I. Кажется, всё закончилось

Больше ничего - polnalyubvi Мир - Несладко Река - Несладко Tavo akys - Katarsis Блеф - Би-2 Молчание - Самое Большое Простое Число Бродский - Palina Дёготь - Palina Спотыкаюсь - бонд с кнопкой Le parole lontane - Måneskin В полумраке комнаты её глаза кажутся светло-карими, хотя Шен и знает, что это не так. Янтарные. Они мечутся по комнате, прилипая к обоям, столу, закипевшему чайнику. Щупают каждую деталь так же, как пальцы — пижаму. Складки на одежде становятся всё более изломанными, как и дуги бровей. Нерешительность танцует на её языке. Шен, наверное, выглядит не лучше — тоже топчется на месте, пытаясь выловить хоть одну мысль в абсолютно пустой голове. Сердце почему-то бьётся и рвётся, стучит, стремясь вырваться наружу. Губы жжёт воспоминанием поцелуя. — Я… Я пришла поговорить, Шен. После окончания фразы тишина стала более густой. — Я так и понял. Секунду назад ему казалось, что сдвинуться с места — невозможно, что он — стол на корабле, который останется на месте и в шторм, и в бурю, и даже уйдя на дно. Ноги не слушают эти глупые мысли — они движутся вперёд, прямо к Нове. Рука тянется к её руке, к той самой, которая ещё недавно гладила его по лицу в незнакомой аллее, а теперь мелко дрожит. — Нова, я… — Нет. Подожди. Она уже стоит. Она уже отошла на пару шагов. Его рука уже ничего под собой не ощущает. — Сначала я, ладно? Скажешь своё после. Если не перехочешь. Сердце, кажется, биться вообще перестало — от её слов, от её глаз, которые наконец смотрят на Шена, от странности этого диалога. Она всё не может понять, что делать с руками, видимо, они кажутся ей лишними и громоздкими — прячет их за спину и снова отводит глаза. — Я хотела тебе рассказать кое-что о себе. Кое-что очень важное. То, что должна была рассказать ещё до того, как мы… До того, как мы влюбились? Как мы поцеловались? Как мы оказались в ситуации, в которой надо что-то объяснять? — В общем, я… Фраза обрывается глубоким вздохом. Шену тоже хочется вздохнуть, потому что в лёгких удушающим дымом осела тишина и волнение. В попытках чем-то занять себя во время паузы, Шен в который раз оглядывает комнату. Ощущая сквозняк неприкрытыми плечами, он взглядом цепляется за пальто, и в этот самый момент Нова на выдохе произносит: — Я работаю на Церковь. Пальто висит там, где висело, а Шен стоит и смотрит на него. В мозг осколками врезаются воспоминания, настолько уже родные и привычные, настолько болезненные и колючие, что ничего не меняется. Разумеется, это не могло закончиться ничем хорошим. Разумеется, он помнил маску лица Григорова в тот момент, когда он убивал Маттео. Юйлань. Цеферру. Разумеется, он помнил ужас, разливающийся по телу, липкими руками раскрывающий глаза, заставляя смотреть на залитое кровью лицо, которому так странно, так страшно не подходит цвет смерти. Разумеется, он и представить не мог, что Нова окажется ближе к Григорову, чем к нему. Разумеется, он не знал, что после всего, что он пережил, ему будет больно. — Меня послал Ватикан, чтобы следить за Союзом и докладывать о поисках Источника. Что я всё это время и делала. Ее глаза смотрят в упор, надеясь разглядеть что-то в темноте его глаз. Напрасно. Вообще всё это было напрасно. — Я шпионка. Предательница своего же народа. Моей миссией было не допустить, чтобы Другие завладели Источником. Горечь разливается по горлу словно кофе, сводя в немой судороге тело. Всё теперь кажется таким глупым, таким нелепым, что становится стыдно и неловко за ту надежду, проблескивающую периодически в его сознании последние недели. Это было бы слишком хорошо, слишком идеально для такого жестокого мира и для такого человека, как Шен. — Шен? Скажи что-нибудь. Сказать хочется так много, что у него просто нет слов. Мысли такие громкие, грубые, хаотичные мечутся в его голове, желая пробить её насквозь. — Пожалуйста, Шен. Что угодно. Скажи, что ненавидишь, что не хочешь больше видеть. Хотя бы что-нибудь. Эти мягкие волны её волос, эти нежные руки, эти светлые глаза. Эта беспросветная ночь, эта вязкая тишина, этот ком в горле. Тщетно-тщетно-тщетно. Её рука тянется, чтобы… Уже неважно, потому что рука тянуться перестала — ошпаренная током рун, она прижата к груди, наверняка сдерживая прыткое сердце. Шену тоже хочется руками сжать то ли сердце, то ли голову — всë гудит и мешается, вертится и оглушающе бьёт. Сказать всё-таки что-нибудь нужно — в комнате слишком тесно для них двоих, для их роя мыслей и чувств, для их противоположности. Видимо, всегда кто-то будет лишним, выбивающимся из ряда вещей. Видимо, этим кем-то всегда будет Шен. — Уходи. Одинокое слово скрипит в воздухе — как пенопласт по стеклу, как когти Оникс по поверхности шкафа, как визг тормозов машины Беа. Как слово “уходи”, сказанное человеку, который казался близким, а оказался таким далёким. Нова кивает отрешенно, смотреть на него не решается — молча обходит, боясь случайно задеть. Шен стоит неподвижно, снаружи будто восковый, а внутри — разрушенный. Дверь за его спиной закрывается с тихим щелчком, рубя корни гармонии, начавшей прорастать с момента поцелуя где-то глубоко внутри. Абсолютная пустота.

***

Заснуть не получается, да и вряд ли получится. Непонимание. Злость. Что-то, странно похожее на обиду. Разочарование — в себе, в Нове, в Веспер. 16 лет против неполного месяца знакомства. Хотел верить обеим, и для обеих миссия важнее правды. Нова пришла сама, а Веспер промолчала, хотя не могла не знать. Глупость. О Нове думать не получается — слишком сложно и ранимо, слишком грозно и пронзительно. Вода в чайнике остыла — приходится снова ее кипятить. На дне коробки грустно и помято лежит пакетик улуна. Тысячи “почему” вонзаются в голову, выплескиваясь наружу постукиванием пальцев по столу. Тук-тук-тук — почему Веспер промолчала? Тук-тук-тук-тук — почему Нова пришла? Тук-тук-тук-тук-тук — почему он позволил этому случиться? Тук-тук-тук — почему несмотря на боль он Нову не ненавидит? Шен хмурится в отчаянии — слишком много громких, непривычных, резких эмоций. Они лезут друг на друга, путают мысли, не давая думать. Глоток чая бодрит, отвлекая на себя внимание. Есть ли что-то общее у Новы, которую он знает и настоящей Новой? Где заканчивается граница её лжи? Это-то и есть самое противное, вызывающее рвотные позывы и заставляющее морщиться — ложь. Она острая, злая, скользкая, тянущаяся с рук Новы и Веспер прямо к нему — обволокла его всего, связала и отпустила, не сказав что делать дальше. Страх темноты, одиночества или смерти — не страхи вовсе, он с этой троицей столько уже прошел, что вся их квинтэссенция — ночь на Экседре — теперь всегда отражается в его глазах. Больше всего на свете он боялся именно лжи и предательства, и Нова ему это всё на ладони протянула. Но при мыслях о ней в голове упрямо возникает та сумеречная аллея, падающие листья и янтарные глаза, что так понимающе на него смотрели, освещая собою весь окружавший мрак. Неопределённость дезориентирует, заставляет смотреть себе в глаза и злобно смеётся в лицо. Она искажённая, отражённая, неправильная, и поэтому Шен к ней руку тянет, хватается и замирает. Он слишком мало о Нове знает — чтобы понять. Он слишком много о Нове знает — чтобы надеяться. Раз Нова пришла и рассказала — значит Веспер дала понять, что ей всё известно. Сказала Нове — скажет остальным. Чай заканчивается слишком быстро, а вместе с ним и желание вязнуть в этой трясине. Шен смотрит на лучи восходящего солнца, тонущего в потоке снега, крутит в руках опустевшую кружку и ни о чем не думает.