первая глава

      Февраль в Коктебеле ужасен. В отличие от других зимних месяцев холодный, дождливый и ветреный. Да вообще, погода зимой и весной непонятная: то жарко, то холодно, не то солнце, не то дождь со снегом. С ума сойти можно же.       За окном выл ветер. Звонок на урок давно прозвенел. Кому-то удачно удалось свалить домой, а кому-то прятаться от завуча, директора и учителей или же отсиживать последний урок, особенно если эта физкультура. На неё ни последним, ни первым добрая половина класса вообще не приходит, предпочитая отсиживаться в столовой, прятаться в туалете и под лестницей или идти домой. В этом адреналине было что-то особенное. То, чего просто нельзя описать словами — это надо чувствовать, дабы понять.       Прятаться под лестницей, сидя плечом к плечу и воображая, что стали международными преступниками и вообще продали родину за бутылку «Колы», для Яси и Кисы стало обыденностью. Лучше уж получить пиздюлей от классной, нежели пробежать по залу десять кругов. Самой сложной задачей было — сдерживать смех за просмотром мемов из «Тик-Тока» или другой хрени, пока делят друг с другом наушники, или ностальгировать по лету.       То лето, пропахло долгими прогулками на скейтах, которые сопровождали песни «Пошлой Молли»; сигаретным дымом, что смешался с дешёвым алкоголем, после короткого тянуло блевать и, конечно, слезами перед ОГЭ, которое так демонизировали все учителя. За прошлое лето Яся с Кисой выкурили почти сто пачек сигарет, влили в себя несколько литров алкашки и за просмотрами бессмысленных мелодрам умудрились съесть тонну чипсов.       Да и бед тоже немало натворили: обматерили всех соседей; кидали в окна заброшек камни; украли в круглосуточном две бутылки вина, после которого и стало плохо; убегали от охранников и ментов; показывая свои умения делать трюки на скейте Ваня сломал руку — самое запоминающиеся было курение в травмпункте и прятать сигареты под олимпийки; — пьяный в говно Кислов под чьим-то окном мимо всех нот пел какую-то попсовую песню. Ощущение, что всё это было недавно, хотя в реальности нет — февраль уже подходит к концу, а весна пройдёт совсем быстро.       Вновь наступит очередное незабываемое лето, а за ним и одиннадцатый класс, экзамены, поступление в универ — об этом совершенно не хочется, пока что, думать.       Конечно, полностью на будущее забить огромный болт нельзя — в голове всегда должна быть пометка с планами «А», «Б» и так до «Я», дабы точно убедится в стабильности.       — ...я ж бессмертная, выпила эту ядерную смесь, что очень не советую — после неё все внутренности наружу лезут, но суть не в этом. Локон, а-ля джентльмен, решил быть на страже не слишком трезвой девушки. Пока у меня была романтика с унитазом, он о чём-то своём говорил, я не слышала, если честно, а знаешь, что потом? Он ни с того, ни сего предлагает встречаться. Меня потом вновь тошнить начало.       Под конец истории Кислов уже не сдержал гаркующий ржачь.       — Я же говорил, что с Локоновым идти куда-то идти хуйня затея, — Киса взял из рук Нечаевы газировку, отпивая.       — Куда не пойдешь ради того, дабы списать контрольную, — Яся устроила свою голову на его плече. От Кисы несло сигаретами и травкой, а ещё чем-то резким и противным, из-за чего лицо само по себе кривиться. — Вообще изначально всё было даже нормально. Он купил мне шаву, а потом и кофе, кстати, в том кафе оно просто шикарное.       — Знаешь, я тоже за тебя постоянно плачу на прогулках, — Ваня сначала вальяжно положил свою руку ей на плечи, приобнимая, а затем запустил ладонь в короткие волосы, цвет которых Яся меняла чуть ли не каждую неделю. Но всегда возвращалась к красному и его оттенкам.       — Ты это делаешь моей картой.       — А разница в чём? Я же все равно плачу за двоих.       Их дружбы существовать не должно было, потому что они — дети из совершенно разных миров.       Яська дочка местного прокурора, мечтает поступить в театральный и покорить киноиндустрию, на зубок знает монологи из книг со стихами золотого и серебряного века; может часами говорить про исторических личностей, имена он никак не мог запомнить, и что было во времена царя; на губах детская улыбка, которая Кису раздражала. Раньше она казалась слишком приторной, до такой степени сводило скулы. Теперь же Кислов видит, что она не такая идеальной, как это казалось со стороны.       А Ваня... Ваня смотрит на мир сквозь свою отросшую чёлку, которая скрывает озлобленный взгляд. Он своего бушующего толком и не видел: не самый добрый дядя полицейский давно пророчит тюрьму как только стукнет восемнадцать, если не тюрьма, то армия, не армия — так гнилое ПТУ. Каких-то возвышенных целей. А зачем? Сигареты и дурь в кармане — значит всё заебись. Коты, всё же, создания, которых приручить нельзя. Даже домашний кот будет сбегать из тёплого дома на улицу... или к другим хозяевам.       Только в начале года, в классе седьмом, пересадка сама решила всё. Сначала Киса просто убивал скуку, специально раздражая соседку по парте: то говорить начнёт, то шутить не смешно, то положит ладонь на ляжку, а потом всё как-то само закрутилось. Слиплись, как два пельменя. Яся уже перестала закатывать глаза на его шутки, признавая, что они смешные.       Кислов уже хотел начать говорить о том, что по доброй воле подвозит её до школы, но его прервала трель звонка, знаменуя конец урока, а после — топот, гул и голоса школьников, которые смешались в один непонятный лепет.       — Наконец-то, — Киса подтянулся и хрустнул костяшками пальцев. Встав с пола он потянул Ясю за рукав. На одно плечо Ваня накинул свой рюкзак, а на другое — сумку Нечаевы. — Пиздуй быстрее. Не хочу попасться учителям на глаза.       Яся зажмурилась. Подъём был слишком резким, из-за чего в глазах потемнело.       — Тише едешь — позже кончишь, — философски изрекла Нечаева. — Нам торопиться некуда. Все равно конец дня.       Киса лишь скептически глядел на неё сквозь чёлку.       — Зная нашу удачу, то физрук сейчас из-за угла выйдет. Я не хочу, дабы он ебал нам три часа мозги, а потом тоже самое классной, что для наших зданий закончится не самым лучшим образом.       Выйдя из своего «тайника» Яся с Кисой мигом слились с толпой уставших учеников. Шумно, душно, а ещё огромная толпа в гардеробе. Ваня на это всё только возмущался, писклявым голосом пародируя подругу и её нежелание мёрзнуть на улице лишние сорок минут.       — Вообще-то я так не разговариваю, — Нечаева достала с вешалки своё пальто.       — Вообще-то я так не разговариваю, — не унимался Кислов, стараясь сдерживать смех от собственного тона. В ответ Яся показала ему средний палец. — Всё-всё, красота. Не обижайся. Я ж любя, — он приобнял её за плечо, направляясь к выходу из школы. — А ты сегодня работаешь?       Февральский ветер только бил по лицу, заставляя ёжиться. Небо серое, под сапогами слякоть. Ощущение, что именно в феврале у Коктебеля начинается какая-то депрессия — по-иному не объяснить ухудшение погоды в последний месяц зимы.       — Не, я с Надькой поменялась сменами, — невольно вспоминаются угрозы отца, когда он говорил, что если дочь не сдаст экзамены, то останется работать в той кафешке всю свою жизнь.       Киса кивает, что-то отмечая у себя в голове, и закуривает сигарету. Делая затяжку он передаёт её Ясе.       Делить одну сигарету на двоих для них уже как традиция, плюс это экономно. Специально выдыхали дым в лицо друг друга, зная, что каждый получит от родителей по шапке, из-за запаха табака.       Ноги сами сворачивали в сторону набережной, где ветер был ещё холоднее, забыв про скутер Кислова, который остался на заднем дворе школы.       Море было неспокойным: волны поднимались и бились о берег. Летом здесь было кучу народа и ни одного свободного места, а сейчас всё наоборот. Зимой Коктебель умирает, но обязательно воскреснет к концу апреля и по новой.       Киса облокотиться спиной о парапет, пока Яся смотрела на горизонт. Передавали друг другу сигарету. Обычно во время перекура они молчат, только перекатываясь парочкой фраз. Это уже как традиция.       — Пошли греться, — Киса тушит окурок о парапет. — У меня как раз с собой бутылочка кое-чего крепкого. Это, конечно, не с Локоном кофе пить, но я тоже могу признаться в любви, пока тебя тошнит.       — Эй, не сравнивай, — Яся пинает его в бок. — С Локоном всё по расчёту.       — А у нас, блядь, всё искренне что-ли? — смеётся Киса.       — Ой, заткнись, а, — Яся только закатила глаза. Она хватает его за запястье. — Идём.       Они шли по набережной, то и дело толкая друг друга и над чем-то смеялись. Мыслей о будущем в голове не было. Только этот момент, сейчас главное настоящее, а что будет потом... не так и важно.

ೀ˖๑⋆

      Дверь закрывается как на зло слишком громко. Нечаева морщится, молясь, дабы никого не разбудить. Только хотелось выдохнуть, что гроза миновала, но не тут-то было.       «Сука», — пройти незамеченной в комнату у Яси не вышло. В прихожей её уже ждал отец. Если Григорий Александрович ждёт кого-то уставший с работы, то все в семье Нечаевых понимали, что будет серьезный разговор, а это означает только одно — пиздец.       — Опять со своим блохастым гуляла?       — Ну, пап! Киса не блохастый! — в защиту друга возмутилась Яся. Кислова Григорий недолюбливал по объективным причинам, даже несмотря на все попытки дочери доказать, что Ваня не такой уж и плохой. Тем более, он не единственный в этом городе торч. Главное ведь, что сама Яся не употребляет.       На возмущение дочери мужчина только глаза закатывает. Конечно, переубедить её в том, что дружба с Кисловым ни к чему хорошему не приведёт было тщетно. Григорий садиться на диван и кивает Ясе на место рядом. Она без лишних препинаний плюхнулась на своё место, опустив голову. Мысленно она завещала младшим спиногрызам, Марку и Макару, картонного Глеба Самойлова.       Хотя нет. Она унесёт его с собой в гроб.       — Ясь, ты ведь понимаешь, что такая дружба до добра тебя не доведёт? — Григорий Александрович потёр виски. На некогда гладкой коже уже отросла щетина, под глазами огромные синяки, потому что работа во все щели выебала.       «Удивительно, что мама ещё умудряется додумать, что он ей изменяет», — мысленно удивляется Яся. Отец ведь изменить может только с работой... ну или наоборот. Именно с матерью он и изменяет своей любимой работе.       — Не начинай, — Яся вздыхает. Гиперопека отца душит. Григорий Александрович словно не может принять тот факт, что его маленькая принцесса выросла, ну, или просто не хочет.       — Что «не начинай»? — от раздражённого отцовского голоса Яся вздрагивает. От его тона всё внутри начало холодеть. — Ты разве не видишь, что дружба с ним никчему хорошему не приведёт?       Яся прекрасно понимала все пороки друга, понимала почему отец его ненавидит — мало того, что наркоман так ещё эту дурь и распространяет, — но всё же пыталась сгладить углы. Только все её попытки делали хуже. Отец непреклонен. Поэтому Яся выработала для себя идеальную тактику — молчать. Удобная позиция. Можно даже просто не слушать бесконечные рацеи, которые из раза в раз повторяются. Нечаева их всех уже наизусть знает.       «Он ненадёжный друг!»       «А вдруг тебе дурь подсунет, а ты даже не поймёшь?!»       «Ты же понимаешь, что дружбы между парнем и девушки не существует? Да по нему видно, что он просто хочет затащить тебя в постель!»       И бла-бла-бла...       Самое обидное было, что мать, что отец не хотели признавать в существовании дружбы между девушкой и парня. Мать всех мальчиков в окружении Яси записывала в женихи, а Григорий уверен, что все они ублюдки, которые разобьют его малютке сердце. Да и вообще, рано ей с мальчиками встречаться!       — Ты девочка умная, а он же просто тянет на дно. Ты просто попадаешь под его дурное влияние! Кислов о своём будущем не думает и твоё губит! — прокурор сжимает переносицу. Он был не зол. Увы, но сердиться на своё чадо просто не мог.       Перед глазами не семнадцатилетняя девушка, а всё ещё ребёнок, который только что делает первые шаги. Григорий был раздражён. Раздражён на то, что от Яси смердит сигаретами — пусть и сам не прочь следовать закону Архимеда — и, кажется, чем-то спиртным. Раздражён на себя, что не может уберечь от всего плохого.       — Я ведь не против твоего желания поступить на актёрское мастерство — всеми руками и ногами за. Не против даже Бегемота.       Бегемот — серый кот, которого Яська с Марком и Макаром принесли с улицы. Со временем из маленького котёнка Бегемот стал оправдывать свою кличку, став жирным котярой, а единственным его занятием было только есть и спать.       Глава семейства брезговал всем шерстяным и нет, но подался уговоры детей, от чьих «ну, пожалуйста, папуля» трещала голова. Если бы отказал, то до конца жизни бы вспоминали какой же он изверг, раз решил оставить маленького и беззащитного котёнка без крыши над головой.       — Пап, — Яся берёт отцовскую руку в свою, дабы успокоить его. Обычно работает. — Даю тебе слово, что с мальчиками спать буду исключительно после тридцати, — она улыбается, стараясь разбавить ситуацию.       — Ярослава, не юли. Я серьёзно, — от полного имени Яся морщится. Григорий Александрович так называл её редко. Эту форму использовали только учителя. Она отпускает отцовскую руку. — Знаешь сколько я таких, как твоего Кислова, повидал? Все они сначала просто траву курят, потом ради нового пакетика шмали из дома вещи выносят, а затем за дурь убивают.       — Знаю, бывших наркоманов не бывает, — устало отвечает Яся. — Но это ведь его жизнь. Я же Кисе не мама, дабы указывать, что ему делать. Употребляет — проблема исключительно его и пусть делает, что хочет, главное, что я так не делаю. Верно? Тем более, ты сам говоришь, что я умная, а если это так, то точно не подсяду на какие-то вещества.       В горле застрял неприятный ком. Он ей не доверяет. Считает слишком глупой, безответственной. Кажется, эти споры длятся вечно. Яся пытается доказать, что сама ничем плохим не увлекается, Ваня — просто друг и трахать её не собирается, а отец накрутил себе что-то и не хочет слышать.       Да, её поздние приходы настораживают. Да, чаще стала прогуливать уроки, но ведь в институте такой привилегии уже не будет! Халявой надо наслаждаться.       Ясе совсем не нравилось, что отец так нагло лезет в её жизнь с вечным желанием контролировать всё. Туда не ходи, с этими не дружи. Говорит так, будто его слова изменят что-то. Глупо. Она вопреки его запретам пойдёт именно в это запретное место, назло будет общаться с теми, кого папаша не жалует. Её же друзья, не его.       — Что за шум, а драки нет? — зевая на «поле боя» вошла мать, затягивая пояс пеньюара покрепче. Женщина окинула взглядом сначала мужа, а затем дочь. Она закатила глаза. Ничего нового. Яська вновь пришла поздно, Григорий от паранойи сначала рвал на себе волосы, а потом не нашёл лучше решение чем отчитать дочь. — Ты опять на ночь глядя решил заняться нравоучением?       Карина Николаевна только качает головой, медленно подходя к злосчастному дивану, на котором обычно и проходили все «разговоры о важном».       — Карин, не вмешивайся, — сипит Григорий Александрович, на что жена только цокает языком.       — Если я не вмешаюсь, то ты её так до утра мучить будешь. В худшем случае своими спорами Марка и Макара разбудите! — она села рядом с дочерью, положив руку ей на плечо. — Что, со своим хахалем гуляла?       — Мам! — бледные щёки окрасила пунцовая пудра. Лучше бы отец предложил говорить про дурное влияние. Она закрыла лицо ладонями. — Мы просто друзья, — на это заявление Карина всегда только кивала и лукаво улыбалась.       — Спать по дружбе тоже можно, знаешь ли, — будничным тоном говорит Карина Николаевна. Нередко она могла перегнуть палку. «Перегнуть», в случае Карины, было ещё мягко сказано. — Вы же презервативами пользуетесь?       — Мама! — Яся в ответ кривится. Спать с Кисловым... да ни за что в жизни! По крайней мере, сама она никогда не воспринимала Кису в романтических или каких-то других отношениях.       — Ну, а чего ты засмущалась? — Карина убирает руки дочери с лица. Ясе хотелось в этот момент стать единым целым с обивкой дивана. В такие моменты она испанский стыд испытывала за мать. — Я знаю о чём, говорю. В твоём возрасте, я одновременно с троими встречалась...       Увлекательная история о похождениях Карины Николаевны закончилась, так и не успев начаться. О своей молодости говорить она очень любила, упоминая всех своих ухажёров. Карина под конец обычно вздыхала со словами: «Так и знала, что надо было со своими Вильгельмом улететь в Германию». О том, как и где она познакомилась с этим немцем — история умалчивает, но зато все очень хорошо наслышаны как мать его любила и как же прекрасно ухаживал Вильгельм.       Никто и не отрицает, что Карина Николаевна могла его просто выдумать, дабы бесить мужа.       — Карина, хватит! — Григорий Александрович стукнул кулаком об ручку дивана. — Ты чему дочь учить собиралась?       — Не учить, а делиться опытом, — поправила мужа Карина. Удивительно, как настолько кардинально разные люди смогли ужиться. Хотя, так эта едва можно назвать: любой конфликт всегда заканчивается сиюминутным решением о разводе, до которого дело никак не доходило. — А то непонятно у тебя дочь-подросток или монашка!       То что мать в каком-то смысле была на её стороне, Ясе льстило, но то, во что это протекало — нет. Родительские ссоры вообще переносить невыносимо. Ситуация с каждым разом накаляется всё сильнее. Переспорить Карину Николаевну было сложнее, нежели отца. Она, как и он, просто не слушает, так ещё и додумывает своё.       — Кажется, уже пришло время отбоя, — тянет Яся. Это время, если быть честными, наступило давно, просто нужно же под каким-то предлогом смыться в комнату. Она показательно зевает, прикрыв рот рукой. — А завтра рано вставать. Нравоучения по расписанию, но и уроки не отменяли. Или хочешь, дабы я проспала контрольную по геометрии?       — Да иди ты же, утром договорим, — Григорий только машет рукой, дескать, делай что хочешь. Нормальный диалог уже не получится.       Яся мигом подскочила с места, даже не пожелав родителям спокойной ночи, и скрылась за дверью своей комнаты, которую делила с братьями. В это место родительская нога ступает только при необходимости, ибо в ней царит полный хаос: повсюду разбросаны вещи, игрушки, а если соизволят убраться то чистой она продержаться максимум неделю.       Нечаев только вздыхает. В голове возникла мысль о том, что не помешало бы выпить, но ситуация ещё не такая веская. Мужчина откидывается на спинку дивана, проводя руками по лицу. Сложно.       — Гриш, как ты не понимаешь? — Карина кладёт свою руку на плечо мужа, подбираясь к шее и начиная её массировать. Обычно этот трюк помогал Григорию Александровичу расслабиться. — Посмотри всё с другой стороны: у них сейчас первая любовь... — Григорий не дал закончить жене мысль, перебивая её:       — И секс!       — Так говоришь как будто в молодости по бабам не шатался и мне достался девственный и невинный, — Карина не сдержалась от ехидного комментария. Григорий Александрович с недоумением посмотрел на жену. Губы были приподняты в ехидной улыбке, словно она издевалась.       — Карин, не сравнивай.       — Это другое, да? Ну, конечно. Ты тогда просто не был отцом и не думал, что те девушки были чьими-то дочками.

ೀ˖๑⋆

      Обшарпанные стены, на которых были надписи со всех выпусков, противный запах, сплетни и табличка на двери «не курить» — всё это было частью маленького мира, которые многие величали школьным туалетом. До начала урока было ещё уйма времени, которые можно было потратить с пользой. Например, новая сплетня от Ритки. Яся поудобнее уселась на подоконнике, болтая ногами и слушая подругу.       — Помнишь Варю Ульянову из «А» класса? — подытоживает Рита. Глазки её горят нетерпением уже кому-то рассказать эту сенсацию. Ощущение, что она вот-вот взорвётся. Яся неваляшкой кивает. Рита выдыхает. — Говорят, что она беременна!       — От кого? Святого духа? — дым от электронной сигареты застрял в горле. Такой исход событий можно было ожидать от кого угодно, но не от такого человека, как Варя, у которой даже нет вредных привычек.       — Ну-у-у, — тянет Ритка, поднимая взгляд на потолок. — Говорят, что от Кирюхи Горюнова.       Яся подавилась очередной затяжкой на что Рита прыснула от смеха. Данная история звучала как бред. Варька и Кирилл. Никому такое и присниться не могло. Горюнов не самая приятная личность в школе. С ним может соперничать только Рауль, но Кудинов уже из школы выпустился. Удивительно, как некоторые ведуться на таких мудаков.       — Они же из разных вселенных, — Яся отложила электронную сигарету от греха подальше. Не хватало умереть ещё от того, что подавилась дымом от вейпа. — Ульянова она же дочь священника, а Кирюха просто мудила.       Ритка только разводит руками. Не школа, а какой-то очень плохой фанфик, написанный явно под чем-то. А Ясе даже трудно представить при каких обстоятельствах всё это могло произойти. Сама по себе история мерзкая. Особенно если учитывать тот факт, что Варе от ребёнка избавиться не дадут, ибо аборт грех, хуже только суицид. Такие истории были нередкостью: наивная девчонка, которой хорошо напиздел очередной отброс, а она поверила и теперь с пузом. Яся вздыхает:       — Эх, а Кирилл ведь не крещёный...       Ритка смеётся в ответ.       — Ну, хотя бы не Рауль, — хмыкает она, а Нечаеву корёжит только от одного упоминания Кудинова. Его лицо Яся в самых страшных кошмарах видела.       — Бр-р, — она скривила лицо, будто только что съела лимон. — Даже не напоминай о нём, — Яся задумчиво окинула голову назад, рассматривая трещины в потолке. Каждый раз они складывались во что-то новое и непонятное, словно рисунки ребёнка.       Рита хотела что-то добавить, но как некстати прозвенел звонок на урок. Яся с нечленораздельным звуком слезла с подоконника. Торопится на урок они не спешили, все равно математица на минут пять опоздает.       — По пути доскажу, — Ритка тянет Нечаеву за руку к выходу. — В общем, я ещё слышала от одноклассниц Ульяновы, что она с Кирюхой где-то два или три месяца в тайно встречались. Ну, не зря же он около храма в последнее время отшивается.       — Для Бога он все равно неизвестный абонент, — пожимает плечами Яся, шаркая ботинком, которые уже не терпелось сменить на новенькие конверсы, по полу. — Хах, представь: молится Горюнов, а ему с неба, дескать, ты кто такой, блядь? Я тебя не знаю.       Рита пинает локтём Нечаеву в бок, мол, не богохуль, хотя сама прыснула со смеху от шутки подруги.       — Ладно, всё, хватит про Ульянову, — Ритка решила перейти на более житейскую тему. — Ты к контрольной готова?       — Не-а, — качает головой Яся. — Я у Локона всё спишу. Аркадьевна все равно будет тетрадки проверять, поэтому ничего не теряю.       Из кабинета доносился шум, который подтверждал теорию о том, что учительницы ещё нет. В классе ничего нового не было. Только один мракобес: оживлённая болтовня и полёт пенала по всему кабинету.       — Не зря учителя называют наш класс зоопарком, — шепнула Рита на ухо подруги. За десять лет их класс успел многим учителям потрепать нервы. Периодические срывы уроков, особенно на географии, где учитель — молодой практикант.       Был ещё случай, когда на уроке физики кому-то пришла «гениальная» идея кидать по кабинету слайм, пока учительница была увеличена объяснением задачи. Как и итог: у Марии Викторовны новая стрижка.       Яся вальяжно уселась на место временного обитания, рядом с Локоновым. Нечаева только мило улыбнулась и подперла рукой подбородок, будто бы любовалась одноклассником. Хотя сама сдерживала смех, вспоминая их недосвидание. Вряд ли Сева тогда от искренней любви признавался.       — Чтобы ты без меня делала, Нечаева? — усмехается Локонов. Он нагло кладёт руку на спинку соседнего стула.       — Умерла от четвёртой двойки подряд.       По кабинету раздался противный стук каблуков, все мигом уселись за свои места. Злить Анну Аркадьевну перед контрольной — подписать себе смертный приговор. Учительница окинула класс привычным презрительным взглядом. Нельзя понять, когда эта карга в хорошем расположении духа. Всё время лицо хмурое.       — Доброе утро, — монотонно поздоровалась Анна Аркадьевна. С её уст это звучало как какая-то издёвка. Добрым это утро в особенности никто не считал. — Надеюсь, к контрольной готовились все.       Класс не менее монотонно пожелал учительнице доброго утра, пока дежурные раздавали тетради и варианты. Яся с умным видом посмотрела на лист с заданием. Глядя на себя со стороны она бы сама поверила, что хоть немного знает, но в голове строкой крутилось одно слово — «пиздец».