Часть 22

Офис был тишиной. Настолько плотной, что даже звук работающего кондиционера казался оглушающим. В ней слышался гул напряжения, несказанных слов, мыслей, ставших слишком громкими. Андрей вошёл в кабинет и не сразу зажёг свет. Он остановился у двери, прислушиваясь к собственным шагам и тяжёлому, рваному биению сердца — гулкому, как удары по бетонной стене. Дыхание было ровным, но обманчиво спокойным. Он подошёл к столу, бросил телефон рядом с папкой и тяжело опустился в кресло — не просто сел, а будто опустился на дно собственных сомнений. Катя и Саша. Он знал её. Знал по глазам, по тишине между словами, по тому, как она не подпускает никого просто так. Если она сейчас рядом с Сашей — значит, между ними что-то было. Что-то большее, чем мимолётный роман. Доверие, история, может быть, даже чувства. Но когда это началось? «Не могло это начаться вчера. Не с ней… Всё слишком быстро, слишком слаженно. С чего? Когда?..» Он резко поднялся, и, словно в порыве, с силой ударил по краю стола. Всё, что было на поверхности, полетело вниз. Ручки, папки, бумага, какой-то отчёт. Только один предмет остался нетронутым — тяжёлый, наполовину полный стакан виски. Ещё час назад он наливал его матери, чтобы та пришла в себя после истерики. Теперь в себя приходилось приходить ему самому. Он сделал глоток. Тёплый, обжигающий, нужный. Откинулся в кресле, провёл ладонью по лицу, вгляделся в потолок. Мысли вихрем, ответы — сквозь пальцы. Телефон. Он взял его, пролистал контакты. Остановился. Феликс Моро. Когда-то — Федя Морозов. Парень из провинции, начинавший с коротких заметок о ярмарках и субботниках, теперь носил итальянские очки, пил исключительно бургундское и вел блог, на который подписывались даже депутаты французского парламента. Вместо подписи "Ф. Морозов" теперь стояла утончённая аббревиатура "F.M." — узнаваемая среди деловой элиты Парижа. Он сменил не просто имя. Он сменил кожу. Федя остался в прошлом — там, где были дешёвые никлороговые ленты, табачный дым в редакции и бесконечные командировки в приграничные  районы. Теперь — Феликс. Журналист с доступом к кулуарам, человеку, которому доверяют взамен на молчание. Он больше не писал для кого-то — он создавал атмосферу, которую читали между строк.Десять лет, могут изменить человека до неузнаваемости, имено столько лет Феликс становился новой версией себя. Федю он знал, благодаря его сестре, когда Андрей встречался с Анфисой Морозовой, его родной сестрой. Андрей набрал номер. Гудки шли долго. Он почти выключил, как вдруг в трубке послышался голос: — Allô? — Феликс. Это Андрей Жданов. Помнишь меня? — Андрэ! Mon Dieu... Ты на континенте или снова сбежал в Тибет? Что, опять вляпался в амурную историю? Кто она, девчонка из Франции? Андрей усмехнулся криво, но в голосе не было ни капли юмора. — Нет. Мне нужна информация. Готов заплатить. Женщина по имени Екатерина Пуше. После смерти мужа. Где жила, с кем общалась. Вообще , найди все, кем был её муж. Хочу всё — с первого дня её появления во Франции. Вплоть до цвета свадебного платья. На том конце повисла пауза. — Ты серьёзно, oui? — Очень. — Я знаю её имя. Заочно. В деловых кругах её уважают. Сильная женщина, умная. Ты, конечно, умеешь выбирать, Андрэ... Ладно, дам тебе что смогу. Дай сутки. Андрей сжал телефон. Он почти не дышал. — И узнай… пересекалась ли она с Александром Воропаевым. Мне нужно знать. Не ради ревности. Ради понимания. Феликс выдохнул: — Ты меня пугаешь. Кто она тебе? — Она была моей женой. Екатерина Пушкарёва. Просто найди информацию. Ты знаешь, я никогда не причинил вреда женщине. И не причиню. Феликс молчал и тяжело выдохнул. — Ладно. Я сделаю, что смогу. Позвоню. Они попрощались. Он положил телефон экраном вниз. И остался сидеть — в тишине. Уже ничего не крушил, не ругался. Он просто сидел. Один. В своём кабинете. В своей тени. Лицом к себе самому.

***

Жорж сидел на подоконнике, притулившись к раме, как будто сам был частью окна. Тёплое, рассеянное солнце касалось его волос, а в руках — книга по философии, исписанная полями и подчёркнутая мягким карандашом. Он то и дело касался затылка, задумчиво чиркая по коже кончиком карандаша, и о чём-то глубоко размышлял. Из-за угла, скрытая за дверным косяком, стояла Агата. Она наблюдала. Её руки были скрещены на груди, в пальцах — тонкое кольцо, которое она неосознанно крутила на указательном. На её губах играла улыбка — чуть тревожная, чуть мечтательная. Она наконец сделала шаг, поправив локоны на один бок, и направилась к нему. — Привет, Жорж... Можно? — её голос прозвучал как музыка на фоне утренней тишины. Он оторвался от книги и, немного растерянно, но с вежливой теплотой кивнул, прикрыв страницу закладкой. — Конечно. Присаживайся. Агата опустилась рядом, аккуратно, словно боялась потревожить его мысли. Она посмотрела на него из-под ресниц, чуть наклонив голову: — Ты утром писал, что посмотришь, сможешь ли сегодня заняться со мной проектом. Ещё в силе? Говорила она мягко, будто пела каждое слово. В ней было что-то... другое. Что-то новое. Жорж, наконец, заметил то, чего раньше не видел: её взгляд задерживался на нём дольше обычного, её голос звучал иначе рядом с ним. — Да... Давай лучше в библиотеке? Там спокойнее. Мне потом нужно по делам, а от школы ближе... У нас с Наташей свидание, — добавил он как бы между делом, не слишком задумываясь. Агата ухмыльнулась, но не язвительно. Скорее с лёгкой грустью. Он даже не спросил, где она живет, может от ее дома было бы ближе к месту встречи. Она молча кивнула: — Хорошо. После уроков? В учебной зале? — Отлично. Я кину тебе пару тем на выбор, думаю, тебе будет интересно — мы сможем завязать хороший аргумент. Он достал телефон, чтобы отправить ей список тем, и вдруг заметил: на её телефоне — чехол с эмблемой Los Angeles Lakers. — Серьёзно? Ты — за Лейкерс? — Конечно. Они же лучшие, — с лёгким азартом сказала Агата и сразу выдала несколько фактов о команде: состав, последние игры, статистику по сезону. Жорж не скрывал удивления: — Ух ты... Вообще, в России не так уж много фанатов баскетбола. Тем более — девушек. Это не сексизм, просто статистика. — Понимаю. Но я играю уже пять лет. Люблю эту игру. Это ритм, динамика, пространство... — Классно. Я раньше тоже играл. Сейчас — так, по выходным. — Тогда давай сыграем? По средам в Центральном парке ребята собираются, после школы. Можешь прийти. Это весело. Он на секунду замешкался. Было видно — он хотел быть тактичным, и потому добавил сдержанно: — Мы придём. Он намекнул на себя и Наташу. Агата всё поняла. Улыбнулась. Чуть грустнее, чем в начале разговора, но сохранила лицо. Она кивнула, словно соглашаясь не только на совместную игру, но и на расстановку ролей. На её красивом лице всё ещё сияла сдержанная доброжелательность — но в глазах промелькнуло разочарование. Не укол, нет. Просто... грусть от того, что кто-то ещё не успел почувствовать то, что ты уже знаешь. Наташа подошла ближе, её шаги были быстрыми, но точно отмеренными — будто она не спешила, а контролировала каждое движение. В руке — бутылка воды, на губах — та самая улыбка, которой она обычно открывала двери любого разговора. — Привет, Агата… — она снова обернулась к Жоржу. — Ты занят? Жорж кивнул, жестом показывая на книгу и тетрадь на коленях. — Мы тут обсуждаем когда лучше позаниматься над проектом, — добавил он, не подумав, что это "мы" может прозвучать чуть слишком включённо. Наташа не подала виду. Она мягко кивнула, но её взгляд скользнул по Агате внимательнее, чем обычно — и задержался. Несколько секунд. Достаточно, чтобы та почувствовала укол. И при этом… Наташа улыбалась. Почти безупречно. — Агата, а ты знаешь, — её голос звучал буднично, — Жорж рассказывал, что вы будете работать вместе? Интересно, что ты выбрала именно этот проект. Ты ведь на гуманитарном уклоне? Агата выдержала паузу. — Я интересуюсь физикой, просто не афиширую. А аргумент показался увлекательным. — Понимаю, — кивнула Наташа, но в голосе звенела нить того самого «мм-м, ну-ну». Она повернулась к Жоржу и легко коснулась его плеча: — Кстати, мне тут говорили, что ты помогал кому-то с работой по астрономии. Ты такой щедрый на помощь всем девочкам в школе? В её тоне не было яда. Всё звучало как шутка. Почти. Но под слоем лёгкости чувствовался тонкий холодок — тот самый, что чувствуется, когда человек улыбается, но держит нож за спиной. Жорж замялся. Он открыл рот, но ответа не последовало. Агата чуть отступила, словно интуитивно поняв, что попала в поле двух совершенно других сил. — Ну ладно, не буду мешать, — Наташа поправила прядь волос и сделала шаг назад. — Увидимся после школы, как договаривались.... — Конечно, — сказал он, и Наташа ушла, оставив после себя аромат духов и лёгкий осадок напряжения. Агата молчала. Жорж сидел, склонив голову, и водил пальцем по обложке книги, будто искал в ней спасение. — Прости, — вдруг сказал он. — Наташа очень хорошая девушка, просто не правильно все поняла... Наверное, я должен был тебе  сказать .... — Ты не должен мне ничего, — спокойно, но слишком быстро ответила Агата. — Ты просто мой партнёр по проекту. Только и всего. И она снова улыбнулась. Тонко, красиво. Но в этой улыбке уже не было тепла. Там была броня. И вызов. И, возможно, — начало чего-то, что Жорж ещё даже не подозревал. А за углом, Наташа задержалась, не уходя далеко. Она нажала на экран телефона, и кому-то отправила короткое сообщение: "Оляяяя....что эта змея делает около Жоржа?" Оля сидела на лавочке во дворе школы, закинув одну ногу на другую, как профессиональный стилист. Перед ней — Лёша, с абсолютно трагическим выражением лица, будто она просила его не джинсы выбрать, а подписать завещание. Между ними — планшет и последняя в рюкзаке шоколадка, которую они уже почти обглодали, запивая принесённым из столовки чаем. — Лешик, честно, я быстрее заставила тебя написать  сочинение, чем заставляю выбрать тебе нормальные джинсы, — закатила глаза Оля, тыкая пальцем в очередную модель. — Вот эти! Смотри! Простые, стильные, с высокой талией... — Угу, только талия у них выше, чем мой уровень самооценки, — буркнул Лёша, хрустя шоколадом. — Я в них как тётя Галя с бухгалтерии буду, честно. Оля прыснула от смеха. — Если тётя Галя с бухгалтерии выглядит на твоё шестнадцатилетия  лучше, чем ты, то, может, мы ей и купим билет на праздник? — Очень смешно, — фыркнул Лёша. — Я просто не хочу выглядеть так, будто меня одевала подружка, которую я боюсь расстроить. Хотя, погоди... — он прищурился. — Это ж про нас. Оля хлопнула его по плечу. — Тебе просто повезло. Ты дружишь со мной. Стилистом. Психологом. И, как оказалось, шоколадным спонсором. Кстати это называется "эмоциональное топливо". Чтобы справиться с твоими модными страданиями, мне нужно поддерживать уровень сахара, ясно? Но как раз в этот момент экран планшета мигнул, и на нём всплыло уведомление: Сообщение от Наташа. Увидев содержимое сообщения, Оля выдохнула. Тяжело. С таким выражением лица, будто перед ней лежала контрольная по геометрии с двенадцатью задачами — и все, как на подбор, на доказательства. "Ну, Жорж… Вот бы ты знал, в какую странную ситуацию сейчас загоняешь собственную сестру," — подумала она, запуская пальцы в волосы. Они с Наташей договорились встретиться возле школы. Из школы вышла Наташа, она шла как ветер и вертя в руках ручку — так, словно это был не безобидный канцелярский предмет, а оружие. Колпачок уже трещал в пальцах, и если бы кто-то в этот момент добавил драматичную музыку, можно было бы спокойно снимать трейлер к триллеру. Казалось, ещё секунда — и Агата этой ручкой кого-нибудь пронзит. Желательно — с инициалами "А.Г." на бейджике. Лёша, допивая остатки чая, взглянул на всё это представление и вполголоса пробормотал Оле, подмигнув: — Я лучше пойду в школу. У неё такой взгляд, что я серьёзно боюсь за свою жизнь. Оля хмыкнула, сдерживая улыбку, и кивнула. — Беги, герой. Я разберусь. Через пару минут к ней подошла Наташа. — Наташ, — мягко сказала Оля, — хватит мучить канцтовары. Они тебе ничего не сделали. Наташа посмотрела на ручку в своей руке, будто только сейчас заметила, что практически её раздавила. Осторожно положила её на лавочку, выдохнула и тихо произнесла — Извини. Просто… знаешь, когда ты приходишь к парню, а там другая девушка, сидит рядом, улыбается, обсуждает "проекты", а у неё на телефоне чехол с его любимой баскетбольной командой… тут уже не до юмора. Оля сдержала улыбку, но бровь приподняла. — Это всё? Или она ещё тайно называет его "зайка" и приносит обеды в контейнере? — Пока нет, но дай ей день — и, я уверена, она уже начнёт готовить по рецептам его мамы, — мрачно отозвалась Наташа. Оля рассмеялась и повернулась к подруге всем телом. — Наташ, слушай меня внимательно. Жорж — мой брат. Я знаю его с момента, когда он был размером с хлебушек и кричал, как чайник. И если он тебе сказал, что это просто проект, — это просто проект. Он вообще не умеет в интриги вступать . Если бы у него и было что-то с Агатой — он бы покраснел, заикался и уронил бы телефон в мусорное ведро от стресса. Наташа медленно повернулась к ней. — А чехол на телефоне? Баскетбольный? Совпадение? — Да. И знаешь что? У меня на кружке рисунок с пандой. Это не значит, что я в отношениях с каждым, кто смотрит "Кунг-фу Панду". Наташа наконец-то засмеялась, прикрыв рот ладонью. — Ты уверена? — Абсолютно. Агата — умная, да. Красивая — да. Но для Жоржа это — просто... однокласница. Он влюблён в тебя. Я видела, как он смотрит, когда ты не видишь. Это не взгляд "проектной группы по физике". Наташа тихо улыбнулась, но глаза у неё блестели. — Просто я дура, наверное. У меня уже в голове целый сериал, где она влюблена, он запутался, а я — страдающая героиня с драмой. — Нет, — Оля взяла её за руку. — Ты не дура. Ты просто девочка, которой не всё равно. А это не слабость — это суперсила. Только не превращай её в паранойю, ладно? Наташа выдохнула, покачала головой. — Спасибо тебе. — Всегда. Только если ты ещё раз дёрнешь Жоржа из-за ерунды — я приду к тебе ночью и прошепчу: "проект по физике", пока ты спишь. Обе расхохотались. Наташа прижалась лбом к плечу Оли, а потом вдруг сказала: — Хотя, знаешь… если он будет играть в баскетбол в среду, я тоже приду. В шортах. Очень коротких. Оля с серьёзным лицом кивнула. — Правильно. Война — так война. Только, пожалуйста, не бей Агату мячом. Даже случайно. — Как скажешь. Но пусть держит дистанцию. Они обе прыснули от смеха. Оля подошла к брату, когда тот как раз что-то живо обсуждал с Лешей. У Жоржа в руках был планшет, и он увлечённо тыкал в экран, объясняя, почему эта баскетбольная форма — «самая огонь, потому что она как у Кобе в финале 2010-го». — Жорж, ну ты серьёзно? — закатил глаза Леша. — Никто, кроме тебя, не помнит, что у Кобе были жёлтые кроссовки. — Не "жёлтые", а лимонные. Это важно, — сказал Жорж с видом профессора, защищающего диссертацию. В этот момент Оля появилась сбоку — как ниндзя с сарказмом в кармане. Она молча ткнула брата локтем в бок, и тот вздрогнул, чуть не уронив планшет. — Ауч! — обернулся он. — Ты чего, с ума сошла? — Нет. Я просто вручаю тебе награду, братец. За то, что попал в центр школьной драмы, как будто подписался на сериал. «Сердцеед. Сезон первый». Где-то уже тизер выходит. — О чём ты вообще? — нахмурился Жорж, начиная понимать, что это не просто сестринское подколывание. Оля скрестила руки на груди и прищурилась. — Агата. Наташа. Подоконник. Баскетбольный чехол. Улыбка. Проект. — Она отбивала каждый пункт, как будто читала список улик. — А теперь скажи честно: ты случайно собрал себе гарем, или это какая-то особенная часть проекта? Жорж посмотрел на Лешу. Леша прижал кулак к губам, чтобы не расхохотаться. — Это… научный проект! — попытался спасти себя Жорж. — По физике! — Ага. Ну конечно, — кивнула Оля. — Только вот у Агаты в глазах совсем не формулы Ньютона. Там скорее «Ромео и Джульетта. Версия: я сама напишу финал». Жорж тяжело выдохнул: — Это просто совпадение. Она сама выбрала тему. И вообще, мы занимаемся в библиотеке! — В библиотеке, говоришь… — Оля сделала многозначительную паузу. — Надеюсь, среди книг ты сможешь найти руководство: «Как остаться живым, когда тебя любят сразу две девушки». Жорж закатил глаза и схватился за лоб. — Всё. Я ухожу в монастырь. Пусть Леша передаст, когда начнут набор. — Без проблем, — весело сказал Леша. — Но только если в монастыре не будет школьной библиотеки. А то опять найдут тебя между стеллажами… с новой «одноклассницей». Оля постучала брату по плечу и по-сестринськи сказала : — Береги сердце, братишка. И свое и чужие. Жорж тяжело выдохнул и прикрыл глаза ладонью. Он чувствовал, как события этого дня складываются в нечто драматичное, будто сценарий школьной версии мексиканского сериала. Леша сидел рядом, молча пережёвывая шоколад и следя за ним с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, видевших всё, но никогда не готовых ко всему. Оля же, отпив какао, бросила взгляд в окно — и тут же напряглась. На школьном дворе, возле лавки, стояла Лена. Напротив — высокая блондинка, с выражением лица, которое идеально подходило бы для рекламной кампании  с названием "Сарказм и Сплетни". Это точно Лейла... Что-то в их позах и мимике сразу дало понять: разговор идёт не о погоде. Оля хлопнула Жоржа по плечу — быстро, как командир перед атакой — и направилась вниз. Парни проводили её взглядами, как спецназовца на миссию. Леша шепнул: — Если начнётся драка, я за попкорном. Во дворе всё действительно было на грани. Лейла, ухмыляясь, склонила голову на бок и говорила с тем приторным тоном, который вывел бы из себя даже буддийского монаха: — Ну правда, Лена… Олег — как йо-йо. Стоит мне только намекнуть — и он возвращается. Знаешь, привычка — вторая натура. К тому же, ты далеко не красавица, не будет он за тебя держаться как бы ты не целовала его...Ты пустышка, это видно сразу...я подожду когда он это поймет... Лена держалась, но губы её стали тоньше, чем обычно, а руки — крепче сжимали ремешок рюкзака. Она хотела ответить, но понимала — Лейла только этого и ждёт. Она тяжело выдохнула , посчитав до 10, что бы не вырвать ей волосы. И тут мимо "случайно" прошла Оля. В руках — какао. На лице — самое искреннее выражение удивления, как у человека, который точно не хотел, но всё же случайно… вылил какао на белоснежную блузку Лейлы. — Ой… извини… — произнесла Оля, театрально ахнув, — я просто задумалась, как некоторые люди живут со стервозным характером. Споткнулась на рефлексии. Какао тёплой рекой растёкся по ткани, и Лейла взвизгнула так, будто её облили расплавленным сарказмом. — Ты с ума сошла?! — Возможно. Но зато я не теряю чувство вкуса да и такта, — спокойно ответила Оля и сделала глоток оставшегося какао. На втором этаже в окне Жорж и Леша обменялись тревожными взглядами. — Пора, — сказал Жорж и вскочил. — Я говорил — попкорн! Парни, перескакивая через ступеньки, неслись вниз с такой скоростью, будто снизу раздавался призыв о помощи, или как минимум бесплатная пицца. Жорж летел первым, он знал что сестра не может пройти мимо несправедливости или унижений других людей, всегда защищает, и это вызывает часто проблеми. Лёша за ним, с выражением лица, которое в школьных хрониках значится как: "Не знаю, что случилось, но я за любой кипиш". Во дворе их встретила картина, достойная театральной афиши: Оля стояла с гордо поднятой головой, одной рукой придерживая бумажный стакан, второй — позу победительницы. Лейла судорожно терла свою блузку, на которой какао расплескался с такой точностью, будто вселенная специально промахнулась в метку. А Лена — Лена смотрела на Олю, как на героиню древнего эпоса. По глазам было видно: всё, эта девушка могла бы вместе с ней сжечь Трою, и даже не вспотеть. Лейла, побелев от злости, шагнула к Оле. В глазах блестело желание свернуть шею или хотя бы выдернуть пару прядей на память. Оля, не отступая ни на сантиметр, сделала шаг навстречу и улыбнулась. Улыбнулась так... как улыбаются перед битвой. Мило. С зубами. Жорж моментально встал между ними, заслонив сестру грудью и спиной, он привык вести себя как персональный телохранитель. — Что здесь происходит? — голос у него был спокойный, но с тем бархатным оттенком, от которого в Лены пробежал холодок, голос как у ее папы. Всегда успокаивал ее, и сейчас так же. — Эта… эта… — Лейла задыхалась, как чайник без крышки, — вылила на меня кофе! — Случайно, — подтвердила Оля с невинным взглядом, в котором несло кармой всех прежних обидчиков. Жорж кивнул: — Бывает. Очень жаль. Но, думаю, это не смертельно. К тому же мы заметили, что разговор с Леной был… напряжённым. Ты, наверняка, устала. Тебе лучше пойти отдохнуть… и переодеться. Какао — штука коварная: если не сменить одежду вовремя, будешь липкой и чересчур привлекательной для насекомых. Береги себя. Лейла на секунду застыла, не зная, кого ненавидит сейчас сильнее — Лену, Олю или всю гравитацию вместе взятую. Потом резко развернулась и удалилась вглубь школы, шлёпая каблуками так, что даже воробьи за окном покосились. За ней тянулся аромат духов, какао и униженного самолюбия. Лена перевела взгляд на Жоржа. Он всё ещё стоял перед Олей, но теперь смотрел на Лену. В глазах было искреннее: «Ты в порядке?» и та кивнула что Жоржу, что Оле. Оля, не удержавшись, шепнула брату: — Герой. Спасибо Жоржик... Лёша откашлялся: — Сдаётся мне, у нас назревает своя школьная версия «Игры престолов», — пробормотал Лёша. — Только с какао и драконом по имени Оля. Лейла стояла у зеркала в школьном туалете. Пятно расплывалось на её белой блузке, как насмешка. Она терла его бумажными полотенцами, впивалась пальцами в ткань, как будто могла стереть не только пролитое какао, но и позор. Сердце стучало в висках, глаза горели. — Су-ка, — прошипела она сквозь зубы и бросила промокший комок в мусорное ведро. Она резко пригладила волосы, сбрызнула себя духами из мини-флакона и посмотрела в зеркало. Образ восстановлен. Улыбка — натянутая, взгляд — ледяной. В голове уже стучал план. Нет, не продуманный. Не стратегический. Злой, прямой, как выстрел. А значит — опасный. Она вышла из туалета, уже набрав в чате: «Кто такая эта Оля? И этот... Жорж?» Подруги ответили быстро, будто только и ждали сигнала. «Они близницы, приехали с Франции, их растит мать, богачка, они достаточно скрытные. Много узнать не удалось о них, за это время. Да они и младше нас...»... И тогда Лейлу словно прорвало. Когда она увидела Олю около входа в клас , та всё ещё улыбалась, разговаривая с Леной. Лена обернулась, и на секунду их взгляды встретились. И Лейла шагнула к ним, как на дуэль. — Ну конечно, — вскинула она подбородок, — дружба сразу завязалась. Ещё бы — у одной мамы нет, у других — папы. Такая, знаешь, трогательная гармония на фоне полного семейного факапа. На секунду повисла тишина. Настоящая. С той самой тяжестью, что бывает только перед бурей. Оля медленно повернулась к Лейле. Её лицо застыло, дыхание оставалось спокойным, и этот взгляд — ровный, уверенный, тяжёлый, как свинец — заставил Лейлу пожалеть, что она вообще открыла рот. Оля была выше, и теперь, сделав шаг вперёд, она буквально возвышалась над Лейлой, глядя на неё сверху вниз с таким презрительным спокойствием, что та судорожно сглотнула. Лена подошла ближе, став рядом с подругой, и тоже смерила Лейлу взглядом — медленно, оценивающе, как хищник, решающий: стоит ли рвать сейчас или позже. — Повтори, — сказала Оля. Тихо. Почти шёпотом. — Давай. Повтори. На один раз хватило. Лена дышала тяжело. В её глазах смешались обида и ярость. Но голос был ровный: — Насколько же ты подлая, Лейла... Мне даже стыдно тебе волосы вырывать. Ниже моего достоинства. Лейла не отступала, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Ну… правда же, — пожала плечами она, — вы так мило смотритесь на фоне… неполных комплектов. Только собачки не хватает — и получится реклама фонда поддержки одиночек. Голос дрогнул. Уверенность исчезла, остался страх. Олина рука поднялась и зависла у лица Лейлы. Та сразу отступила назад. Оля медленно провела пальцем в воздухе, будто уговаривала капризного ребёнка. — Я смотрю, твой мозг до семнадцати так и не дозрел… Беда. Ещё раз ляпнешь такую чушь — заставлю тебя пожалеть. Жорж, услышав происходящее, быстро подошёл и оттянул и Олю, и Лену за руки назад. — Девочки, стойте. Хватит, — сказал он, встав между ними. Его взгляд прожигал Лейлу насквозь. — Мы выше этого. Даже если она это заслужила. Из-за угла появился Олег — тихо, как тень, но голос его был громким: — Лейла, это даже для тебя низко. Тем более ты сама росла с мачехой… Ты лучше многих должна знать, что такое боль от потери родителя. Тебе стоит извиниться. Лейла стояла с побледневшим лицом. — Я не собираюсь, — буркнула она. — Просто уйди, — в унисон сказали Оля и Лена. Лейла развернулась и ушла, будто бы гордо, но шаги её дрожали. В столовой царила та самая короткая, но бесценная перемена между уроками, когда еда вкуснее, шутки громче, а дружба — почти как на каникулах. Осталось парочка последних уроков, и перед ними надо поесть. Парни старались как можно лучше отвлечь Олю и Лену от стычки с Лейлой. Девочки не показывали, но им было неприятно. Жорж сидел, размахивая вилкой, будто дирижировал целым оркестром из картошки-пюре и гуляша. — И вот я стою, весь такой уверенный, — рассказывал он, — а оказывается, это не класс физики, а уборочная, тем более женская. Я не виноват, что надпись сорвали старшаки, чтобы пошутить... И эта бабушка с шваброй теперь мой самый строгий учитель. Оля фыркнула в стакан с компотом, Леша почти уронил ложку, а Лена тихо засмеялась, прикрывая рот. Даже Олег, который сел рядом с ними за обедом, обычно сдержанный, хмыкнул и добавил: — Лучше, чем я. Я однажды сел в актовом зале в полный пустой ряд, а потом понял, что сижу на репетиции школьного спектакля. Меня записали в массовку. Я играл куст. — Куст? — переспросила Оля, — зелёный или цветущий? — Стыдливый, — буркнул Олег, — потому что я заикался даже без текста. Смех за столом взлетел, как птица. Даже столовая казалась светлее, чем утром. Жорж тем временем встал за новой порцией, и как раз в этот момент Наташа — свежая, как реклама шампуня, с волосами, которые можно было бы продать за отдельный предмет гардероба, — подошла и села рядом с его местом. Улыбнулась. Уверенно. Спокойно. Как хозяйка положения. — Привет. Скучал? — сказала она, не глядя на остальных, как будто весь стол существовал ради этого места рядом с Жоржем. Жорж вернулся с подносом и заметно смягчился, сев рядом. Наташа приобняла его за плечо — ненавязчиво, но заметно. Со стороны, за соседним столом, Агата смотрела на это, как принцесса, которую забыли пригласить на бал. Сначала она просто молча грызла соломку, потом начала ломать её пополам, потом крошить в тарелку. Выражение её лица сменилось с "я просто ем" на "я сейчас сожру кого-то живьём". А в другом конце столовой, Лейла, аккуратно откусывая круассан (с оттенком мести), заметила взгляд Агаты. Идея родилась быстрее, чем могла подумать этика. — Агата, привет, — почти пропела она, подсаживаясь без приглашения. — Ты так мила сегодня. Это новый блеск для губ? Прям как у блогеров. Знаешь, я давно хотела поговорить — мы ведь так редко общаемся. А зря. Мы, кажется, многое могли бы обсудить… особенно мальчиков. Ты же, вроде, хорошо знаешь Жоржа? Агата, не успев сглотнуть кусок, едва не поперхнулась от такой "доброжелательности". Лейла улыбалась — как кошка, которая нашла вход в птичник. — Мы знакомы? — Мне мои подруги сказали твое имя, — она показала на девочек за дальним столиком. — Я новенькая, но знаю многих из выпускных классов. Я Лейла. — Приятно познакомиться, — удивленно сказала Агата, — почему ты меня спрашиваешь о Жорже? Ты его знаешь? — Я? — Лейла пожала плечами, будто только что пришла на чаепитие. — Мы просто... пересекались. Хотя, глядя на эту мимру, мне кажется, он нуждается в надёжном голосе разума. И в более стильной подруге. Агата выгнула бровь. Она не собиралась давать свои уши в аренду. Но игра, кажется, только начиналась... Агата медленно отодвинула поднос, сцепив руки на столе, будто собиралась вести переговоры на высшем уровне. Она взглянула на Лейлу с ленивым интересом, но в глазах её зажглись искорки осторожности — такие включаются у умных девочек, когда чувствуют, что их хотят вовлечь в чужие игры. — Надёжный голос разума? — переспросила Агата с лёгкой усмешкой. — У тебя диплом или просто харизма? Лейла кивнула, хмыкнув, будто оценила шутку, хотя было ясно — удар попал. Но она тут же отыгралась: — Скорее, чутьё. Когда видишь, как человек выбирает между «милашкой с личиком» и «той, с кем можно говорить обо всём», — как бы невзначай, — становится очевидно, где перспектива, а где временное увлечение. — Это ты о себе или о Наташе? — спокойно спросила Агата, откусив соломку. — Потому что каждой из вас придётся признать: у него уже есть девушка. В смысле — настоящая. И пока они не планирует сдаваться. Лейла чуть подалась вперёд, кокетливо склонив голову: — Ты же понимаешь, что в таких делах побеждает не та, кто первая, а та, кто... интереснее. Агата не моргнула. — Ну, ты уж постарайся. Главное — не перепутай интересность с громкостью. А то так можно и не напастись блюзками, что бы переодеваться после какао... Лейла выдохнула носом. Почти засмеялась. Почти. — Я так понимаю, ты не хочешь попробывать , сыграть в эту игру? — Я — за честную игру, — спокойно ответила Агата. — И за то, чтобы каждая дама при своём интересе не превращалась в злую фею с блеском от блогеров. Особенно в школьной столовой. Тишина между ними повисла на секунду. Улыбки на губах, но глаза — внимательные, острые, как у шахматисток перед решающим ходом. — Ладно, Агата, — наконец сказала Лейла, поднимаясь. — Мне было приятно поболтать. У тебя, кстати, классное чувство юмора. Если что, знай — я умею проигрывать. Но лучше побеждать. — А я — распознавать, когда кто-то играет в чужие шахматы, — отозвалась Агата с вежливым кивком. Когда Лейла ушла, её походка была всё такой же грациозной, но в каждом шаге чувствовалась досада. Агата сидела за своим столиком, аккуратно покручивая ложку в остатках пюре, но мысли уже давно не были на тарелке. Взгляд снова метнулся к столу, где Жорж с Наташей о чём-то оживлённо переговаривались, где Оля с Леной , рассмеявшись шутке Леши, откинулась на спинку стула, ловя момент перед последними уроками. Агата вздохнула, достала телефон и быстро напечатала: Оля, привет. Только что ко мне подходила та самая блондиночка, которой ты так изящно омыла какао белую блузку. Судя по всему, она не только не остыла, но ещё и решила поиграть в маленькую политическую игру. Предложила коалицию против тебя и Жоржа. Я, разумеется, отказалась. Но решила предупредить. Мне слишком дорог Жорж, чтобы участвовать в подлостях за его спиной. Держи ухо востро, окей? Сообщение было отправлено. Агата убрала телефон и сделала вид, что возвращается к обеду, но её глаза всё ещё следили — сдержанно, внимательно, как у тихого охранника, который никому не доверяет ключи от сейфа. Через минуту телефон тихо вибрировал. Агата взглянула на экран. Оля. Агата 💛, спасибо тебе. Ты очень хорошый человек... Агата невольно улыбнулась, прочитав. Подняла взгляд — и поймала на себе взгляд Оли. Та смотрела тепло, с лёгким прищуром и кивнула. Между ними пробежала невидимая искра взаимопонимания: свои. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только лёгким цоканьем клавиш и ритмичным постукиванием лакированных ногтей по столешнице. Катя, с прямой спиной и лёгкой улыбкой, сосредоточенно перебирала отчёты. Её правая рука работала с цифрами, левая — обнимала чашку с кофе. В этой тишине было что-то почти музыкальное — как уравновешенный джаз, где каждая пауза значима. После легкого стука, дверь открылась так же тихо , и внутрь заглянула Варя, секретарь с лицом профессиональной сдержанности и блокнотом, полным записей, которые всегда вызывали у Кати милую улыбку. — Катерина, извините, — начала Варя, чуть склоняясь, — к вам пришёл человек. Записи у него нет, но он сказал… — она поправила очки и зачла, будто с пьесы Чехова: — «Давний друг, которого вы когда-то ненавидели, но благодаря своему благородству — простили. И даже помиловали крепостного». Катя не удержалась. Засмеялась — тихо, низко, но с тем самым оттенком, который говорил: да, я знаю, кто это. — Варя, пиши мемуары. А пока… запускай Малиновского. Рома, как по команде, возник в дверях. Улыбка — фирменная, наглая и обаяшка, как у человека, который однажды попытался обменять золото на шоколад в кризис 2008-го. — Я вам говорил, она меня узнает. Я — как Штирлиц. Меня знают все, но не все признаются. — Годы идут, Рома, — хмыкнула Катя, — а ты всё такой же… театрально-незаменимый. Присаживайся. Хочешь кофе? — С удовольствием... Катя, отпив из своей чашки, прислонилась к спинке кресла. Взгляд её стал чуть острее. — Ну что, пришёл с личным концом света? Обвал на бирже? Кто то купил акции ЗимаЛето? Андрей надел юбку бугалтерши и пляшет по Зималето? Марго сделала терористическое нападение на мастерскую Милко? Я волнуюсь. Рома рассмеялся. — Ну спасибо. Приятно, когда тебе сразу диагностируют катастрофу по выражению лица. Нет, всё не так трагично… Хотя Андрей действительно косвенно причастен к тому, почему я здесь. Его фраза… «Малиновский под юбкой Киры» — как ни странно, натолкнула меня на мысль. О том, чего хочу я сам. Что мне пора выйти из тени. Катя слушала внимательно, уже без иронии. — К чему клонишь, Ром? Он пожал плечами, вдруг став неожиданно серьёзным: — Не знаю. Я растерян. Я как белка в автомате — прыгаю, дёргаю рычаги, а орехов не выдают. Я хочу вложиться. В бизнес. Свой. Чтобы быть не только причёской на фотографиях совета директоров. Я не оставлю ЗимаЛето, но также хочу что-то своё… Много лет думал куда инвестировать, но я потерян, даже не знаю... Я хотел бы, чтобы ты мне помогла. Направила. Катя откинулась назад, взяла чашку и сделала глоток. — Ты хочешь, чтобы я была компасом? — Катя, ты лучшая в этом деле. Ты знаешь всё о бизнесе. Я подкован только в маркетинге… и в том, как успокоить истеричку-дизайнера перед показом. — И что тебя интересует? Ты хочешь сменить работу? Или остаться в ЗимаЛето и параллельно развивать что-то своё? — Я не оставлю Киру, буду рядом. Но хочу развивать что-то своё… Катя откинулась в кресле, сделала последний глоток кофе и поставила чашку с тихим "дзынь" на стол, словно подчеркивая: вот теперь можно говорить серьёзно. — Ладно, Малиновский. Раз уж ты пришёл не за терапией, а за направлением — получай. Только слушай внимательно. И без "ой, это сложно", понял? Рома кивнул, притих. Он чувствовал — сейчас будет что-то серьёзное. Катя уже включила тот режим, когда глаза у неё чуть прищурены, а в голосе появляется опасный блеск стратега. Когда он заговарил о пасивном бизнесе, она сразу поняла что ему подойдет... — Ты знаешь, что такое SaaS? — Конечно. Это когда у всех на слуху, но никто толком не понимает, как это работает, — пошутил Рома. Катя хмыкнула. — Почти. Software as a Service. Программное обеспечение как услуга. Не коробка, не приложение, а целая онлайн-система, которая живёт в облаке, и за которую люди платят ежемесячно. Как подписку. Подумай: у тебя есть база, продукт, клиент — и всё это автоматизировано. — Звучит дорого. — Зато масштабируемо. Я говорю о SaaS для маркетологов. — Она развернула ноутбук к нему. — Смотри: сейчас у каждой второй компании есть отдел маркетинга. Но инструментов — миллион, они разбросаны, и всё стоит дорого. Email-рассылки, SMM-планировщики, визуальные шаблоны, лендинги, CRM — всё врозь. А если собрать всё в одном сервисе? Удобном, гибком, с интерфейсом, который понимают не только айтишники? — И ты хочешь, чтобы я… инвестировал? — Не только. Стал лицом. Брендом. У тебя харизма, ты умеешь говорить, ты — человек маркетинга. Ты знаешь боли этих людей: дизайнеры в панике, сроки горят, клиенты дышат в затылок. А ты предлагаешь решение. Простое. Элегантное. SaaS, который делает маркетинг понятным. Дешевле, чем западные аналоги. И с техподдержкой, которая не шлёт в ад, если у тебя Яндекс, а не Gmail. Рома замер. —Это звучит умно. — Это и есть умно. И это работает. Мы запартнёримся с командой, которую я тебе подберу. Один толковый продакт, один разработчик, пара UX-дизайнеров — и вперёд. Твоя задача — маркетинг, PR, работа с инвесторами. Можешь подключить свою сеть. А я помогу со стратегией. Я не войду в проект, но буду ментором. Рома смотрел на неё с тем выражением лица, как будто только что услышал, что его избрали президентом — без выборов и без ответственности. — Слушай… а ты уверена, что не хочешь делать это со мной вдвоём? — Нет. Потому что ты должен сделать это сам. Уверенность — твой бизнес-партнёр, не я. Но я рядом. Если понадобится — навигатор. Рома поднялся и прошёлся по кабинету. Потом вернулся, остановился перед Катей. — Можно я сначала напишу это всё на салфетке и повешу над кроватью? — Только не забудь дописать внизу: "Спасибо, Катя, что не послала, а показала путь". — Я вообще тебе статую поставлю. — Только с приличной причёской. Они рассмеялись. Рома взял чашку, допил остатки кофе, словно запечатывая решение. — Окей. SaaS для маркетологов. Начинаем. Катя кивнула и сделала пометку в блокноте: "Малиновский. Версия 2.0 — бета." Катя говорила вдохновлённо — её голос звучал уверенно, пальцы то и дело касались клавиатуры или бумаги, а в глазах горели идеи. Рома сидел напротив и слушал, склонённый вперёд, будто боялся упустить хоть слово. Он всегда знал, что Катя умеет мыслить масштабно, но каждый раз убеждался в этом заново. В дверь осторожно постучали. Появилась Варя , с лёгкой сутулостью человека, который помнит обо всём на свете. — Простите, Катерина. У вас встреча через двадцать минут. Просто напоминаю, — вежливо сказала она. Рома тут же поднялся и с деланным драматизмом развёл руками: — Намёк ясен. Меня выгоняют. Понял. Ухожу. Не держите! Катя улыбнулась и кивнула Варе: — Спасибо, Варюш. Повернулась к Роме: — Ром, я всё тебе пропишу — концепт, расчёты, рекомендации по команде. — Спасибо, Кать. Правда. Они подошли к двери. На прощание он чуть наклонился и поцеловал ей руку. В этом жесте было что-то старомодное и бесконечно трогательное. Катя чуть удивилась, но не отдёрнула руки. Наоборот — улыбнулась мягко, по-доброму. — Могу я попросить тебя кое о чём? — спросил он тихо. — Не говорить Кире? — с лукавым прищуром уточнила Катя. Рома рассмеялся: — Как ты узнала? — Ты боишься, что не получится, и не хочешь делиться, пока не получится. Знаешь, это не трусость. Это... осторожность. А может, гордость. Или просто ты не хочешь, чтобы она волновалась раньше времени. Он кивнул. Легко. Почти благодарно. — Забыл, что ты тонкий психолог. — Не забыл, просто решил проверить. Так что да, могу. Никому ни слова. Катя чуть кивнула. В этот момент Варя снова заглянула в кабинет, на этот раз с куда более интригующим выражением лица. — Катерина, курьер. Что-то... большое. Вслед за ней в кабинет вошли двое мужчин в форме, неся на руках внушительный букет белоснежных роз на длинных стеблях, завязанных бархатной лентой. Вслед за цветами — элегантная белая коробка с гравировкой, как будто из сказки. Её передали прямо в руки Кати. Она невольно замерла. — Ух ты, — присвистнул Рома. — Надеюсь, это от Сашки, а не от других ухожоров. Катя улыбнулась: — Конечно, от него. Она аккуратно открыла коробку. Внутри — изысканный набор украшений из белого золота с лунным камнеми брильянтами: кольцо, серьги, кулон и браслет. Камень сверкал мягким, почти живым светом, словно дышал. — Умеет Сашка ухаживать… Кто бы знал, — снова пробормотал Рома, улыбнувшись отступая к двери, что бы оставить Катю в этот момент одну. Они обменялись коротким взглядом — на этот раз уже без слов. Он вышел, оставляя её одну. Катя дождалась, пока за ним закроется дверь, и лишь тогда развернула записку, спрятанную под подушечкой в коробке. Бумага была плотной, с лёгким ароматом его парфюма. Почерк — аккуратный, с чуть вытянутыми буквами.

«Лунный камень — символ материнства. Ты потрясающая мать. Я должен был сказать тебе это ещё много лет назад. Но, лучше поздно, чем никогда. Спасибо за наших детей, Катя.»

Она провела пальцами по бумаге, как будто гладила не письмо, а его щёку. На губах появилась улыбка — теплая, тихая, полная света. Уютный ресторан с мягким светом и ароматом свежих булочек был словно соткан из самой идеи уюта — с мягкими диванами, приглушённой музыкой и окнами, в которые не заглядывает чужой взгляд. Стол в углу стал их временным миром — островком, где пять человек впервые ужинали как почти-семья. Саша сидел по левую руку от Кати, старательно делая вид, что еда на тарелке интересует его больше, чем всё происходящее вокруг. Внешне он держался хорошо — уверенно, сдержанно, почти крепко. Но внутри всё было совсем иначе. Рубашка, которую он утром выбирал с благоговейной серьёзностью — перебрав пять, отложив три и выгладив две — теперь казалась на размер меньше, будто ткань впитывала каждую каплю его волнения. Он уже трижды проверил, не прилип ли к спинке кресла, и однажды едва не спросил вслух: «А я нормально дышу? Не слишком громко?» Он старался улыбаться, вовремя поддакивать, даже разок пошутить — но внутри бушевала буря. И всё было бы терпимо, если бы не один короткий момент, который сбил его с ног. Почти невинное: — Привет, дядя Саша, — прозвучавшее от Жоржа и Оли, когда они подошли к столу. Сердце сжалось. Словно его кто-то резко схватил. В горле тут же пересохло. «Как я мог… как я допустил, чтобы мои дети называли меня “дядя Саша”?» — пронеслось в голове. Катя это заметила. Она уловила, как он опустил взгляд — всего на секунду. И сразу положила руку на его предплечье. Спокойно. Точно. По-настоящему. Он посмотрел на неё, и её взгляд сказал всё: «Со временем всё можно будет изменить». Саша вздохнул. Сторговался с детьми хотя бы на «ты». Маленькая победа. Начало. Он слабо кивнул. Горло оставалось сухим, но внутри появилось тепло — как будто кто-то, наконец, открыл дверь в дом, где давно не было света. Он знал: торопиться нельзя. Путь будет долгим. Но теперь у него был путь. А в глубине души он надеялся: «Дядя Саша» — это только начало. А «папа»… папа ещё впереди. Катя держалась с достоинством: прямая осанка, теплая, но сдержанная улыбка, взгляд спокойный — хотя в нём пряталась тревога, как строчка в скобках. Её пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжимали бокал, как будто только стекло не позволит дрожи перейти на голос. — Как прошёл день? — бодро спросила Катя, ловко разбивая неловкость. — Стабильно, — улыбнулась Лена, заметив, как Саша осторожно поправляет салфетку под прибором, она не когда не видела отца таким сволнованым. — Математика — стабильно, литература — вдохновенно, физкультура — травматично. — У неё, наверное, аллергия на бег, — усмехнулся Жорж. — Как у Оли — на химию. Сегодня она спорила с учительницей, что таблица Менделеева — это скорее тест на внимание, чем знание. — Я не спорила! — возмутилась Оля, округляя глаза. — Я просто сказала, что если элементы так и норовят соединиться с кем попало, то, возможно, им стоит пойти на курс по самооценке. Катя первая не сдержалась — фыркнула в бокал. Лена прыснула в ладонь. Саша засмеялся — свободно, искренне, наконец-то. Поднял вилку и сказал: — Я однажды сказал учителю литературы, что "Войну и мир" можно было бы сократить до брошюры: «Наташа Ростова — всё. Остальные — в сносках». Меня вызвали к директору. И к школьному психологу. А потом мама получила письмо о том, что я «переживаю сложный этап самоопределения». — Наташа была сильной мотивацией, — серьёзно кивнула Оля. — Это мы уважаем. Жорж сделал глоток сока, поставил бокал на стол и лениво протянул: — Согласен, сестра моя... литературный вкус у нас одинаковый. А ещё и почерк, кстати. Учительница однажды влепила мне «два» за то, что списал у Оли. А мы потом сравнили — и у обоих, оказывается, «а» выглядит как перевёрнутая галочка. Генетика или заговор? Саша на секунду завис. Он смотрел на Жоржа так, будто через двадцать лет его собственная «галочка» догнала его в школьном дневнике. Миг — и внутри всё сжалось. Катя заметила паузу. Но не выдала. Только слегка склонила голову и мягко, будто невзначай, добавила: — А почерк у Саши, между прочим, тоже был такой. Помню эти его «а» и особенно «р»... то ли буква, то ли чайка, улетающая в отпуск. Саша улыбнулся и посмотрел на Катю, и в этот момент время будто задержало дыхание. Их взгляды встретились, и сквозь легкую атмосферу ужина, смеха, разговоров — пробежала тёплая, пронзительная нота. Ностальгия. Та, что приходит не со вздохом, а с узнающим «а ведь было» в сердце. Оля вскинула бровь: — И у вас «р» летала? Как у Жоржа? У него она каждый раз делает посадку вне строчки. — Это дааа, — хмыкнул Жорж, глядя в потолок. — С приземлением на «двойку». Надёжно. Лена наклонилась ближе к Кате, будто собираясь что-то сказать, но замерла. Она перевела взгляд на отца… потом на Жоржа, на Олю… снова на Сашу. В этот момент он поправил нож, и пальцы его легли на стол точно так же, как у Жоржа минутой раньше — чуть врозь, словно дирижировал обедом. Лена прищурилась. — А вы, — Саша собрался и с улыбкой глянул на подростков, — кроме химии и литературы, что ещё любите в школе? — У меня биология, — честно ответила Оля. — Там всё про жизнь. И про то, как выжить среди химиков. — А у меня история, — задумчиво сказал Жорж. — Потому что, в отличие от геометрии, там хоть кто-то знал, куда шёл и зачем. Не как я, который блуждает по уравнениям, как по Тверской в три часа ночи. Все рассмеялись. — А вы что, — вдруг спросила Оля, прищурившись, как будто собиралась разоблачить заговор века, — вместе в «Зималето» работали? Катя усмехнулась уголком губ — так, словно этот вопрос ожидала, но надеялась, что он всё же не прозвучит. — Ну, не совсем, — протянула она, глядя на Сашу. — Саша уже был акционером, а я... я там немного поработала. Мы пересекались — на собраниях, презентациях коллекций, ну и где-то между кофе и катастрофами. — А кем ты работала в «Зималето», Катя? — с интересом наклонилась Лена, подперев подбородок ладонью. Катя улыбнулась, как будто собиралась сказать что-то банальное, но передумала. — Это длинная и слегка абсурдная история. Сначала я пришла как секретарь, потом стала личным помощником. Потом, вдруг оказалась исполняющей обязанности финансового директора. Потом уволилась — и через определенное время, я вернулась. Уже президентом компании. За столом повисла тишина на долю секунды. — Ничего себе, — с чувством произнесла Оля, округлив глаза. — Вообще, Катя была мозгом компании, — добавил Саша. — Очень долгое время. Без неё «Зималето» бы не пережило модный кризис. Она сделала для неё больше, чем годовой бюджет на рекламу, и чем ее акционеры... Катя слегка наклонила голову, и улыбнулась. Та самая, мягкая, тихая улыбка, как у человека, который и правда всё это сделал, но не любит хвастаться. Дети переглянулись. В их взглядах была лёгкая растерянность, примешанная к восхищению. — А теперь вы…? — Лена потянулась за хлебом с таким невинным выражением лица, будто спрашивала о погоде в Сочи. — Сближаемся, — с тем самым тёплым и немного озорным блеском в глазах ответила Катя. Она бросила взгляд на Сашу. Лена, чуть повернув голову, заговорщицки подмигнула Оле, как будто они участвовали в каком-то тайном семейном шпионском клубе, и получила в ответ легкую улыбку. Оля заметила что Саша почти не ел. Он сидел, как будто мыслями не здесь, и даже тарелку толком не тронул. Она наклонилась к Саше чуть ближе, и шепнула: — Ты не волнуйся, — сказала она почти шёпотом, но так, что это прозвучало в самой середине его сердца. — Мама бы не выбрала плохого человека. Мы это знаем, а это очень вкусно... И протянула ему тарелку с мясной нарезкой. Саша замер. Сначала он будто не понял, что происходит. Потом медленно сжал губы в улыбке, в которой боролись растерянность, благодарность и что-то почти детское. Ему вдруг захотелось сказать: «Я — твой папа». Но он сдержался, взял тарелку и тепло улыбнулся. Они смеялись. Сначала тихо, потом громче — без оглядки, будто забыв, что когда-то были друг другу почти чужими. Истории о школе, нелепости с уроков физики, про Ленина из папье-маше и директора с усами, который ловил курящих за спортзалом — всё это, как странная магия, сближало их. Саша наблюдал за детьми , и в какой-то момент понял — между ними зародилось что-то настоящее. Хрупкое, как ледяная корочка на весенней луже, но всё же — связь. Он знал, что это не любовь, не принятие, ещё нет. Но в этом тепле между строчек, в этих случайных взглядах, было... надежда. Она росла в нём — неуверенная, но упрямая. И тут Жорж, всё это время молчавший и лениво потягивающий лимонад, вдруг наклонился к Оле и тихо что-то прошептал. Та прищурилась, посмотрела поверх Саши и Кати — и недовольно закатила глаза так, что можно было подумать, будто она их теряет. — Что такое? — мягко, почти с улыбкой спросила Катя, не оборачиваясь. — Да так… — Оля с трудом сдержалась. — Там этот странный мужчина... Я постоянно забываю его фамилию… Человек без признаков таланта и интеллекта. Жмотов... Жнетов... — Да ну, там что Жданов? — подсказала Лена с ленивой точностью. — Вот! Вот он! — раздражённо выдохнула Оля. Саша перевёл взгляд с одной дочери на другую. Лена улыбнулась . — Похоже, у вас с Олей уже есть точка соприкосновения. Вас обоих он бесит. — До ужаса, — подтвердила Оля с видом, будто Жданов лично пролил ей кофе на ноутбук. Катя всё это время даже не обернулась. Внутри неё теплилась наивная надежда: может, пройдёт мимо. Не заметит. Не испортит вечер. — Он вас как-то обидел? — спросил Саша, но в его голосе было больше, чем просто любопытство. Он хотел понять: Что сделал этот человек, чтобы дети его так не переносили на дух? Катя перехватила его взгляд. Тихий, почти безмолвный, но с тем давлением, которое чувствуют только те, кто действительно близок. Она вдохнула, коротко. — Он пришёл, когда были Зорькины... — начала она, чуть отвернувшись. — Начал говорить Коле о нас. В тоне, который я бы не назвала допустимым. Она сделала паузу. — Но за это он… поплатился. В ресторане повисла тишина — та самая, электрическая, как перед грозой. Саша замер. Его лицо застыло, как кадр на паузе: ровное, внешне спокойное, но с тем затаённым напряжением, от которого стекло может треснуть. Катя это видела. Она знала: если он сейчас встанет, то может уже не остановиться. Плечи напряжены, челюсть сведена. Катя молча положила ладонь на его руку. И всё. Он остался. Именно в эту секунду за спинами раздался голос. Обволакивающий, мягкий, с приторной сладостью, как пережаренный сахар. — Добрый вечер, уважаемые. Дети... мои почтения, — произнёс Андрей, небрежно опуская руки на спинки кресел, словно пытался ненавязчиво закрыть за ними клетку. Оля и Жорж синхронно обернулись. Их выражения лиц были как у знатоков, которым подсунули явную фальшивку. Лена чуть не подавилась хлебом, увидев этот взгляд, и бросила короткий взгляд на отца: тот смотрел на Андрея, как хирург на аппендицит — хладнокровно и с пониманием, что пора резать. Рядом с Андреем стояла женщина — высокая, стройная, с каштановыми волосами и вырезом, которому не хватало только таблички "вход строго по взгляду". Её манера улыбаться говорила о старой актёрской привычке нравиться любой ценой, даже если никому не интересно. — Добрый вечер. Извините это вы Катерина Пуше? — произнесла она, глядя на Катю с обволакивающей вежливостью. Катя даже не сразу повернулась. Лишь потом, с идеальной, выверенной грацией отодвинула стул. Настолько резко, что рука Андрея чуть не соскользнула со спинки. — Добрый. Катерина Пуше, — холодно протянула она руку. — Наталья Минько. Очень приятно. Я много о вас слышала… Катя улыбнулась. Хищно. Улыбка тигрицы, перед прыжком. — И мне приятно. Но, к сожалению, не могу сказать того же. — Ну что вы… Мне до ваших успехов далеко. — Думаю, скоро прославитесь. Обязательно. Катя вернулась на своё место. Наталья на секунду сникла. Лёд между ними ощущался даже через аромат булочек и подогретого масла. Саша тем временем не отводил взгляда от Андрея. В его взгляде было ровно столько слов, сколько хватило бы на уголовное дело — но всё молча. Андрей попытался улыбнуться детям: — Как ваши дела? Семейный ужин, как я погляжу… — Спасибо, хорошо. Наслаждаемся обществом друг друга, ну наслаждались до определенного момента— лениво отозвалась Лена, намазывая масло на булочку с видом гранд-души. — Я думал, дети терпеть не могут такие ужины. Особенно, когда знакомят с «новыми родственниками», — с напускной лёгкостью бросил Андрей. — А у вас, простите, есть дети? — с невинной ухмылкой уточнила Оля, прищурив глаза. — Нет… пока нет, — ответил он, будто это было временное неудобство. — Неудивительно, — протянула она. — Тогда, может, не стоит делать обобщения о детских вкусах, Андрей… Извините, не помню, как вас по отчеству. Или вы не представлялись? Когда мы виделись, тогда было… не до отчеств. — Павлович. Но можешь просто называть меня Андрей, — выдавил он с кривой улыбкой. — Учту, Андрей Павлыч, — с мягкой ироничной усмешкой ответила Оля, будто дегустировала сарказм на десерт. Тишина опустилась на стол, как салфетка, соскользнувшая с тарелки. Андрей метался взглядом между Олей, Жоржем и Сашей — и вновь уловил странное: у всех троих был одинаковый взгляд. Один и тот же прищур. Один и тот же укор. Один и тот же молчаливый «ты кусок дерьма». — Ну что ж, — натянуто произнёс он, — мы, пожалуй, не вовремя… Саша медленно выдохнул, по-прежнему молчал. Катя в который раз за вечер дотронулась до его руки. Без слов. Без просьбы. Только прикосновение, в котором было все что бы Саша сдержался — Абсолютно, — наконец сказал Саша. — Пока, Андрей. Уходи , нам не интересно твое присуствия... — мои подчтения... госпожа Пуше… или, может, уже госпожа Воропаева? Как теперь правильно? — ядовито бросил Андрей. — Главное, что не Жданова, — отрезала Катя. — Проходите. Не тратьте своё драгоценное время. Кстати, окунь здесь великолепный. Думаю, вашей даме понравится. Особенно если она любит символику. Саша сдержал усмешку. Катя смотрела на Андрея с тем выражением, с которым смотрят на кино, финал которого знают заранее. — Окунь, говоришь? — переспросил Андрей, и в его зрачках мелькнуло что-то, будто он вспомнил: в «Крёстном отце» рыба приносилась как знак предательства. Это был его любимый фильм, не могла Катя скзаать подобное просто так.... Наталья, чуть обескураженная, взяла Андрея под руку, и они отошли. Уже около соседнего столика она заметила: — Какие у них милые дети. — Они и не родные, — буркнул Андрей. — По левую  руку от Кати — дочь Саши. Возле Сашы  — её близнецы. Наталья удивлённо вскинула брови: — А я подумала, что все трое — их общие. Такие похожие… Бывает же. Андрей задумался. Его взгляд непроизвольно вернулся к столу: Жорж что-то тихо говорил Оле, она смеялась, прикрывая рот ладонью. Саша смотрел на них с выражением лица человека, который готов сделать все что бы они смотрели на него как на кого то близкого. Он задумался и взяв телефон еще раз написал Феликсу. Лене было забавно наблюдать за своим отцом. Обычно собранный, уверенный, будто всегда знает, что делать и кому звонить, сейчас он напоминал ежа на приёме у ветеринара: снаружи колючий, а внутри — сплошное волнение. И чем больше он пытался выглядеть непринуждённым, тем сильнее это трогало Лену. Он был милым. До невозможности. Она знала его лучше всех — от изгиба бровей до паузы перед словом, если оно сказано с волнением. Он был её опорой, единственным родителем, который никогда не подводил. И, возможно, именно поэтому она не могла понять, почему же он так волнуется. Катя ей нравилась. Дети Кати тоже. С Олей и Жоржем они за день стали почти как родные. И всё же в отце кипело что-то, что он прятал — но не от неё. Она доела кусочек манго, медленно положила вилку и, улыбнувшись, повернулась к Кате: — Катя, я вот сижу, и мне пришла одна идея в голову. Мне нужна твоя помощь. Катя сразу подняла глаза. В её взгляде не было ни удивления, ни тени отстранённости. Только тёплое, внимательное: говори, я слушаю. Взгляд женщины – матери , она умеет посмотреть нежно и с терпениям. Этого  безумно не хватало Лене, взгляда матери , и сейчас она получила его от женщины которая генетически чужая, но душевно становиться родной. Катя  улыбнулась, как женщина, которая по-настоящему умеет слышать. И Лена сразу почувствовала, что не ошиблась. — У нас в школе есть кружок журналистики. Я там уже два года. И сейчас объявили конкурс — «Интервью с реализованным человеком». Нужно подготовить материал, настоящее интервью: с кем-то успешным, интересным, желательно социально активным. Но есть правило — нельзя брать родителей, ни своих, ни одноклассников. Только, может, родителей учеников из других классов. Саша чуть вскинул брови. Катя уже начинала догадываться, куда ведёт Лена, и на её лице появилась та самая улыбка, от которой становится легче даже взрослым. — Я хотела бы поучаствовать, — продолжила Лена чуть быстрее, — но всё никак не могла найти человека. А времени осталось мало — всё нужно сдать к четвергу. И вот сижу я сейчас… и думаю: если у тебя будет возможность, может, ты согласишься? Мне очень хочется сделать это интервью с тобой. Там приз — сертификат на летние курсы журналистики. Мне это правда интересно. Катя чуть наклонилась вперёд, глядя Лене в глаза. Её улыбка потеплела ещё сильнее, а в голосе прозвучало искреннее восхищение: — Лена, мне будет не просто приятно. Я  с радостью. Только ты меня заранее предупреди, если захочешь задать каверзный вопрос. Я буду тренироваться отвечать по-взрослому. Саша слабо улыбнулся. Его сердце тихо таяло от этих двух женщин, которые ладили так легко, будто знали друг друга всю жизнь. Он чувствовал одновременно гордость и трепетную растроганность. И в то же время — лёгкую тоску. Ему было жаль, что он не может так же просто, легко, с первой фразы найти ту самую тонкую, невидимую связь со своими родными детьми, которые пока ещё не догадывались, кто он им на самом деле. Под столом Катя мягко взяла его за руку — тихо, незаметно для остальных, но настолько уверенно, что он сразу почувствовал: она рядом. Он выдохнул, будто немного отпустило. Его пальцы чуть сжались в ответ, и он сохранил спокойствие, стараясь удержаться на поверхности этого нового, сложного, но такого важного момента. Оля и Жорж хитро переглянулись, и Оля тепло улыбаясь : — Только потом не забудь дать нам по экземпляру интервью с автографом. Чтобы, когда ты станешь великой журналисткой, мы могли продать его с аукциона. Или хотя бы хвастаться. — Я требую подписанный номерной экземпляр, — добавил Жорж, поднимая стакан. — буду безумно богат, когда ты получишь Пулитцеровскую премию. Смех за столом вспыхнул легко и тепло. Напряжение рассеялось. Лена подмигнула Оле заговорщицки, с таким видом, будто собиралась выдать секрет вселенной: — Слушай, а может, и ты попробуешь? В журналистский кружок берут с девятого. А ты, между прочим, пишешь круче, чем наша школьная газета целиком. Оля приподняла бровь, на лице — скепсис, но в уголках губ притаилась улыбка: — Леша Малиновский твой шпион? — пробормотала она. — Он не давно сказал, что я совершила над ним литературное крещение. — Он вообще сказал, что хочет, чтобы ты проверяла все его сочинения до конца школы, — хихикнула Лена. — Или хотя бы до ЕГЭ. Оля сдалась — засмеялась: — Спасибо, но наверное следуший раз. На этой неделе у нас будет творческий Армагеддон. Лабораторная по физике, сочинения на англиськом, плюс завтра стартует «Эко-креатив». Катя вскинула голову от фразы и тут же напряглась: — Только не говорите, что вам нужно сто коробок, три метра проволоки и кило клея прямо сейчас? — Ну... почти, — улыбнулся Жорж. — Мы строим макет города будущего. Из переработанных материалов. Наш одноклассник и его папа — архитектор и идейный вдохновитель — слегли с ветрянкой. Остались мы, наши эскизы и гора картона. Саша, до этого момента спокойно разрезавший котлету, едва не подавился от внезапного прилива энтузиазма: — А давайте я помогу? Я в этом деле профи. Гуру горячего клея. Почётный обжигатель пальцев. Оля с Жоржем переглянулись и удивились, слегка улыбнувшись : — Если это тебе не в тягость, — осторожно сказала Оля. — Тягость? — усмехнулся Саша. — Это же мечта: строить города, не платя за разрешение. Я вам сделаю Дубай из коробки от хлопьев. Или хотя бы Амстердам. С каналами из пластиковых бутылок. Когда стартуем? — Завтра после школы? — уточнил Жорж. — Договорились, — твёрдо ответил Саша. Оля оживилась: — У нас уже есть папка с эскизами, пластиковые крышки, куча картонок и мамин клеевой пистолет. С её страшным предупреждением на ленте: «Не трогать без перчаток и здравого смысла». Жорж протянул руку Саше: — Примем тебя в команду с почётным титулом: Архитектор Мечты и техничка по вторникам. Саша пожал руку со всей серьёзностью, будто клялся строить не хуже, чем Баугауз: — Обещаю: максимум креатива, минимум ожогов. Ну… постараюсь. Катя не сдержала улыбки, мягкой и тёплой, как вечерний плед. Лена, наблюдая за всей этой сценой, не смогла не улыбнуться. Мило, по-настоящему. В памяти всплыл один момент из прошлого — как они с папой делали поделку для школы. Тогда он перебинтовал себе почти все пальцы, испачкал стол клеем, а потом с абсолютно серьёзным лицом сказал, что подастся к психологу, «если этот клей ещё раз попытается его победить». Она едва тогда не упала со стула от смеха. А теперь вот он — её папа, снова идёт на риск, снова с горячим клеем и таким же горячим желанием быть рядом с детьми женщины в которую влюбился. . Такой он был сегодня — до безумия милый. Саша поймал взгляд Кати, и их глаза встретились. Без слов. Только этот момент — тонкий, настоящий, почти волшебный. Как обещание, что дом, даже если он из картона, можно построить и с нуля. Главное — чтобы внутри было светло. За столом снова смеялись, болтали, обсуждали выставку, клеевой пистолет, и даже Саша — казалось — уже расслабился. Он ловил каждую реплику детей, кивал, отвечал, будто впитывал каждое их слово. Но в какой-то момент что-то в его взгляде изменилось. Совсем чуть-чуть — хищно дрогнул угол брови, и голос стал на полтона ниже: — Извините, я на минуту, — произнёс он и встал. Никто не придал этому значения. Лена продолжила рассказывать о своём кружке, Жорж с Олей о эскизах будущего макета, Катя только проводила Сашу взглядом, чуть прищурившись. Он шёл спокойно, но внутри его пульс бил в висках, как предатель. Андрей. Этот трусливый петух в лакированных туфлях, снова разевал рот не вовремя. Орал что то Коле, рядом с детьми. Громко. Грубо. Про Катю. Про их отношения. Так, будто он всё ещё имел право хоть слово сказать о ней. Саша открыл дверь уборной. Металл чуть скрипнул, будто предчувствуя бурю. Он встал у раковины, когда услышал, как где-то сзади щёлкнул замок кабинки. Скрипнула дверь. Вода хлынула в керамику. — Господи, Воропаев… Меряться членами — это ведь фигурально — фыркнул Андрей, даже не обернувшись. — Было бы у тебя чем меряться, — тихо, как удар молнии перед раскатом грома, отозвался Саша. Андрей замер. Повернулся. Но Саша уже стоял рядом. Близко. Опасно близко. И голос у него был не громкий — ровный. Страшно спокойный. — Слушай меня внимательно, идиот. Если ты ещё хоть раз посмеешь задеть Катю, хоть взглядом, хоть словом — я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще родился на этот свет. Поверь, твоя мама начнёт меня ненавидеть сильнее, чем когда я тебе разбил нос. Андрей выдохнул смех, дернулся плечом. — О чём ты вообще? Я просто передал Коле, что творит его… подруга. Саша не дал ему договорить. Кулак лёгкий, но выверенный, пришёлся прямо в солнечное сплетение. Без замаха. Без крика. Андрей согнулся, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба. Саша наклонился к нему и прошептал, будто выдыхая ледяной пар: — Катя — моя женщина. Эти дети — мои. Если ты ещё хоть раз позволишь себе подлость в их сторону, я не буду говорить. Я сделаю. Тихо. Быстро. И никто не узнает. Ты меня понял? Держись по дальше от нас и наших детей... Андрей кивнул, сил не хватило на слова. Он пытался выпрямиться, когда Саша уже уходил. Он закрыл за собой дверь так же мягко, как вошёл. И вернулся к столу, где смеялась Лена, а Жорж шептал Оле что-то про клей. Саша опустился на своё место, как будто и не выходил. Но Катя встретилась с ним взглядом и чуть приподняла бровь. Он лишь кивнул — всё в порядке. Андрей посмотрел на дверь туалета и подумал – « наши дети? мои дети ? что это такое...». Он умыл лицо и посмотрел в зеркало в полном не понимание происходящего. Ночной город скользил мимо окон, как медленно листающаяся киноплёнка. В машине Саши играла спокойная инструментальная музыка, тусклый свет панели придавал кабине особую камерность. Лена сидела рядом, подперев щёку рукой, и смотрела в окно с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда день получился напряжоным а вечер был правильным и прекрасным. — Знаешь, что я тебе скажу , что ты был сегодня очень… милый, — протянула Лена с лёгкой усмешкой. — Милый? Это всё? — Саша с преувеличенным возмущением ударил пальцами по рулю. — Где "великолепный", "невероятный", "мужчина, достойный премии за самообладание"? — Ну… "мужчина, достойный премии за самообладание" — это спорно, — заметила Лена, хитро склонив голову. — Но я правда горжусь тобой. Ты был настоящим. Ты ел рыбу, папа. Рыбу! Добровольно. — Ради семьи приходится идти на жертвы, — торжественно произнёс он. — Хотя всё равно уверен, что лосось был заговорён. Они оба рассмеялись. — Ты вить знаешь, — добавила Лена после паузы, — что они мне все нравяться, я рада что ты с ней а мы с ними... Саша молчал. Только сжал пальцы на руле чуть крепче, чтобы не выдать, насколько это многое для него значило. Потом бросил короткий взгляд на дочь — в её глазах было то самое взрослое понимание, которое всегда появлялось, когда она говорила важные вещи. Он потянулся и аккуратно сжал её плечо. — Спасибо. Правда. И если завтра вдруг вылетит ещё один проект из картона — знай, я рядом. С клеевым пистолетом наперевес. Лена засмеялась: — Только не клей никого к полу, как в прошлый раз. — Это был эксперимент. Научный. А в это время, в машине Кати, так же царил  уют — с ритмом близнецовых реплик, маминой улыбки и лёгкой фоновой музыки, будто кто-то специально подобрал саундтрек к этому вечеру. Оля посмотрела на маму — та, казалось, сосредоточенно вела, но дочь знала её слишком хорошо. Катя чуть крепче держалась за руль, будто не железо держала, а себя. — Мам? — Оля заговорила мягко, с лукавой полуулыбкой. — Он ведь правда хороший Катя не сразу ответила, улыбнулась чуть в сторону: — Кто именно? — Ну... тот, кто боится моргнуть, чтобы ты не исчезла, — сказала Оля, и в голосе её было столько нежности, что даже музыка будто стала тише. Жорж хмыкнул: — Он так волновался сегодня. Хоть и прятал. Но это было мило. Катя чуть сжала руль. Лицо у неё было спокойным, но уголки губ дрогнули. Она знала: такие разговоры не пишутся в сценарии. Они случаются — и их нужно просто принять. — Он очень старается, — сказала она тихо. — Он волнуется, потому что для него всё это важно. И вы... особенно вы. — Мы это поняли, — кивнула Оля. — Всё будет хорошо. Мы поддерживаем твой выбор. Он нам правда нравится... Просто всем нам нужно времени что бы подружиться...сблизиться...Думаю мы быстро справимся... Жорж посмотрел в окно, где вдалеке мигали огни светофора: — Мы не против. Он... он хороший. Просто пока что — дядя Саша. Но, может быть, и кто-то больше. Если захочет. Катя едва заметно моргнула, чтобы не дать слезам заиграть на ресницах. Она протянула руку назад — и почти сразу почувствовала, как две ладони легли в её. Тёплые. Решительные. Родные. Лена зевнула, заходя в свою комнату. Волосы собраны в небрежный хвост, пижама с котиками (которую она носила не потому, что не выросла, а потому, что не собиралась взрослеть по графику). День был длинный, насыщенный — и удивительно хороший. Она легла в кровать, почитала книгу , порылась в телефоне и посмеялась с мемов, которых ей скинула Ання и Оля. Когда сонливость взяла верх, она включила ночник с мягким жёлтым светом, и уже собиралась прокручивать в голове весь вечер, как вдруг… Тук-тук. Кто-то постучал в окно. Не громко — но достаточно, чтобы сердце Лены подпрыгнуло куда-то в зону подушки. Она замерла. Тук-тук. Медленнее. Осторожнее. Лена, затаив дыхание, села на кровати и прищурилась в темноту за стеклом. И тут, в полумраке, показалось лицо… Олега. Взъерошенный. С рюкзаком за спиной. И с выражением: «Не убивай, пожалуйста, я романтик, а не маньяк». Лена приоткрыла окно. — Ты что, с ума сошёл? — прошипела она, — Это второй этаж! Частный дом, тут высота подоконеков около двух с половиной метров...сумашедшый... — Я сначала ждал когда вы приедите, а потом, пока твой папа уснёт. Он как Джон Уик, только с кофе и галстуком. А я не настолько безумен, чтобы светиться при нём. Лена подавила улыбку. — Ты вообще зачем здесь, Спайдермен? Олег смущённо почесал затылок. — Объясниться хотел. Я бы не уснул не обяснив тебе все, Лен... Я не хочу, что бы  ты думала, что я... ну, что у нас всё не закончилось. Или что я тебе лгал... Лена скрестила руки, но слушала. — Она мне когда-то нравилась. Правда. Но всё закончилось ещё до того, как она умудрилась бросить меня по СМС перед поездкой. С формулировкой: «расстояние мешает её творчеству». Мы вместе танцевали бальные танцы — меня туда когда-то мама засунула, сам я хотел бросить тысячу раз. Но потом появилась Лейла, и как-то стало веселее. Она мне понравилась, и в девятом классе мы даже попробовали встречаться. Потом она уехала — временно, как говорила. А я был готов рискнуть, попробовать отношения на расстоянии. Но Лейла оказалась достаточно прямолинейной в своём отказе. Просто написала, что это не работает. А через месяц в её инсте — куча фото с новым другом. Цветы, смузи, улыбки на всю ленту. — Классика, — фыркнула Лена. — Она всегда умела сделать так, чтобы чувствовать себя виноватым. Даже когда это была её идея. И я... Я не хочу, чтобы ты думала, что я до сих пор на её крючке. Лена молча смотрела на него. — Мне нравишься ты, — наконец сказал он. — Ты — это как… честность, только с острым языком и лучшей иронией на свете. — И котиками на пижаме, — добавила Лена, уже улыбаясь. Олег кивнул, серьёзно: — Пижама — аргумент. Всё, я сказал. Теперь могу умереть с миром. Или просто свалить, пока никто не поймал. — Подожди, — сказала Лена и потянулась к столу. — Возьми хотя бы печенье, ты походу не ужынал, да и за храбрость. Он взял. Потом заглянул в окно ещё раз: — Можешь не отвечать сейчас. Просто... знай. Я не залезаю в окна ко всем подряд. Только к тем, кто стоит того. Лена закатила глаза, но улыбка уже не сходила с её лица. Он исчез в темноте так же, как появился — с рюкзаком, печеньем и, возможно, с каплей надежды, что всё-таки не зря. Оля лежала на кровати в своей привычной домашней форме — мягкая пижама, небрежный пучок, лёгкий запах ванили от крема для рук. В комнате царила тишина, нарушаемая только ленивым тиканием часов и лёгкими щелчками от телефона, по экрану которого она водила пальцем. Сначала — любимая страничка с книжными новинками, потом — новая фотка Лены, и наконец — школьная страница её класса. Там, среди привычных фотографий с уроков, репетиций и столовки, взгляд Оли внезапно зацепился. Она резко остановила движение пальца. На фото — Андрей с парой своих дружков. Они были окружены небольшим полукругом школьников, лица которых выражали всё: от шока до безразличия. А в центре этого хаоса… был Глеб. Его держали за ворот, рубашка порвана, губа — разбита, но он не сдавался: плечи расправлены, взгляд — хищный. Он явно отбивался.

Подпись под фото гласила: «Очередная драка. Что на этот раз?»

Оля поднялась на локтях, приблизила изображение. Сердце стучало громче, чем надо. Глеб. Только сегодня они переписывались, обсуждали новый сериал, который планировали смотреть вместе на неделе. Он шутил, прислал мем, а она скинула эмодзи с попкорном. И вот теперь — это. Она не стала думать дважды. Пальцы быстро набрали сообщение: Оля: «Глеб, что случилось?» Экран светился в темноте, и Оля не отводила взгляда. Сердце стучало с каждой секундой ожидания. Он ведь, может, не просто так там… Может, это было из-за неё? Или из-за Леши? Он тогда так взбесился… Защищал их. Оля провела рукой по лицу и сжала телефон в ладонях. Не злилась. Она волновалась. По-настоящему. Сейчас она просто хотела знать: он в порядке? На экране зажглось уведомление. Сообщение от Глеба пришло быстрее, чем Оля ожидала, — будто он тоже сидел, глядя в экран, так же, как она. Глеб: «Эй, не паникуй. Всё нормально. Ну, почти. Они сами влезли. Я не хотел — клянусь. Просто... у одного из них язык слишком длинный, начал нести чушь. Ну ты меня знаешь — я не умею молчать, когда такое слышу.» Оля сидела, вцепившись в телефон. Губы её дрогнули, сердце сжалось. Глеб... Глеб снова защищал. Как в тот раз. Без лишних слов. Без позёрства. Просто — потому что не мог иначе. Оля: «Ты идиот. Храбрый идиот. Ты в порядке? Больно?» Ответ пришёл почти сразу: Глеб: «Сижу дома. Мама в панике, но уже отпустила. Под глазом синяк, зато кулак мой не подвёл. Ты как?» Оля: «Сижу. Тоже в панике. Хочу тебя ударить за то, что ты полез, и обнять за то, что полез.» Пауза. Тишина. И снова сообщение: Глеб: «Если выберешь второе — не буду сопротивляться.» Оля не сдержала улыбку, хотя ком в горле всё ещё стоял. Она встала с кровати, подошла к окну, уткнулась лбом в прохладное стекло. Мир был тихим. Но внутри — что-то важное двигалось. Менялось. Она набрала: Оля: «Ты, конечно, герой, но не надо больше драк... Только сериал, попкорн и моё бурчание, что ты ешь слишком громко. Договорились?» Ответ: Глеб: «Договорились. Только ты приходи. Тогда даже под глазом синяк пройдёт быстрее.» И в этот момент, в полутёмной комнате, Оля улыбалась — устало, но искренне. Завтра она поговорит с одним идиотом... Жорж слушал музыку и старался уснуть, когда телефон завибрировал. Он лениво потянулся к экрану, ожидая, что это очередной мем от Лёши, но... нет. Агата. Он моргнул. Дважды. Потом прочитал сообщение. «Извини... знаю, что поздно. Но будет класная новось с утра. Просто не могу не написать — нам пришёл тот запрос, который мы отправили в американскую университетскую лабораторию касательно упругих и неупругих столкновений. Они прислали классный файл, и теперь наша работа “Физика в видеоиграх: правда и вымысел” будет полноценной! У них сейчас утро, и они, видимо, только что проверили почту. Представляешь, они даже похвалили нас — школьников, мол, за интерес к серьёзным темам. Лови скрин!» Следом прилетел скрин и смайлик с аплодисментами. Жорж сразу сел на кровати, будто получил нобелевку. «Классно! Я реально думал, что они нас проигнорят. А тут такая подмога!» «Сама в шоке» «Надо будет на днях всё обработать. Файл надо срочно вшить в раздел “Анализ и примеры”.» «Несомненно. Эм… тебе тоже не спится?» Агата тут же прикусила губу. Ну зачем я это добавила? Глупо… «Да. Поздно засыпаю. Обычно слушаю музыку или аудиокнигу. Иногда даже геометрию читаю. Лучшее снотворное в мире. Прямо с формулами на упаковке.» Смайлик. Он даже включил себе шум дождя и опустил голову на подушку. «Есть такое... Я вот звук дождя слушаю. Только не всегда помогает. Особенно когда мозг бурлит. Последним временем читаю “Где растёт папоротник” — Уилсон Ролз.» «Я только закончил! Книга — огонь. Реально класная. Давай потом обсудим? Не хочу спойлерить.» Агата прижала телефон к груди, как в старых фильмах, и расплылась в улыбке. Он сам предложил. Обсудим… А тем временем Лёша скинул в общий мем с котом, утонувшим в чашке. Жорж машинально вышел из переписки с Агатой, ответил что то Леше и не глядя, ткнул в имя "Ната ❤️" и, полусонный, написал: «Спасибо за классную новость. И за совет. Дождь меня окончательно укачал. Спокойной ночи» Отправлено. Он вырубил экран и моментально уснул, даже не догадываясь, что судьба его переписок только что провернула трюк с двойным сальто. Через пятнадцать минут пришло от Агаты: «Обязательно » А утром — как удар подушкой по лицу — раздалось БИП и уведомление от Наташи: «КОМУ ты это писал в 23:00??? Джорж Юрий Пуше. КО-МУ???» Он сел, как вкопанный. Прочитал ещё раз. И ещё. Потом посмотрел на имя вверху. НАТАША. Чёрт. Он схватился за голову. — Ну здравствуй, утро. Я официально человек, который пошёл по тонкому льду. Причём босиком…