Il. Кажется, всё только началось

Молитва - Би-2 Torna a casa - Måneskin Это не конец - Самое Большое Простое Число Колыбельная Наташи (Из фильма «Пророк. История Александра Пушкина») - Надя Грицкевич Лёд - Бонд с кнопкой Радость моя - бонд с кнопкой Реквием - бонд с кнопкой Позови меня с собой - Palina Холодно - лампабикт Боль - лампабикт

Per imparare a perdonare

Чтобы научиться прощать

Tutte le mie colpe.

Себе свои ошибки.

Ток растекается по телу, обхватывает каждую линию рун, контролирует каждое движение — даёт иллюзию силы, а на самом деле лишь тормозит. Черно-пустые глаза Григорова смотрят Шену прямо в душу, пытаясь выжечь её ненавистью. Шен в глаза Григорову смотрит в ответ и под ногами ощущает кровавый асфальт Экседры, а не гладкую плитку. Присутствие непривычно вязкое, непокорное, но даже оно яростью кипит на коже, порываясь сжечь Григорова дотла, Григорова, чья улыбка вторит шраму — криво растягивается по лицу. Шен идёт вперёд, а затем отлетает в стену, не успев среагировать на выпад противника. Кашель разрывает лёгкие, заставляет слезиться глаза, покрывая всё пеленой. Шен от стены отталкивается, по инерции снова наступает на Григорова, надеясь убить его прежде, чем умереть самому. Тот в своём превосходстве уверен — если бы в его глазах осталось хоть что-то отдалённо человеческое — там бы сиял огонь самодовольства. Григоров ждать не собирается — шагает навстречу, желая окунуться в сладость битвы, но замирает. Шен краем глаза видит свечение — янтарное. Шен трещащими от радости и тока руками тянется к шее Григорова, ощущая, как Присутствие вибрирует от нетерпения. Шен смотрит на то, как вены Григорова вздуваются, а пальцы, пронизанные током, дёргаются, и кажется — ещё чуть-чуть и умирать будет не жалко, но Григоров оживает, сбрасывает с себя руки Шена, сжимая непослушные кулаки. Кто-то сбоку подходит, но Григоров его в ту же секунду отбрасывает, не желая ни с кем Шеном делиться. Вкус предстоящей победы его пьянит, сводит с ума, заставляет оголить то, что и так было на виду — желание убить, уничтожить, возвыситься. Шен на ногах не стоит — шатается, черпая силы из отвращения, что ярким пламенем прорастает сквозь кожу. Григоров даже больше не скалится - измяв брови, кидается на Шена, чудом ускользающего в самое последнее мгновение. Григоров надеется на эликсир, Шен — на ненависть. Видимо, не зря — руки Григорова не слушаются, мелко бьются от тока, искажая движения, не давая одержать верх. Шен в колено его пинает, не давая приблизиться, наслаждаясь болезненным стоном, пробивающимся сквозь толщу лица. Отступая назад, Григоров оглядывается, выхватывает пистолет, который, оказывается, всё это время был у него в кармане — действительно, ведь стреляя, убивать неинтересно, он уже знает — и направляет его куда-то вбок. Шен глазами следует за дулом и с ужасом замирает. Шен смотрит на Нову, а Нова — на Шена. Голос Григорова нефтью заливается в уши, разъедая остатки жизни: — Сдавайся. Иначе ей конец. Убью её, как убил остальных. Шестнадцать лет назад Григоров как минимум три раза нажал на курок, убив как минимум троих. За этот вечер он выстрелил ровно ноль раз, но палец на курке намекает на изменение статистики. Если бы Шен не видел глаз Новы, он бы подумал, что её Присутствие снова вышло из-под контроля, что время замерло, охватив на этот раз их всех. Он бы очень этого хотел, но он отчетливо видит как на лице Новы расцветает та же эмоция, что и на лице Юйлань в последний вечер её жизни, чувствует, как его накрывает липкое дежавю — всё это уже было, он всё это уже переживал. И Григорова с его идиотской улыбкой и пистолетом в руках, и бесконечно длинные секунды до выстрела, и понимание неотвратимых последствий. Тогда его молчание убило, сегодня его молчание спасёт. Он стоит на месте, потому что знает, что жизнь Новы важнее, чем его. Для всех. Он стоит на месте, потому что не боится смерти — своей. Он стоит на месте, потому что ему нечего терять — в этот раз за ним не стоят сотни людей. Он стоит на месте, потому что ему есть, что терять — перед ним стоит Нова. — Берите их живыми. Я с ними… поработаю. В глазах Новы ширится отчаяние, и так хочется её обнять, чтобы сердце не билось тревожно, чтобы руки не холодели, а путались в её волосах. Кто-то кандалами стучит, отсчитывая секунды тишины. А потом она прерывается криком Новы: — Нет! Шену хочется крикнуть то же самое, прямо в её упрямое лицо. Нова делает шаг вперёд, а Григоров нажимает на курок. Что-то в сердце Шена с хрустом трескается от страха Нову потерять. Это мгновение выстрела — такое мимолетное, такое бесконечно длинное — последний шанс на исправление ошибок. Шен всё своё презрение к Магистериуму, весь свой грузный гнев и пронизывающий мелкими иголками ужас объединяет в один комок энергии и вместе с Присутствием выбрасывает наружу, ни на что особо не надеясь. Он слышит, как кто-то кричит имя Новы — кто-то смутно знакомый, но не настолько, чтобы понять наверняка. Шен слышит чей-то вскрик. А потом проваливается в темноту.

***

Мягкие волны тока — чужого — раскатываются по телу, вытягивая из сковывающей пустоты. Шен глаза открывает медленно и видит седые волосы, а под ними серые глаза, уставившиеся на него с любопытством и затаенным волнением. Ридиан отстраняется, открывая вид на скучный резной потолок. Сил не то что нет — кажется, они ушли в отрицательное значение, оставив его бесконечно лежать и смотреть-смотреть-смотреть на этот проклятый потолок. Мыслей нет, как и звуков — ровное гудение чужих голосов остается для него неразборчивым мычанием, которое он даже не пытается расшифровать. Его словно расплавили, а затем, не глядя, залили в ту же форму, расплескав половину и оставив затвердевать, не выровняв слои. Всё тело тяжелое, неповоротливое — он даже не может представить, как можно двигаться без усилий. Похоже на пробуждение после дневного сна, возведённое в н-ную степень. Он не знает, сколько длилось это вязкое небытие, но кто-то его рушит, прикасаясь к запястьям и груди, закрывая застывшие глаза. А потом начинается агония. Он чувствовал похожее, когда умирала Цеферра — душа фамильяра выпутывалась из его собственной, разрывая и оставляя её, неровную и умирающую, в холодном одиночестве. Сейчас же кто-то раздирал то, что после смерти Цеферры осталось, выворачивал и вытряхивал каждый закуток души, ища энергию Проводника, не оставляя ни секунды на передышку. И вот, когда эта боль начинает казаться неизбежной и привычной — всё заканчивается так же резко, как началось. Дышать становится легче и вместе с кислородом в голову незаметно пробираются мысли. Шен встаёт на ноги, опираясь на постамент, на котором лежал, надеясь стряхнуть беспокойный шёпот внутреннего голоса. В комнате никого нет — кроме Новы. Под его взглядом она приподнимается и осматривается, никого не замечая. — Нова. Ее имя слетело с губ случайно, но так отчаянно. Она оборачивается порывисто, смотрит на него пронзительно и всхлипывает. Через секунду она стоит уже возле него, через другую — крепко обнимает. Шен прижимает её к себе, радуясь что ни Григоров, ни Проводник не убили её, что она стоит такая хрупкая и целая, а он гладит её по спине. А потом одновременно с ударами сердца он слышит сомнение — оно шепчет и кричит, пугает и ласкает уставшее сознание. Радость за Нову не означает прощение и принятие, поэтому он отстраняется и честно-надрывно говорит: — Рад, что ты в порядке. Плечи Новы опускаются, взгляд тускнеет. — Шен, я… — Не надо, Нова. Я знал, что всё это плохо закончится. Знал, но позволил надеяться, позволил шагать навстречу и сам руки протягивал, не думая, что в них окажется. — Закончится?.. Его улыбка — неровная, словно кто-то ручку расписывая черкается, не заботясь о плавности линий. — Я не могу тебе доверять, Нова. Не после того, что ты сделала. Ответ у Новы уже крутится в голове, она сжимает кулаки, окончательно формулируя его, и заглянув в глаза, говорит: — До того, как правда вышла наружу, ты мне тоже не доверял. Не успев над этим подумать, Шен машинально зеркалит ответ: — Это неправда. Ее бровь поднимается также, как это любит делать Шен - язвительно и неверяще. — Неужели? Ты полон секретов, Шен. Секретов, о которых не хочешь говорить. Ответить ему нечего — правду не бьют. За его спиной всегда незримо стоят двое людей, попеременно сжимая его сердце, которое слишком отчётливо помнит, что когда-то он мог себе позволить быть связанным с кем-то крепко-накрепко. Он заставляет себя помнить это, чтобы никогда не забыть, насколько это больно. — Послушай… Я знаю, что причинила тебе ужасную боль. И хочу всё исправить. Но я не смогу этого сделать, если ты не дашь мне шанс. Если ты не дашь нам шанс. Он смотрит ей в глаза, и они говорят ему о том же, расплавляя броню, за которой он так хотел спрятаться. Он никого в своё прошлое пускать не хочет — потому что это единственное, что у него осталось. Оно ходит за ним по пятам, оставляя кровавые следы. Оно шелестит полами пальто. Оно будит его, не давая спать, подсовывая под глаза искажённые смертью лица. Оно слишком жестокое. Оно — часть Шена, и если он поделится частью, значит, придётся открываться целиком. Нова снова подходит к нему, а он обхватывает её лицо руками. Он смотрит в её глаза — внимательные и пристальные — и вдруг осознаёт, что Нова его поймёт и примет, как понимала и принимала до этого — без причин и объяснений. Эта мысль такая пронзительная, пробирающая до дрожи, непривычная и требовательная. Он её из головы не выбрасывает, но оставляет на потом — ему нужно время, чтобы на это решиться. Много времени. Тихим шепотом слетает робкая, вымученная пресловутым прошлым правда: — Я считал, ты не сможешь сделать ничего, что ранило бы меня сильнее, чем твоя ложь. Глупо. Ты можешь умереть, а это… это гораздо страшнее. И он целует ее, давая тем самым обещание и себе и ей — разделить эту боль, эту тяжесть воспоминаний, которая иначе когда-нибудь разломит его пополам. Когда он смотрит на Нову, когда держит её руку, когда смотрит в её глаза — боль затухает и даже практически исчезает, уступая место застенчивой нежности, что так инородно выглядит на пепелище его души. Шен в Нове нуждается, поэтому несмотря на страх к ней тянется, и она всегда тянулась в ответ. Она его — такого грубого, режущегося острыми краями, закрытого и отчужденного — полюбила и приняла. И он её готов принять и подпустить к себе, потому что в её глазах плещется искренность и раскаяние. Он надеется, что не совершает ошибку — второе предательство его разобьёт без шанса склеить осколки. Со звуком открывающейся двери он чувствует то же самое где-то глубоко внутри — запечатанное и скрытое, что-то в нём раскрылось и проросло. Надежда.