила Маринетт, оставляя ленту на прилавке и круто разворачиваясь на каблуках своих белых сапог. Пока она торопилась к выходу, Феликс мысленно, но старательно проклинал себя – за то, что спустился до дешевых, непристойных шуточек, за то, что упомянул брата, на имени которого заканчивался любой разговор с Маринетт.  Адриан Агрест был ее чертовым светом в окошке. Почему-то всегда он оказывался таким нужным, теплым и даже идеальным. Самому Феликсу казалось так: главное достоинство Адриана в том, что ему просто хватало ума не говорить глупости и пошлости. Адриан не делал для Маринетт ничего такого, лишь много улыбался, изредка целовал руку и смотрел томными глазками. – Тоже мне, джентльмен, – ворчал себе под нос Феликс, собирая мотки всех тех лент, что Маринетт успела погладить, пока не отвлеклась на ругань с ним. – Вам чем-то помочь? – пискнула консультант, явно довольная тем, что громкая брюнетка сбежала. – Я хочу все это купить, – сообщил парень. Он прекрасно понимал, что Дюпен-Чен никогда не примет от него подарок. Даже если это будет личная мастерская или швейная машинка, отлитая из золота – Маринетт и глазом не моргнет, вежливо попросив его исчезнуть вместе со своим барахлом. Поэтому спустя час Феликс показывал купленные сокровища Адриану. Брат, разлегшись на своей кровати, перебирал дары, а Феликс крутился в компьютерном кресле.  – Твоя подружка, кажется, любовалась бы на них еще дня три, если б не отвлеклась на меня, – фыркнул он, разумеется, с наигранной небрежностью. – Предлагаю тебе подарить их ей, а то если я сам подарю, Маринетт меня ими и придушит. Она уже обещала. – Вы когда-нибудь будете жить мирно? – вздохнул Адриан. – О, ну не могу же я нравиться всем…. В отличие от тебя. – Не ёрничай. – Адриан, я тебе сочувствую. Столько внимания, ни минутки на полежать и поплевать в потолок, в тишине да покое. Эти нескончаемые поклонницы…. – Маринетт к их числу не относится, – холодно перебил Адриан. – Я в курсе, что вы просто друзья, – с деланой уверенностью сказал Феликс. – Давай спать, – зевнул Адриан, не рассмотрев ленты должным образом. –  Мне завтра рано на съемку. Поддержи мой правильный режим. О, Феликс меньше всего на свете хотел поддерживать это. В последнее время он пристрастился к кофе и часто вызывал у себя бессонницу; погружаться в сны ему теперь казалось чем-то незаконным, на грани с аморальным. В ночных снах он позволял себе слишком многое – то, о чем бодрствующий Феликс не отважился бы даже мечтать. Каждое сновидение начиналось с того, что к нему приходила Маринетт – и редко девушка была в одежде. А если и была – то стремительно избавлялась от нее. Феликс попадал в совершенно иной мир, где Маринетт Дюпен-Чен произносила его имя с придыханием, а острый язычок использовала отнюдь не для перепалок. Ее пальцы не сжимались в кулаки, а скользили по самым неожиданным участкам его тела. – Ну давай, брат, иди в свою комнату, – мягко повторил Адриан. – Пора баиньки. Факт наличия личной спальни, к слову, никогда не радовал Феликса так сильно, как в последние месяцы. Ведь порой юноша просыпался в стыдливом поту от собственных видений.  И сейчас парень понимал: если он уснет, Маринетт непременно пожалует в его сон, ворвется туда самым бесцеремонным образом. Начнет гладить по средоточию его возбуждения – так ласково, как гладила эти злосчастные ленты в магазине.  – У тебя все в порядке? Какой-то ты… бледный. Феликс усмехнулся против воли. Бледный, да. А наутро будет еще бледнее. – Я… в порядке, – соврал Феликс и себе, и Адриану. Много часов юноша потратил на попытки победить собственный мозг – и как всегда проиграл. Девушка, которую Феликс при свете дня не коснулся бы и кончиком пальца, во мраке ночи отдавала ему всю себя.  Во всех снах Феликс любил ее бесконечно сильно, и можно было утверждать, что Маринетт обнажает перед ним не только свое тело, но и душу. Феликс не смог бы ответить точно, когда влюбился в эту самую душу. Он лишь знал, что день за днем наблюдал в коллеже за девушкой, которая выделялась из толпы, потому что умела вести эту самую толпу за собой. И Маринетт делало честь то, что вести она пыталась исключительно к добру и свету. Улыбка Маринетт не была вежливым обязательством – в отличие от их с братом улыбок, которым отец учил чуть ли не с младенчества. Маринетт улыбалась так, словно видела даже в самом безнадежном человеке что-то милое, и для Феликса самым шокирующим в мире открытием стал факт того, что такая наивная девчонка его ни капельки не бесит.  Адриан любил повторять, что Маринетт – идеал морали, нравственности и скромности. Феликс, глядя на то, как Маринетт сталкерит за Адрианом, хамит ему самому, обменивается оскорблениями то с Хлоей, то с Лилой, как бы невзначай наступает на ногу Кима за то, что тот опять разбил кому-то сердце глупой шуткой – готов был бесконечно спорить. Но как же ему нравилось, что Маринетт при всей своей вере в хорошее никогда не строила приторно-хорошую из себя. В моменты некрасивого поведения Маринетт хватало смелости признаться, что в чем-то ее заносит почти как Хлою. В различных проблемах Маринетт чаще зацикливалась на способах решения, а не искала виноватых. Маринетт была достаточно честной и с собой, и с другими. По крайней мере, с переменным успехом стремилась к этому. Причем лучше всего она справлялась, как Феликсу казалось, именно в отношениях с ним.  Ее привычка высказывать ему в лицо все, что она думает, зародилась в их первую встречу. Тогда лил не самый страшный, но все же противный дождь. Гениальный Адриан отдал Маринетт зонтик и, очень довольный собой, удалился в машину.  Пока непонятно чем окрыленная Маринетт зависала на крыльце, Феликс подошел к ней и тихо чертыхнулся, осознав, что оба зонта, и его, и брата, по неведомой причине лежали в портфеле Адриана, пока последний не одарил Дюпен-Чен одним из них. Быстро оценив обстановку, Феликс выдал саркастичное: – Мда, хорош твой рыцарь! И мой зонт тебе оставил, и до дома не доставил… ой, даже стихи получились! – Если тебе жалко, можешь забрать, – мгновенно встрепенулась девушка. Феликс поймал себя на мысли, что ему нравится ее гордый взгляд. – Тебя подвезти? – тряхнув головой и прогоняя наваждение, поинтересовался парень, аккуратно отталкивая ее протянутую руку с зонтом. – Обойдусь, – сказала Маринетт с внезапной злостью и бросилась прямиком в дождь. Он не был бы Феликсом Агрестом, если бы не поймал ее. Когда они наконец уселись в автомобиль, Адриан рассыпался в извинениях, а затем предложил обсудить первый учебный день. Всю дорогу Маринетт и Адриан щебетали, а Феликс впервые в жизни чувствовал себя третьим лишним.  Феликс Агрест верил, что это какая-то кармическая задача. Он явно заслужил всё, что испытывает. В детстве ему многие вещи давались легче, чем брату, несмотря на то, что Адриан был на год старше; иностранные слова он запоминал быстрее, музыкальные композиции отыгрывал лучше, игрушки сохранял в идеальном состоянии дольше, чем непоседа-брат.  Все-то у него получалось. А теперь не получалось стать хоть мало-мальски сносным в глазах девушки, чье внимание Адриан получал без особых усилий. Однажды Маринетт случайно уронила коробочку со своими бусинами – и он первым бросился помогать ей. Адриан просто не успел среагировать, но это мало помогло Феликсу, потому что главным его врагом оказался собственный язык. – Бусинки… теперь я буду звать тебя бусинкой, – зачем-то ляпнул он и тут же возненавидел себя. – Ты… странный, – совершенно справедливо сказала смутившаяся Маринетт вместо благодарности. – Какая бука, Дюпен-Чен. А с остальными такая приветливая. – Знаешь, Феликс, мне нравится слово «бусинка», но в целом – ты несешь какую-то чушь. – Ты при виде Адриана тоже. Он слишком поздно понял, что сказал: глаза Маринетт наполнились слезами злости, которым девушка, впрочем, ни за что не дала бы выйти, пока Феликс рядом. Когда она собирала вещи, чтобы подняться и сбежать, Агреста же, напротив, сильнее «пригнуло» к земле – от осознания собственной никчемности. Он на всю жизнь запомнил, как в первый раз поддел ее, и никак не мог себе этого простить. Тот случай стал катализатором бесконечных перепалок: Маринетт и Феликс вновь и вновь сталкивались лбами, причем с каждым разом Маринетт парировала всё лучше, иногда и вовсе «закапывая» Феликса.  – На твоем месте я бы сейчас побежал за Адрианом. А то его фанатки налетят, как коршуны. Надо все-таки отбивать любимого птенчика, – как-то подметил Агрест. Дело было снова на крыльце коллежа.  – Если Адриан – птенчик, удивительно, что его родной брат – далеко не милая птичка, – процедила Дюпен-Чен в ответ. – Дав тебе списать сегодня на истории, Адриан и не подозревал, что пригрел змею на груди. – Как пафосно, Маринетт! – рассмеялся Феликс. – Но ты забыла, что до этого я сам дал Адриану списать и на факультативе по теории вероятностей, и на физике. Прости, но, к сожалению, Адрикинс тупит не меньше меня… Зависит, знаешь, от предмета, который перед нами. Или от человека… с какими-то его чувствами. – Даже когда Адриан чего-то не знает, – проговорила Маринетт с жаром, игнорируя шпильку по поводу «человека с чувствами», – он потом стремится это понять. А ты – ты вообще ничего не понимаешь. – Что ты имеешь в виду, бусинка? – Феликс все пытался выдавить из себя смех, но получалось отвратительно.  – И даже сейчас. Ты ничего не понимаешь, Феликс Агрест. Ты вечно занимаешься глупостями. С последней фразой Феликс при всем желании не мог бы поспорить. Из месяца в месяц он действительно занимался глупостями: донимал Маринетт фразочками по поводу ее влюбленности в Адриана вместо того, чтобы вести себя нормально. Но, несмотря на категоричное заявление Маринетт, у них с Феликсом на самом деле случались моменты полного понимания. Когда Хлоина тирания над Сабриной достигала немыслимых пределов, когда Лила пыталась запудрить всем мозги, когда у чудаковатого директора случался очередной личностный кризис и он вместо должностных обязанностей играл в Филина-супергероя, когда кто-то был близок к тому, чтобы словить акуму – именно Маринетт и Феликс оказывались в гуще событий, вольно или невольно кооперируясь для решения проблемы. Когда Маринетт не хватало ярости – за Феликсом оставалось последнее слово, которое окончательно ставило Буржуа на место. Когда Маринетт не хватало грубости – именно насмешки Феликса вынуждали невыносимую Росси признать поражение. Когда Маринетт не хватало сил – Феликс чудом находил в себе энергию, чтобы достучаться до месье Дамокля. Когда Маринетт не справлялась с эмоциями, переживая за кого-то – Феликс подбирал нужные слова, чтобы третье лицо не поддалось манипуляциям Бражника, и порой это очень помогало. Самым забавным во всем этом было то, что у окружающих не возникало никаких вопросов. Одноклассники и учителя абсолютно спокойно относились к тому факту, что Маринетт с Феликсом цапались, как кошка с собакой, но могли мгновенно угомониться, чтобы дружно бороться с чьей-то жестокостью или безответственностью. – Прекрасно понимаю, почему ты так быстро переключился с Леди Баг на Маринетт, – смеялся Плагг, когда в конце дня Феликс падал на кровать, бездумно уставившись в потолок. – Разницы-то никакой. И с Леди, и с Маринетт – работа в команде, нужная для того, чтобы вправить кому-то мозги. – Леди Баг была вспышкой, – терпеливо, снова и снова, повторял Феликс. – Искрой, яркой, но короткой. А Маринетт я люблю. – Это я знаю, – ворчал Плагг. – Помню, как ты не подумал о Леди Баг, устав и решив отказаться от Кольца. Но мигом зарыдал передо мной на коленях и поклялся в вечной преданности, узнав, что Маринетт в беде и нужно спасать ее от очередного монстра. – Не преувеличивай, я никогда не стоял на коленях. – Я бы пожал руку той женщине, ради которой ты бы на них встал. Разумеется, в самых дерзких снах Феликс видел, как Маринетт Дюпен-Чен разрешает ему опуститься на колени перед ней. Причем для него этот факт был гораздо важнее того, что девушка и сама не прочь опуститься перед ним на колени. – Доброе утро, извращенец, – хихикнул Плагг, разглядывая помятого подопечного. – К великому несчастью, твое тело выдает тебя во время сна. Феликс закусил губу, сгорая от стыда. – Какой кошмар, – совершенно искренне сказал он. – Я себя ненавижу. – А представь, как тебя возненавидит Маринетт, если узнает. – Спасибо за поддержку, – буркнул Феликс, потирая виски и жмурясь.   – Сегодня очередной день, когда ты будешь иронизировать над ее чувствами вместо того, чтобы признаться в собственных? – жуя камамбер, поинтересовался квами. – Я не смеюсь над ее симпатией к братцу. Я лишь… – Ржёшь? Глумишься? – Хватит, Плагг! – Нет, это ты хватит, Феликс! – внезапно воскликнул котенок. – Ты сохнешь по ней несколько курсов. Откровенно хочешь ее уже почти год. А между тем остается пара месяцев до выхода из коллежа. Если не предпримешь что-то перед выпускным балом – можешь потерять ее всегда. – У нее было столько времени, чтобы признаться Адриану. Столько подходящих моментов, чтобы сделать все красиво, с тщательной подготовкой, так, как она любит, – сильно покачал головой Феликс и тут же пожалел об этом: перед глазами заплясали темные круги. – Как будто у тебя было меньше времени, – хмыкнул Плагг. – Я бы никогда не признался, зная о ее чувствах к брату, и ты прекрасно понимаешь это. А вдруг есть хоть один шанс, что Адриан наконец заметит Маринетт и ответит взаимностью? Плагг, она же так о нем мечтает. Она заслуживает его. А вот я не заслуживаю ее. – Да с чего вы все вообще взяли, что она его так любит? Всё выглядит так наигранно. Впрочем, не мне судить. А позволь узнать: кто тебе сказал вообще, что Адриан ее заслуживает? – квами нахмурился. – Я вообще не понимаю, Феликс, почему ты вечно чувствуешь вину перед братом за свою крутость. За то, что в детстве тебе что-то там давалось проще, за то, что однажды Мастер Фу именно тебе подарил возможность совершать подвиги и чувствовать свободу нон-стоп. Ты никогда не задумывался о том, что не получил бы и половины своих достижений, если б являлся посредственностью? Уж я-то вижу поболе многих, и я вижу, Феликс, что тебе стоило многих усилий и внутренних конфликтов, чтобы сделать из себя идеального ребенка и отважного героя. Это сейчас ты за словом в карман не лезешь, а в свое время отмалчивался, пока родители оставляли тебя наедине с книгами, чтобы вылечить очередную болезнь старшего, но хилого сына, так? – Не надо, Плагг, – тихо промолвил Феликс. – Адриану… часто плохело, даже вспоминать не хочется. – Я все помню. У Адриана были задержки и в речи, и в развитии, в итоге именно из-за здоровья он приступил к учебе в школе одновременно с тобой. И всю жизнь ты видел в нем равного, этакого двойняшку, а не старшего брата. – У нас все равно смешная разница в возрасте.  – Да, всего год. Ровно год. Как так получилось вообще? – Просто мама незапланированно забеременела спустя три месяца после первых родов. Феликс знал: он, несмотря ни на что, был любимым ребенком. Мама с папой говорили много раз, что ни секунду не сомневались и были готовы родить его; несмотря на недавнее кесарево, Эмили Агрест горела желанием подарить своему мужу второго малыша. Но быть просто желанным – совсем не то же самое, что долгожданным и первым, как Адриан. Впервые Феликс отчетливо понял это, когда на семейном ужине услышал от бабушки про Адриана:  – Наконец мой самый любимый внук заговорил. Адри – моя главная радость! Нет, его не задело само высказывание. Его задело то, что ни мама, ни папа не стали делать мадам Грэм де Ванили замечание за такое выделение, а лишь улыбнулись.  – Адриана в семье берегли больше из-за вечной хвори? – словно читая его мысли, сощурился Плагг. – И любили, пожалуй, тоже, – прошептал Феликс. – Ну, кроме папы. Папа всегда судит по достижениям, поэтому я у него в почете. А мама… Адриана она ждала долго и получила в муках, а меня… легко и случайно. И я знаю, что над Адрианом она тряслась больше, как бы грубо это ни звучало. Но Плагг! Я люблю маму, я очень люблю ее, и ни капельки не сержусь, и скучаю по ней.  В последних словах звенела боль. Эмили не стало за год до поступления мальчиков в коллеж. И даже сейчас, когда юноши почти окончили его, свыкнуться с утратой не представлялось возможным. Произнесенное вслух имя мадам Агрест неизменно резало по сердцу Феликса Агреста, как нож, и он был уверен, что отец и брат чувствуют то же самое. – Феликс, – как можно мягче позвал Плагг. – Адриан стал не только первым ребенком вашей мамы, но и первой любовью Маринетт. А теперь тебе надо стать ее последней любовью. Сколько раз я советовал прекратить шуточки? Чем больше ты подчеркиваешь ее чувства к Адриану, тем отчаянней Маринетт за них цепляется, даже не подозревая, что все твои подколы – следствие банальной ревности. – Я не ревную! – взвился Феликс. – Тогда что? Просто смеешься? – подловил его Плагг. – Как можно смеяться над той, кого любишь, Феликс? Хватит себя обманывать. И хватит ревновать. Если ты готов уступить девушку брату – у тебя нет никакого морального права на эту ревность. Парень спрятал лицо в ладонях, не зная, что тяжелее: осознавать, что Плагг прав, или вспоминать, как яростно порой Маринетт намекала, насколько Феликс жалок в ее глазах. – Бусинка, – однажды не выдержал Феликс и подошел на рождественском вечере к Маринетт, которая крутила в руках веточку омелы, наблюдая за тем, как одноклассники по очереди поздравляют Адриана. Тот светился от счастья, ведь в кои-то веки отец разрешил дома праздник.  – Ты видишь что-то хорошее у всех, даже у треклятой Хлои, которую сегодня в честь Рождества чмокнула в щеку… Видишь у всех, но не у меня. Почему? Вопрос был настолько пронзительным, что Дюпен-Чен от неожиданности выронила омелу из рук. – Ошибаешься, – медленно проговорила она, и в ее глазах что-то сверкнуло. – И у тебя вижу. Знаешь, что? – Что? – с надеждой спросил Феликс и впервые в жизни увидел, как Маринетт усмехается. Не улыбается, не смеется, а кривит губы, из которых вот-вот вылетит что-то злое. – Единственное хорошее, что у тебя есть – это твой брат Адриан. Ужасно то, что в ее фразе не стоило сомневаться. Его брат никогда не поддевал людей, не бил туда, где побольней. Он неизменно вел себя учтиво и мило с кем бы то ни было. Правда, Адриан вел себя излишне вежливо и с Лилой, и с Хлоей, и еще много с кем, что Феликса неимоверно бесило. Он считал, что хотя бы в защиту Маринетт Адриан должен иногда кого-нибудь куда-нибудь слать, причем чем дальше, тем лучше. Однако сама Маринетт, очевидно, даже эту раздражающую особенность Адриана считала благородной. Феликс не раз и не два спасал Париж. Но все эти заслуги он приписывал скорее Плаггу, чем себе. Собственными лучшими поступками он считал те действия, которые помогали Адриану.  Когда Адриан Агрест с товарищами сбегал на субботники, митинги и прочие «юношески-максималистские мероприятия», как их называл Плагг – Феликс неизменно прикрывал задницу брата перед строгим отцом, зная, что Габриэль все-таки благоволит к нему как наследнику, который приносит в дом больше грамот, медалей и побед. Вновь и вновь Габриэль одаривал обоих сыновей строгим взглядом, который неизменно смягчался на Феликсе.  – Я просто модельная кукла для папы, – однажды заявил Адриан. – А вот ты – его истинная гордость. Голос брата звучал сухо, без обиняков, но врезался в Феликса, словно самый острый кусок стекла. – Феликс, – снова позвал Плагг, и парень отогнал прочь бессвязные рассуждения. – Феликс, признайся ей. – Нет. – Сделай для нее что-то особенное. – Что именно? Ответ пришел к нему буквально через несколько дней, когда Лила затеяла очередную гадость. – Это мое ожерелье! В шкафчике у Маринетт! Я не верю! – театрально всхлипывала Росси, пока директор и учитель в ужасе округляли глаза, а побелевшая Дюпен-Чен еле держалась, чтобы не наброситься на лгунью. – Маринетт ничего не крала! – прорычал Адриан, но Феликс знал: это большее, на что способен братец. – Дочка пекаря, конечно, ходит в лохмотьях, но до воровства чужих украшений она не опустилась бы, – своеобразно защитила заклятую подругу Хлоя. – Не верьте дуре! – Где доказательства? Предоставь хоть одно доказательство вины моей лучшей подруги! – потребовала Алья, сверкая глазами. В общем, поднялся гомон, что вызвало у Феликса раздражение.  Еще сильнее раздражало Феликса то, что если не считать трех человек, создавших буквально ад на земле своими криками, все остальные смиренно замерли и даже как будто поверили Лиле. В такие моменты Феликс Агрест понимал, что где-то глубоко внутри сильно ненавидит людей, даже если иногда и пытается доказать самому себе обратное. Ненавидит за то, что их вечно приходится спасать от самих себя, за то, что им вечно нужно доказывать свою невинность. Юноша познал это не раз и не два как Нуар, которого и разные злодеи мучали, и недоделанные конспирологи пытались в чем-то уличить. – Хватит! Развели тут клоунаду, – его голос прозвучал как колокол, перед которым невольно затихло все и вся. – Это я подкинул ожерелье Лилы в шкафчик Маринетт. Я хотел подшутить над ними обеими и получилось неудачно. Если тебе, Росси, или Вам, директор, сегодня нужна жертва, которую можно как следует извести – нападайте на меня. Но Маринетт Дюпен-Чен никто не тронет. Глаза Лилы Росси, которые всегда были веселыми от скрытой в них хитрости и наглости, вдруг налились яростью.  Маринетт странно посмотрела на Феликса – не с обидой, нет, с чем-то другим, но Агрест никак не мог растолковать это. – Что ты сказал, Феликс? – пропыхтел месье Дамокль.  – Я признаю вину, – спокойно улыбнулся Феликс, видя, как Маринетт осознает происходящее и белеет еще сильнее. – Хотите – ругайте меня. Или из коллежа отчисляйте. Или в угол ставьте. Но никогда, слышите, никогда больше не позволяйте Росси трогать Маринетт. Маринетт ничего не делала. – Никаких отчислений, – решительно поднял голову Адриан. – Феликс, что за бред? Ты сам сейчас врешь! Ты тоже ничего не делал, я знаю. – Что?!  Пока Лила возмущенно кричала, Феликс встретился взором с Маринетт. Все еще испуганная, она, однако, неплохо держалась на дрожащих ногах. Было очевидно, что она тоже в жизни не поверит версии Агреста. – Это все Маринетт, Маринетт! – в бессильной злобе повторяла Лила, а обвиняемая тем временем все продолжала смотреть на Феликса – каким-то совершенно новым взглядом. – Мадемуазель Дюпен-Чен… – Я же попросил Вас, не трогайте ее, месье Дамокль, – Феликс и сам не понимал, откуда в нем столько смелости. Впервые в жизни он перечил директору. – Я всю ответственность беру на себя. Вы ничего не сделаете Маринетт. – Но ведь это она! – опять начала Лила. Феликс быстро ее заткнул: – Росси, довольно. Исчезни уже. – Месье Агрест, в мой кабинет, – оценив сложившуюся обстановку, мрачно выдал директор. – Я тоже пойду, – вдруг заявила Маринетт, но Адриан мигом схватил ее за локоть и отрицательно помотал головой. Феликс поневоле усмехнулся. – Правильно, братец, держи ее. Отдыхай, бусинка, сегодня не твой день. Прости, я забрал титул «хулиган недели». – Месье Агрест, а ну живо в мой кабинет! – на этот раз рявкнул директор, а Феликс вдруг очумел в край и подмигнул девушке, которую сейчас удерживал его брат. – Феликс! – впервые его имя прозвучало из уст Маринетт без гнева и недовольства. Даже послышались нотки нежности. – Не драматизируйте, вы оба, – с нарочитой небрежностью сказал парень и брату, и Дюпен-Чен. – Я побеждаю все возможные городские олимпиады и приношу успехи этому паршивому коллежу.  Не могут они от меня так легко избавиться. – Скажи сейчас же, что это ты все подстроила! Скажи! – Маринетт не выдержала, вдруг оттолкнула Адриана и все-таки бросилась на Лилу. Дальше все смешалось: и верещащие одноклассники,  разнимающие Лилу и Маринетт, и злая мадам Менделеева, что-то выговаривающая растерянному директору, и Хлоя, одобрительно аплодирующая «дочке пекаря». Все мелькало, мелькало и еще раз мелькало перед глазами резко уставшего Феликса, пока он наконец не обнаружил, что сидит напротив месье Дамокля в его же кабинете, а справа застыла Маринетт, растрепанная, с царапиной под глазом. – Что на вас обоих сегодня нашло? – поинтересовался директор, какой-то несчастный и даже замученный. – Директор, отпустите Феликса! – взмолилась Маринетт, поднявшись со стула, но Агрест потянул ее обратно. – Не надо, бусинка. – Зачем ты соврал? – прошептала она, не торопясь сесть вновь. В ее глазах застыли слезы, и какой же удивительной была для Феликса мысль о том, что Маринетт может плакать из-за благодарности. В эту самую секунду Феликс Агрест понял, что все это время нагло врал своему квами, утверждая категоричное «никогда». Что момент признаться наступил, и никуда от этого не деться. – Потому что я хочу, чтобы Адриан не был моим «единственным хорошим», – не удержался и съязвил Феликс под изумленным взглядом директора. – Ты – тоже хорошее, что есть у меня, Маринетт. – Если бы я была чем-то хорошим, ты бы надо мной не смеялся все эти годы, – Маринетт внезапно присоединилась к челленджу «игнорируй месье Дамокля» и гордо выпрямилась. – Я не смеялся над тобой, я… – Смеялся лишь над моими чувствами к твоему брату? – храбро сказала Маринетт, сжимая вспотевшие от волнения ладошки в кулаки. – Но что, что такого я тебе сделала? Зачем высмеивать меня? – А я? – Феликс сдался и тоже поднялся со своего стула, оказываясь выше Маринетт. – Что я такого сделал тебе, чтобы не переносить меня на дух и считать плохим человеком? – Я не считаю тебя плохим человеком! – Тогда почему не видишь во мне ничего хорошего? Почему говорила, что у меня из хорошего только Адриан… – Хватит припоминать мне это! Я специально акцентировала внимание на Адриане, потому что этим всегда занимался ты сам. Что бы я ни делала – ты замечаешь во мне только одно! Замечаешь, какая я нелепая и жалкая… – Разве это не я жалкий для тебя?! – теряя самоконтроль, Агрест безжалостно пнул стул, на котором совсем недавно так удобно расположился. – Феликс, который вечно занимается глупостями! – Что бы я ни делала, – продолжила гнуть свое Маринетт, – ты видишь лишь самую слабую часть меня. То есть это ты так считаешь. Для тебя же привязанность к кому-то – слабость, правда? Повод для колкостей, не более. – А по-моему, это как раз я слабак в твоих глазах. Я такой грубый и неправильный, правда, Маринетт? Не то что сладкий Адрикинс! – И вот опять! Ты все сводишь к нему. Ты не видишь во мне личность, девушку, ничего такого. Для тебя я – пустоголовая фанатка твоего брата, у которой нет ничего, кроме Адриана, ни стремлений, ни увлечений, да? Ты ведь считаешь меня именно такой, я знаю… – Достаточно! – взревел директор, и Феликсу пришлось прикусить язык.  Маринетт, на мгновение зажмурившись, повернулась к месье Дамоклю, не подозревая, что даже сейчас, в разгаре ссоры, Феликс любуется ею. – Простите меня. Здесь, правда, не время и не место. Но я должна высказать этому человеку все накопившееся… – Да не рабираться вам надо, – перебил мужчина и расплылся в лукавой улыбке. – А целоваться. Я такое в фильмах видел. Вспыхнувшая Маринетт вылетела из кабинета, словно пробка – быстрее, чем Феликс осознал сказанное директором. – Вы же влюблены в нее, месье Агрест? – спросил директор таким спокойным, будничным тоном, словно спрашивал у Феликса прогноз погоды. В любой другой обстановке Феликс непременно стал бы отпираться или огрызаться. Но теперь все шло наперекосяк. – Я без ума от Маринетт, – тихо признал он. – Судя по всему, она от вас тоже, – хмыкнул Дамокль. – Только если без ума от презрения, – горько подметил юноша. Мужчина опять хмыкнул. – Никто не стал бы так отчаянно бежать в кабинет директора ради человека, которого презирает. Феликс вышел на крыльцо коллежа, которое помнило так много его словесных баталий с Маринетт, и увидел, как девушка яростно жестикулирует, что-то выговаривая потерянному Адриану. – Фел, – брат увидел его первым и выдохнул с облегчением. – Иди сюда. Что тебе директор сказал? Маринетт ничего толком не рассказывает, все только причитает, как ты мог затеять такую ерунду. – Это моя очередная глупость, ничего нового, – ляпнул Феликс, прежде чем подумал, что на сегодня, наверное, уже хватит припоминаний. Маринетт, как фурия, бросилась к нему, схватила за грудки и попыталась встряхнуть как следует. Но, конечно, девичьим рукам не хватило сил. – Ты! – завопила она. – Только попробуй сказать еще хоть что-нибудь из прошлого… и я вспомню все твои мерзкие фразочки. Все до одной!  – Я молчу, – покорно выдохнул Феликс, понимая, что стоять вот так близко к Маринетт опасно. Чем дольше он чувствует на себе ее горячее сбившееся дыхание – тем тяжелее его сердцу, вырывающемуся из груди… и другому органу, пульсирующему так некстати. – Отпусти, пожалуйста. – Думаешь, мне было бы весело, отчисли тебя из коллежа из-за меня? – не вняла его просьбе Маринетт. – Как бы я ни злилась на тебя – я за справедливость. Всегда! Твое место – здесь, во Франсуа-Дюпон. – И твое тоже. – И о своем месте я позабочусь сама! – заявила Маринетт Дюпен-Чен. Такая растрепанная, хрупкая и боевая одновременно, что Феликс еле сдерживал улыбку. – А вот это уже не тебе решать, – блондин не удержался и мягко сжал запястья Маринетт, все никак не отпускающей его рубашку. – Вернемся к центральной теме наших оров. Ты и Адриан – единственное хорошее, что у меня есть. Поэтому ради вас я сделаю все. Хватка Маринетт значительно ослабла. – Феликс, я… – Бусинка, предлагаю действовать по отработанной схеме. Мы сейчас дождемся нашего водителя, сядем втроем в машину, и вы с Адрианом снова начнете собирать все сплетни дня, пока я затаюсь где-нибудь в уголке. – Феликс… – Больше никаких обсуждений, – голос Феликса стал тверже. – Не надо отчитывать меня, как маленького. Заступиться за тебя – единственный возможный вариант для меня. Смирись. И вообще…  Он медленно убрал и опустил ее внезапно безвольные руки.  – Я передумал. Вам с Адрикинсом лучше поехать вдвоем. Я хочу прогуляться пешком… Один. На этот раз с возражениями полез Адриан, но Феликс остановил его умоляющим взглядом. – Слушайте, вы двое… катитесь уже. – Как мило, – закатил глаза Адриан и от души треснул Феликса по затылку. В детстве братья постоянно делали так друг другу – когда один злился на второго, победившего в очередной игре. – Не бей, – ахнула Маринетт, и Феликс замер. У него что, слуховые галлюцинации? А может, ангелы уже спустились за ним? Хотя вряд ли, Феликсу всегда казалось, что после всех шуточек его место после смерти – глубоко под землей. – Что-что? – Сказала ему не бить тебя, – дернула плечами Маринетт, словно смущаясь самой себя. – Ладно, ты иди, мы… разберемся. – Надеюсь, не таким способом, какой месье Дамокль видел в фильмах? – усмехнулся Феликс, опять позволив своему языку работать быстрее мозга. Адриан непонимающе нахмурился, зато Маринетт абсолютно понимающе покраснела. – Нет, – кашлянула девушка. – Ну и чудно. А то меня стошнило бы, – вежливо сообщил Феликс. – Побегу я, надо проветриться. «Проветриться после того, как Маринетт Дюпен-Чен сама прикоснулась ко мне». Феликс шел по улице, не глядя под ноги, видя перед собой залитую солнечным светом дорогу, и думал, что ему очень плохо и хорошо одновременно. Плохо, потому что одолевал стыд за все неуместные мысли, которые возникали рядом с Маринетт даже тогда, когда она вопила на него. И хорошо, потому что несколько секунд до ухода Феликс видел, как Маринетт Дюпен-Чен колеблется. Будто хочет пойти с ним вместо того, чтобы сесть с обожаемым Адрианом в машину. Даже если она хотела этого только ради того, чтобы продолжить его отчитывать – осознание грело Феликсу душу. – Ты почти признался ей, – заметил Плагг из кармана рубашки. – «Ты и Адриан – единственное хорошее, что у меня есть». Но этого мало. – Этого более чем достаточно, Плагг. Она знает теперь, что дорога мне. А по поводу любви… Пусть любит Адриана. Я никогда не мешал им и не буду теперь. Кстати, ты слышал? Дамокль нес откровенную бредятину. – Бредятину несешь только ты, – проворчал квами. – Никаких «достаточно», Феликс. Ты будешь бороться за Маринетт так, как Нуар борется за победу над Бражником. И даже усерднее. Феликс ощутил злость буквально физически: она подкатывала к горлу, не давала вздохнуть нормально. – Что у тебя за навязчивая идея поставить меня между братом и Маринетт? Я уже говорил тебе… – А мне все равно. Ты либо признаешься Маринетт сегодня же, либо я улечу от тебя к Леди Баг и попрошу себе нового подопечного. – Что за ультиматумы такие? – Феликс буквально почувствовал, как к злости прибавляется страх, который будто сдавливает грудную клетку. – Мне просто надоело, что ты – ребенок. Оттого и ультиматумы. Если ты боишься даже девушке признаться, как же ты потом не забоишься победить главного злодея в истории? – Плагг, драться с Бражником – намного проще, чем говорить о чувствах с бусинкой. – Ничего не хочу слышать. Я не буду с тобой разговаривать. Даю тебе время до полуночи, потом сваливаю!  – Ну и вали, – гнев достиг своего апогея, захлестнул всего Феликса, и парень зашагал быстрее, но не к своему дому и не к дому Маринетт, а в каком-то непонятном, бездумном направлении. Обиженный и раздавленный, Феликс Агрест метался по улочкам Парижа, пока не потемнело. А затем ноги принесли его в одно неоднозначное место.  – Ты чего тут забыл? – удивилась Хлоя Буржуа, наблюдая за тем, как Феликс Агрест собственной персоной обходит огромных телохранителей в ее пабе, любезно подаренным папочкой-мэром год назад. – Тебе шестнадцать. – Ой, прости, я и забыл, что шестнадцатилеткам можно только владеть баром, а не ходить в него, – поддел одноклассницу Феликс. – Почему домашку не делаешь? – Я что, не могу отдохнуть в собственном заведении? – взвизгнула Хлоя, но быстро перестала отвлекаться. – И все же ты не ответил. Какими судьбами, Агрест? – Знаешь, я никогда не напивался, Хло, – задушевно начал Феликс. Брови Буржуа стремительно поползли вверх. – Может, сегодня наступил идеальный день для этого? – Во-первых, уже вечер. Мы открылись час назад, а час назад было восемнадцать-ноль-ноль. Во-вторых, тебя что, реально из коллежа турнули? И да, в-третьих, тебе шестнадцать! – Во-первых, – передразнивая интонации блондинки, Феликс прошествовал к барной стойке, – вечер так вечер. Во-вторых, никто меня из коллежа не турнул, просто директор, будь он неладен, каким-то чудом догадался, что я люблю Маринетт. И да, я говорю тебе это, потому что мне все равно уже нечего терять – сегодня до полуночи я должен лично признаться ей. А для храбрости нужно хорошенько напиться. А что насчет возраста – ой, шестнадцатилетняя, только не ври, что ты здесь ни разу не напивалась! Сказать, что Хлоя осталась в шоке от такой речи – значит, ровным счетом ничего не сказать. – Ты… влюблен в дочку пекаря, – наконец выдавила блондинка. – Допустим. А ты в курсе, что она сохнет по твоему брату? – А кто по нему не сохнет, – грустно улыбнулся Феликс, пытаясь отшутиться. – Ну, хозяйка, что посоветуешь выпить? – Ничего, – голос Хлои прозвучал странно, непривычно жалостливо. – Иди домой и ни о чем не думай. – Я напьюсь и признаюсь Маринетт, – возразил Феликс в своей типичной упрямой манере. – Если ты скажешь хоть слово против – я пойду в другое место. Я обязательно найду другое место, где бармену плевать на мой возраст, но не плевать на мой кошелек. – Тратишь на ветер деньги отца? – Не тебе судить. И да, это мои деньги, я их получил за победу в кейс-чемпионате по экономике. – Боже, что за вундеркинд, – закатила глаза Хлоя. – Теперь понятно, зачем тебе выпивка. Каждый человек, неспособный вынести собственный грандиозный ум, пытается топить себя в алкоголе. Впрочем, это уже не моя забота. Раз ты настаиваешь – я лично скажу бармену, чтобы тебе сделали лучший коктейль. – Я тебе девчонка, что ли? А как же виски, коньяк и что там еще покрепче бывает? – Коктейли бывают очень крепкими. Их и парни пьют. Не будь сексистом. – Ладно, прости, – с каждой секундой пребывания в маленьком, но уютном пабе Феликсу становилось все лучше. Интерьер в средневековом стиле радовал глаз, а Хлоя казалась такой родной и понятной – прямо как в детстве, когда они с Адрианом играли в рыцарей, а Буржуа представляла себя королевой и называла друзей «своими подданными». – Хлоя, знаешь, а ты ведь хороший человек. Не будь ты такой врединой, думаю, вы бы с Маринетт уже стали лучшими подружками. Буржуа усмехнулась так, как умела только она – с гордо поднятой бровью и горящим взглядом. – Не будь ты такой врединой, Феликс, думаю, вы бы с Маринетт уже стали парой. И, оставив Агреста осознавать поражение в словесной баталии, уплыла к бармену – шептать какие-то указания работнику на ухо, прикрываясь ладошкой. Будь Феликс в своем обычном, сознательном, чуть напряженном состоянии – он бы наверняка заподозрил какой-то подвох со стороны Хлои. Но сегодня парень был таким уставшим и разбитым, что не хотел думать. Любая мысль приводила к Маринетт и воображаемой сцене: вот он признается в любви, а вот девушка смотрит на него глазами, в которых для Феликса Агреста ничего, кроме гнева и отвращения, быть не может. Самобичевание не позволило Феликсу акцентировать внимание на том, что Хлоя как-то уж очень охотно угощает его. И что вкус у коктейля, пусть и алкогольного, больно странный.  Подозрения подоспели поздно – лишь тогда, когда Феликса через несколько глотков стало тянуть в сон. – Хло, меня рубит. – Это алкоголь так на психику влияет, – защебетала Хлоя, похлопывая друга по плечу. – Хорошая у тебя психика, раз не буянишь. Сразу спать хочешь. – Что ты мне дала? – Ничего опасного, – заверила Буржуа. – Поспи, Фелюш. И прежде чем Феликс сообразил, что никакой алкоголь ему на самом деле не предлагали – его голова сама собой легла на барную стойку. Ему повезло: снотворное отправляло в такой бессознательный мир, где нет ни видений, ни боли, ни разочарований. Впрочем, спасение не могло быть вечным, ведь Феликса ждала Маринетт. Нет, не в царстве Морфея. Наяву. Именно ее Феликс увидел, когда открыл глаза. Он вдруг обнаружил себя на неприлично мягкой кровати, рядом с которой стоят и девушка его мечты, и подлая Хлоя. – Почему ты позвонила мне, а не Адриану или… месье Агресту? – тихо поинтересовалась Маринетт, пока Феликс, приоткрыв один глаз, думал, стоит ли ему подавать знак, что он вообще-то уже очнулся. – Я не против помочь, но почему ты не рассказала его семье? – Дома бы Феликс появился, как волосок на тарелке супа, – фыркнула Хлоя. – Представь себе радость Габриэля при виде чуть не напившегося наследника, которого он так старательно отгораживал от всей этой, выражаясь его же языком, «грязи».  – Но есть Адриан. Он бы помог протащить Феликса в его комнату как-то незаметно. – Ага. А еще есть ты. И Фелюша все время талдычил именно твое имя перед тем, как напиться. – Мое? – окончательно растерялась Маринетт, а Феликс продолжал изображать спящего, мысленно проклиная Хлою и придумывая, как же жизнь ее накажет: например, разорит средневековый паб или внезапно создаст жесткий лимит на папиной карточке. – Твое, – хихикнула Буржуа. – Я в это лезть не стала, но он, кажется, очень хотел с тобой поговорить. Так что ты не отказывай ему в беседе, как очухается. Ну, а я пойду. – Хлоя, стой! Ты вот так бросишь меня с ним? – Ну да, – невозмутимо пожала плечами Буржуа. – Я и так уже сделала более чем достаточно: не дала ему опозориться на людях, вместо алкоголя подала снотворное, притащила к тебе. Дальше вы справитесь без меня. – Хлоя, так нельзя… – Нельзя? Маринетт, только не учи меня, как можно и нельзя! Уж ты-то явно не из тех, кто все знает. Ты по уши втюрилась в Адриана и даже не заметила, как его брат страдает по тебе.  Феликса словно ударили под дых. Юноша почувствовал, будто его голова кружится, несмотря на то, что сам он в лежачем положении. Ну вот кто просил Хлою открывать рот? Теперь дороги назад нет. Хотя… после угроз Плагга ее и так не было. Феликс распахнул оба глаза и наконец встретился взглядом с Маринетт. Мгновение девушка осознавала, что он наконец проснулся, а затем побелела – прямо как тогда, когда он соврал про ожерелье, чтобы спасти ее от Лилы. Феликс подумал, что ему уже не так страшно, что Маринетт в итоге ответит: весь жизненный груз, который он нес в прошлом и который ждал его в будущем, стоил того, чтобы сейчас она смотрела на него так пронзительно и внимательно. Словно весь мир вокруг них исчез.