Извините, меня привёл... Автомат

Боль от избиения была не так остра, как боль от предательства. Я пролежал в той грязной подворотне еще долго, чувствуя себя раздавленным не столько физически, сколько идеологически. В тот день Диего, Мигель и Карлос отняли у меня не только мое достоинство, они отняли у меня иллюзию. Иллюзию того, что в их мире я когда-либо буду кем-то, кроме их тени, послушного кулака. Я не вернулся к ним. Они не искали меня. Моя «новая жизнь», которую я обрел в запахе пота и адреналина, закончилась так же быстро, как началась. Единственным напоминанием о ней был огромный желтеющий синяк на скуле и упрямая, затаенная злость в груди. На этот раз я не стал врать матери про лестницу. Я сказал, что подрался. Просто и без подробностей. Она не плакала. Она просто молча взяла аптечку и обрабатывала мои раны дольше обычного. Я видел в ее глазах не упрек, а старую, извечную усталость. И тогда что-то щелкнуло. Я понял, что весь этот адреналин, вся эта ярость, которую я научился выплескивать, – это просто энергия. И ее можно направить. В школе я всегда был середнячком, плыл по течению. Я вернулся к учебе с той же отчаянной сосредоточенностью, с какой раньше рвался в бой. Запах старых, пожелтевших страниц, пахнущих пылью и временем, стал моим новым ароматом победы. Я сидел в библиотеке до закрытия, порой под свет одинокой лампы, изучая бухгалтерию, право и экономику — скучные, но железные предметы. Я представлял, что каждая сложная формула или непонятый юридический термин — это очередной противник, которого нужно свалить. И я сваливал. Я не просто читал, я вгрызался в информацию, как голодный пес. Если раньше у меня был кайф от удара, то теперь я испытывал новый, тихий кайф от того, что мозг работает как часы, а оценки медленно, но верно ползут вверх. Конечно, старые инстинкты иногда прорывались. Однажды, в переполненном автобусе, здоровый парень начал грубо толкать пожилую женщину. Раньше я бы просто ввязался в драку, чтобы доказать свою силу. Но сейчас я сделал по-другому. Я не ударил. Я просто встал между ними и посмотрел ему прямо в глаза, не сказав ни слова. Мой взгляд был пуст и тяжел, в нем не было ярости, но была твердость, выкованная в сотне уличных поединков. Это был взгляд, который говорил: «Сделай это, и я тебя сломаю. Но не ради чести, а ради необходимости». Парень, почувствовав эту контролируемую силу, побледнел и отвернулся. Он вышел на следующей остановке. Шли годы. Я закончил школу, а затем и университет, получив диплом, который открывал двери в мир, о котором Диего, Мигель и Карлос даже не мечтали. Я смотрел на Испанию, на жаркий воздух, на пыльные улицы, и чувствовал, что задыхаюсь. Мне нужно было место, где моя новая, с трудом построенная личность могла бы расти без призраков прошлого. Я выбрал Нью-Йорк. Поездка была долгая, на теплоходе, пересекая океан. Это казалось более основательным, более драматичным, чем быстрый полет. В порту меня провожали только родители. Отец, постаревший, с уже совсем седыми волосами, обнял меня крепко, по-мужски. — Береги себя, Риккардо, — сказал он, и в его голосе впервые не было ни гордости, ни упрека, только тихая, отцовская забота. — Ты добился этого сам. Мать стояла рядом, прижимая к груди старую, потертую сумку. Ее глаза были влажными, но она изо всех сил старалась улыбнуться. — Не забудь писать, сынок, — прошептала она. Я кивнул. На причал я спустился с единственным, старым, но прочным чемоданом, обтянутым темно-коричневой кожей. В нем были все мои вещи: пара свитеров, рубашки, диплом и блокнот с записями. Больше ничего. Никаких гирь, никаких перчаток. Я поднялся на борт старого, громоздкого судна. Теплоход загудел, выпуская густой пар, и медленно, нехотя, отчалил от испанской земли. Я стоял у борта, пока фигуры родителей не превратились в неразличимые точки. За спиной — вся моя жизнь: зной, пыль, кровь и книги. Впереди — океан и свет большого города. Нью-Йорк встретил меня грохотом, скоростью и мириадами огней, которые казались одновременно чуждыми и невероятно притягательными. Я снял крошечную комнатку в Бруклине. Она была настолько маленькой, что кровать занимала почти всё пространство, а окно выходило на глухую кирпичную стену. За нее я платил вдвое больше, чем платил бы за целую квартиру в Испании. Первое время я спал мало, часто просыпаясь от гула сирен и рева машин. Через неделю я нашел работу. Это была младшая должность в финансовом отделе небольшой, но активно растущей импортно-экспортной компании, занимающейся поставками кофе из Южной Америки. Работа была хорошо оплачиваемой по меркам эмигранта, но монотонной: ведение счетов, работа с таблицами и цифрами. Я сидел в сером, душном офисе под ярким, безжизненным светом люминесцентных ламп. В кабинете пахло бумагой, дешевым кофе и амбициями. Здесь, в этом стеклянном лабиринте, не было уличных драк, но была другая, тихая война: конкуренция, борьба за премии, бесконечная, утомительная игра в иерархию. Каждый день был похож на предыдущий. Мой кулак больше не болел от ударов. Теперь после рабочего дня болела голова от напряжения. Иногда, поздно ночью, я смотрел на свое отражение в окне комнаты. Аккуратная рубашка, галстук, выглаженные брюки. Ни синяков, ни крови. Но стоило мне закрыть глаза, я чувствовал тот же самый прилив адреналина, который когда-то гнал меня вперед. Я стал профессионалом в этой новой, бескровной схватке. Но я знал: задатки борьбы все еще были во мне, глубоко, под тонкой офисной кожей. И рано или поздно они должны будут найти выход. Нью-Йорк не давал поблажек. Он не ждал, пока ты приспособишься, он просто гнал вперед, заставляя задыхаться в этом бешеном, электрическом ритме. Я привыкал к тому, что в моей комнате в Бруклине всегда пахло сыростью и старым деревом, а единственным пейзажем было окно соседа. Это было тяжело, но я терпел. Я должен был терпеть. Моя работа в финансовом отделе, поначалу казавшаяся трамплином, быстро превратилась в серый, унылый капкан. Я сидел за столом, заваленным бумагами, и вглядывался в бесконечные колонки цифр. Я сортировал счета, составлял отчеты о расходах на контейнеры с кофе и распределял мелкие транзакции. Каждый день — одно и то же. Вместо запаха пота и адреналина, вокруг висел запах дешевого офисного кофе, который варили в углу на старой плитке, и резкий, химический аромат чистящих средств. Мои коллеги были вежливыми, но отстраненными, их улыбки казались натянутыми масками. Это была тихая, офисная война, где ты борешься не за честь, а за крошечное продвижение в иерархии. Однажды, в четверг, я получил письмо. На толстом, мятом конверте был испанский штемпель и знакомый, аккуратный почерк матери. Я вскрыл его прямо на рабочем месте, пока мой начальник, мистер Донован, пухлый мужчина с вечно влажными ладонями и любовью к громкому жеванию резинки, сидел за спиной. Письмо было обычным: про погоду, про соседа, который наконец-то продал свой старый «Сеат». Но в середине, словно небрежно брошенная бомба, был абзац, написанный рукой отца: «Ты не волнуйся, Риккардо, у нас всё в порядке. Просто на верфи… ну, пришлось немного сократить ставку. Ты же знаешь, кризис, дела идут не так бойко. Но это ерунда! Главное, чтобы у тебя там всё было хорошо, сынок. Нам ничего не нужно, только твои успехи». Я перечитал эти две строчки трижды. «Сократить ставку». Это была ложь ради моего спокойствия, такая же неловкая и очевидная, как мои детские рассказы о «падении с лестницы». Я знал, что мои родители всегда жили скромно. Моя мать никогда не жаловалась, но я помнил, как она перешивала одно и то же платье годами. Я помнил запах их маленькой квартиры, где на ужин часто была только тортилья и хлеб, но всегда с любовью. А теперь… отец, всю жизнь проработавший рабочим на верфи, среди запаха сварки и соленой воды, получает меньше. Верфь, с ее вечным грохотом металла и тяжелым трудом, была его жизнью, и теперь его ставку урезали. Это означало, что они, вероятно, живут от зарплаты до зарплаты, отказывая себе во всем, чтобы я мог снимать этот крошечный, пропахший сыростью чулан в Бруклине. Тяжелая, холодная волна вины накрыла меня. Вся моя бравада, все мои амбиции внезапно показались мне детской игрой. Я здесь, в Нью-Йорке, с дипломом и «хорошо оплачиваемой» работой, а мои родители, оставшиеся в пыльной, жаркой Испании, расплачиваются за мой выбор. Моральное состояние резко ухудшилось. Если раньше я канализировал свою энергию, воспринимая учебу и работу как жестокую, но необходимую схватку, то теперь схватка казалась бессмысленной. Я не бил противника, я бил воздух, а реальные удары получали мои родители. Работа стала невыносимой. Серый пластик монитора, скрежет кресел, монотонный гул вентиляции — всё это раздражало до тошноты. Я чувствовал себя Риккардо из прошлого, запертым и беспомощным, но теперь клетка была не из страха, а из офисной мебели и финансовых обязательств. Как-то в середине дня, когда я пытался разобраться с дебет-кредитом за прошлый месяц, старый матричный принтер в углу начинал свою пытку. Он издавал громкий, нервирующий скрежещущий звук. Однажды этот звук показался мне настолько оскорбительным, настолько бессмысленным, что я почувствовал, как мышцы спины напряглись. Внезапно я представил, как вскакиваю, срываюсь с места, хватаю этот громоздкий кусок пластика и швыряю его об стену, чтобы прекратить эту какофонию. Я сжал кулаки под столом, до боли впившись ногтями в ладони, пока этот порыв ярости не отступил. Мистер Донован даже не обернулся. Он просто громко чихнул и продолжил жевать свою мятную резинку. Мой непосредственный руководитель, Фил, был человеком, который вечно приписывал себе чужие заслуги. Он был гладкий, самоуверенный и носил слишком дорогую для его должности шелковую рубашку. Когда я принес ему идеально сведенный годовой отчет, над которым сидел всю ночь, Фил даже не взглянул на него. Он просто положил его на стол, поправил манжету и сказал, снисходительно улыбаясь: – Хорошая работа, Рикк. В следующий раз попробуй добавить немного страсти. Цифры должны гореть, понимаешь? В этот момент мой мозг, натренированный на улицах, выдал единственный, чистый приказ: удар в челюсть. Быстрый, точный, ломающий его самодовольство. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Но вместо этого я просто спокойно сказал: – Да, сэр. Я запомню. Я отвернулся, и мне потребовалась вся моя воля, чтобы не впечатать кулак в гипсокартонную стену, ища выхода для кипящей злости. Ещё в нашей маленькой комнате был один старый телефон с двумя линиями, который постоянно звонил. Если ты не брал трубку после третьего звонка, тебя ждал упрек от Донована. Однажды я был в середине сложного расчета, и телефон начал звонить. Я потянулся, но моя коллега, Сьюзан, которая не делала ничего, кроме как читала журналы, схватила трубку первой, чтобы избежать претензий. Когда она закончила, она просто швырнула трубку на аппарат так, что та чуть не слетела. Это был не удар, не крик, а просто небрежный жест, который почему-то вывел меня из себя. Я посмотрел на нее так, как когда-то смотрел на Диего, когда он предлагал ударить бездомную собаку. Холодный, оценивающий взгляд, который заставил ее вздрогнуть. Она поспешно подняла трубку и положила ее аккуратнее. Я понял: эта работа не была схваткой, она была медленным удушением. Каждая копейка, которую я зарабатывал, была вырвана не из глотки врага, а из моей собственной жизни, и этого всё равно было недостаточно, чтобы защитить моих родителей. Мне нужно было больше. Мне нужно было выбраться из этого стеклянного гроба. Впервые с тех пор, как я покинул Испанию, я почувствовал паническую потребность в действии. Не в драке, а в победе. И я знал, что она не будет найдена среди этих бесконечных отчетов.

***

Рабочий день закончился так же бессмысленно, как и начался. Скрежещущий принтер все еще изрыгал отчеты, Фил прошел мимо, небрежно хлопнув меня по плечу, и в воздухе повис запах уходящей безнадежности. Я чувствовал себя, как старая, тупая гильотина, которую опускают и поднимают, но никогда не используют по назначению. Я вышел на улицу, где жаркое Нью-йоркское лето все еще держало город в своем липком, душном объятии. Чувство вины за родителей жгло изнутри, превращая усталость в нечто, похожее на тихий, кипящий гнев. Я должен был что-то менять. Немедленно. По пути в Бруклин, я остановился у старого торгового автомата. Пластиковый ящик, прислоненный к стене прачечной, обещал холодное, шипучее утешение. Я не искал роскоши, просто хотел почувствовать что-то холодное во рту. Я бросил в прорезь две монеты. Две четверти. Вжик-вжик! Я выбрал "Колу", нажал кнопку. Внутри раздался механический гул, и банка должна была со стуком упасть в приемник. Но она не упала. Я услышал металлический скрежет, затем глухой стук. Банка застряла. Идеально застряла между спиралью и стенкой, наполовину видимая, но недоступная. Она была прямо там — обещание прохлады, за которое я заплатил, но которое отказывалось мне подчиниться. Это была последняя капля. Не понижение ставки отца, не снисходительная улыбка Фила, а эта чертова застрявшая газировка стала точкой кипения. В горле поднялся знакомый комок ярости, тот самый адреналин, который когда-то приказывал мне бить первым. Мозг кричал: «Разбей его! Выбей из него эту банку!». Я сжал кулаки, готовясь сокрушить эту глупую машину. Но я сделал глубокий вдох, вспоминая, как обернулась моя последняя несдержанность в испанской подворотне. Я не хотел снова падать на колени в грязи. Вместо того чтобы бить кулаком, я резко подался вперед и ударился лбом о толстое, холодное стекло автомата. Не сильно, но достаточно, чтобы получить тупой, болезненный толчок. Это был контролируемый выплеск, личный, бессмысленный протест. Злость чуть отступила, но оставила после себя дрожь. — Черт бы тебя побрал, — прошептал я автомату. Я отошел. Две четверти пропали, но мне нужна была эта банка. Не ради денег, а ради принципа. Через дорогу, в полумраке, виднелся ларёк. Из него доносился запах дешевых хот-догов и сигаретного дыма. Я пересек дорогу и постучал в грязное окошко. Спустя, как мне показалось, целую вечность, из глубины ларька вышел продавец. Это был крепкий, приземистый мужчина, восточноевропейского или средиземноморского типа, с густыми бровями и взглядом, который, казалось, видел не только меня, но и то, что я ел на завтрак. Он не выглядел дружелюбно. — Что надо? — спросил он с заметным акцентом, протягивая слова, будто ему было совершенно плевать. — Мне нужна банка колы. И можно две четверти из того автомата вернуть? — я указал на застрявшую банку. Он неторопливо взял банку с прилавка и протянул мне, не глядя на автомат. — Четверти — это не мои проблемы, парень, — хмыкнул он, его глаза не отрывались от меня. В этом взгляде не было враждебности, но была оценка. Оценка силы, слабости, потенциала. Он смотрел на меня, как тренер в зале смотрел на нового, худого парня. Мужчина вдруг нахмурился, его взгляд задержался на моих волосах, которые под неоновым светом ночного города переливались. — Волосы, — сказал он, кивнув на мою голову. — Они что, крашеные? — Нет, — ответил я, чувствуя знакомое напряжение. — Я альбинос. Он кивнул, его губы растянулись в тонкой усмешке, которая не дошла до глаз. — Альбинос. Забавно. В этом городе редко увидишь такое белое пятно, — он прищурился. — Слишком ты чистый для Бруклина. Этот цвет тебе не подходит. Он задумался, поглаживая подбородок. Секунды тянулись, пока я ждал, чувствуя, как внутри меня растет нетерпение. Это был тест, я это знал. Затем он протянул руку, достал из-под прилавка блокнот и оторвал маленький, грязный клочок бумаги. Скрипнув шариковой ручкой, он быстро набросал что-то. Он протянул мне записку. — Ты выглядишь... голодным, — сказал он, его голос стал чуть тише, глубже. — Не тем голодом, что банка колы может утолить. Я взял бумажку. Чернила были смазаны.

11:00 PM

119 Mott Street

Вандер

— Если ты действительно хочешь перемен, — добавил мужчина, — приходи туда сегодня ровно в одиннадцать вечера. Один. Не задавай лишних вопросов. Просто скажи, что тебя прислал автомат. Я уставился на записку, потом на Вандера, потом на застрявшую банку в автомате. Я почувствовал дрожь — смесь страха и дикого, захватывающего предвкушения. Это был тот самый выход, который я искал. Он был грязным, рискованным и, вероятно, незаконным, но он был реальным. Наконец-то я снова почувствовал, как мир вокруг меня оживает. — Понял, — кивнул я. Вандер молча пожал плечами, как будто он только что продал мне еще одну банку колы. Я взял свою газировку, поблагодарил и вышел, сжимая в руке смятую бумажку.

***

Я вернулся в свою комнату в Бруклине за час до назначенного времени. Записка со смазанными чернилами почему-то жгла ладонь. Звучало как начало плохой криминальной истории, но после получения письма от родителей, любая история, обещающая быстрое решение, казалась сказкой. Я снял мятую офисную рубашку, пропитанную запахом Донована и кофе. Надел старые джинсы и черную, плотную футболку. Глянул в зеркало: эти белые, как снег, волосы, которые Вандер посчитал «неподходящими». Я не брал с собой ничего, кроме ключей и десяти долларов. Если это ловушка, я хотел, чтобы мне было нечего терять. Страх был, но он был смешан с ожиданием. В одиннадцать ночи Мост-стрит была почти пустынной, освещенной лишь тусклыми фонарями и редкими неоновыми вывесками. Адрес привел меня к обшарпанному зданию с фасадом, который давно не знал ремонта, и дверью, над которой висела еле заметная, пыльная надпись: «The Grind». Внутри было темно, тесно и дымно. Бар был забит людьми, которые совсем не походили на обитателей офисных небоскребов. Это были люди с грубыми лицами, в поношенной одежде, смеющиеся слишком громко, пьющие слишком много. Воздух был густой от сигаретного дыма, запаха застоявшегося пива и, что было мне знакомо, запаха опасности. Я прошел через зал, чувствуя себя белым пятном на черном холсте. Каждый второй взгляд останавливался на моих волосах, но никто не проявлял агрессии — лишь оценку. Они меня не знали, но понимали, что я здесь не просто так. Я прошелся до конца зала и обратно, пытаясь понять, в чем смысл этого места. Я искал кого-то, кто ждал меня, искал встречу, переговоры, но не нашел ничего, кроме пьяных лиц и разбитых бокалов. Не найдя ничего, я подошел к барной стойке. За ней стоял высокий, худой мужчина, с лицом, вытянутым как у лошади, и скучающим взглядом. Он протирал бокал, будто это была самая важная вещь в его жизни. — Мне нужно кое-что спросить, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул в этой какофонии. Бармен поднял взгляд. Его глаза были пусты. — Я тут... как ни странно это звучит, меня привёл автомат, — сказал я. Слово повисло в воздухе. Бармен, ничуть не изменившись в лице, медленно отставил бокал и вытер руки о грязное полотенце. В его взгляде проскользнуло мгновенное признание — и тут же исчезло. — Первая дверь в зале, и налево. По лестнице вниз, — коротко отрезал он, не давая никаких пояснений. Я кивнул, благодаря его за эту невероятную ясность. Я нашел нужную дверь. Она была обычная, без ручки, закрытая на простой стальной засов. Я сдвинул его, и за дверью оказался коридор. Он был грязный, неосвещенный, и пах сыростью и потом. Я пошел налево, как было сказано, и наткнулся на лестницу. Деревянные ступени были избиты и скрипели под моим весом. С каждым шагом вниз запахи становились резче, а атмосфера плотнее. Внизу лестница выводила не в еще один коридор, а прямо в подвальный зал. Звуки, доносившиеся оттуда, теперь обрушились на меня всей своей мощью. Это был рев. Не крики, не пьяный гам, а первобытный рев толпы, смешанный с ударами, которые слышались как глухие хлопки. Свет в зале был скудный, но в центре, под единственным, ярким, прожектором, стоял ринг. Он был наспех сколочен из досок, обтянут грязными канатами, а пол под ним был покрыт старыми, прожженными матрасами. Вокруг ринга толпились десятки людей — та же самая публика, что сидела наверху, но теперь их лица были искажены животным азартом. В центре ринга двое мужчин обменивались ударами. Они были без перчаток, их тела блестели от пота, и я отчетливо увидел, как кровь брызнула, когда один из бойцов нанес удар по лицу другого. Бои без правил. Настоящий, жестокий, подпольный бокс. Запах пота, крови, старой кожи, дешевого виски и горячего адреналина ударил мне в голову. И я понял. Вот оно, мое «изменение». То, что Вандер увидел в моем лице, было не чистотой, а голодом, который я пытался утопить в офисной рутине. Я остановился у подножия лестницы, чувствуя, как старый, знакомый огонь разгорается в груди. Мои кулаки сами собой сжались. Здесь была только первобытная, честная борьба — и, вероятно, быстрые деньги. Я был дома. Я был готов. Я хотел боли. Хотел, чтобы она заглушила тихое, ноющее чувство вины за родителей. Поединок на ринге закончился: один боец рухнул на матрасы, и толпа взвыла. В этот момент знакомый голос, усиленный старым, хриплым мегафоном, прорезал шум. — Эй! Кто у нас тут новенький? — голос был грубым, с нью-йоркским акцентом. — Кажется, у нас свежая рыба. Парень, который чистый для Бруклина! – я узнал голос Вандера. Толпа засмеялась. Мои белые волосы стали моей визитной карточкой. — Ну, Альбинос! Ты пришёл смотреть или драться? Если драться, то вот твой противник. Он лёгкий. Просто чтобы почувствовал вкус, — продолжил голос, и в нем прозвучала насмешка. На ринг вышел мужчина, который был почти вдвое шире меня. Огромные плечи, короткая шея и лицо, покрытое шрамами, как старая карта. Он походил на медведя, которого только что разбудили. Он даже не смотрел на меня, просто разминал шею. Я не думал. Не колебался. Я снял футболку и швырнул ее на пол. Чувство вины и раздражения превратилось в холодную решимость. Я перелез через канаты. Матрасы под ногами были липкими. Моего противника звали Борис. Он наконец, взглянул на меня. Он хмыкнул, как будто я был плохой шуткой. — Ты, малой, быстро ляжешь, — прорычал он. — Не трать свое время. — Посмотрим, — ответил я, и мой голос, к моему удивлению, был ровным. Звонка не было. Был только рев толпы и резкий свисток. Я начал так, как научился в зале на окраине: быстрыми ногами, уходами, пытаясь найти слабое место. Я двигался быстро, как Карлос, но Борис двигался, как стена. Он был медленным, но каждый его шаг был фундаментальным. Я нанес первый удар — правый прямой в корпус. Мой кулак врезался в его ребра, и это было похоже на удар по бревну. Борис даже не вздрогнул. Он просто посмотрел на меня с немым вопросом: «Это всё?». Затем он нанес ответный удар. Это был хук, который я не увидел. Моя защита, выстроенная против быстрых, уличных бойцов, была бесполезна против этой грубой силы. Удар пришелся по виску, и в моей голове взорвались фейерверки. Я упал. Мои легкие горели, а в глазах плыли красные пятна. Всего несколько секунд, и я уже лежал. Я с трудом перевернулся, пытаясь встать. Толпа кричала, но их голоса звучали как далекий вой. Я увидел приближающийся грязный ботинок. — Вставай, Риккардо! — прохрипел я сам себе, отталкиваясь от пола. Я поднялся, пошатываясь, и тут же получил еще один удар, на этот раз в живот. Я согнулся пополам, и Борис просто завершил дело. Мощный апперкот, и я снова был на матрасах. Я не помню, сколько времени я пролежал. Наверное, не больше минуты. Но для меня это были минуты позора. Я, боец, которого уважали на улицах, был повержен как тряпичная кукла. Когда я, наконец, смог сфокусироваться, я увидел Бориса, который стоял надо мной. Он тяжело дышал, но был совершенно невредим. Он протянул мне руку. Я, на мгновение заколебавшись, схватился за его огромную, мозолистую ладонь, и он легко поднял меня на ноги. — У тебя скорость, парень, — прохрипел он, склонившись ко мне. Его голос был неожиданно мягким. — Но ты бьешь как офисный планктон. Нет мощи. И ты слишком много думаешь. Он отпустил мою руку и слегка ударил меня по плечу, отчего я снова пошатнулся. — Но знаешь что? Ты достаточно хорош, Альбинос. Ты не сбежал после первого удара. Приходи завтра. В десять утра. Здесь. Будем работать. Он отвернулся, и толпа начала расходиться, разочарованная столь быстрой развязкой. Деньги, ради которых я пришел, не упали в мой карман. Зато я получил кое-что более ценное: вызов и признание. Я стоял, шатаясь, вытирая кровь из разбитой губы.