Часть 21

Павел тяжело вздохнул, по ту сторону телефона было слышно, как он теребит ручку — привычка, от которой Марго когда-то пыталась его отучить на переговорах. Безуспешно. — Знаете… — начал он медленно. — Я всю жизнь пытался понять, где мы с Андреем свернули не туда. Всегда думал — разберётся. Перебесится. Но, видимо, человек так и остался подростком с комплексоми... Кира хмыкнула, думая про себя: «Комплекс "я тоже хочу быть значимым, но делать для этого ничего не буду". Классика». — У него, между прочим, новый костюм из бутика на Тверской. Видимо, думал, в нём он выглядит как Стив Джобс. А на деле — как Джобс после трёх суток бессонницы и двух бокалов текилы, — добавил Рома, не поднимая глаз от планшета. Саша усмехнулся, но глаза оставались напряжёнными. Он тяжело откинулся на спинку кресла: — Ему плевать на семью, — сказал он сдержанно, но с болью. — Для него это поле битвы. А не корни. Когда-то воевал со мной, теперь ищет новую мишень, новый центр своей «великой обиды». — Поэтому и надо играть. Жёстко, но красиво, — спокойно и мягко сказала Катя, но слова её резали как лезвие. — Пусть он думает, что выигрывает. Продаст долю? Пусть. Только не тому, кому хочет. А тому, кто ваш человек. Вы сами выкупите. Через доверенное лицо. Или через ту же биржу. Но с условием. Так, чтобы это не вызвало ни малейшего шороха в документах подготовки к IPO. — Ты предлагаешь инсценировать внешний выкуп? — переспросил Рома, приподнимая бровь. — А потом аккуратно вернуть всё обратно? — Именно, — твёрдо ответила Катя. — Я могу вам помочь. Коля знает почти всё, что происходит на рынке. У него отличный доступ к внутренней аналитике. Если сделка будет готовиться — он это заметит. К тому же, у него есть специальные люди, обученные действовать в таких ситуациях. Главное — заставить Андрея поверить, что он выигрывает. Нужно создать "информационный фон": что рынок падает, что другой акционер сбрасывает пакет… Пусть испугается. Если у него уже есть покупатель — это даже лучше. Значит, можно вычислить, кто это. И, соответственно, на кого вам нужно воздействовать. — Гениально. — Рома хлопнул себя по колену. — Он упрётся — но как только учует запах денег, начнёт метаться. А когда метается — теряет голову. Саша посмотрел на екран телефона с выражением, полным гордости за Катю, женщина которую не возможно не любить. — Катя, могу попросить тебя об этом одолжении? Мы будем очень благодарны – начала говорить Кира — Конечно, я помогу. Чем смогу, — ответила она просто, но твёрдо. — Спасибо тебе … Саша, поговори с этим идиотом ещё раз, может, вытащишь из него хоть что-то. Он ведь всегда петушится, когда ты рядом, — добавила Кира. — Не проблема. Я в нём за эти годы прочитал каждую страничку, — усмехнулся Саша. — Только одну не дочитал — ту, где он вдруг перестаёт быть эгоистом. Павел на том конце тяжело вздохнул: — Дети… они как акции. Ты в них вкладываешь, растишь, надеешься… А потом они либо выстреливают, либо швыряют тебе в лицо дивиденды в виде скандалов. Катя мягко добавила: — Но зато есть и те, кто возвращают инвестиции любовью, заботой и партнёрством. И за них стоит бороться. В трубке послышалось лёгкое шуршание — кажется, Катя  погладила Павла по руке, чтобы поддержать. Все в кабинете невольно улыбнулись. Катя проводила Павла до машины, подождала, пока он уедет, и, вернувшись в здание, набрала номер Саши. Он ответил почти сразу. — Саш, — проговорила она мягко, с такой теплотой, что все в кабинете невольно улыбнулись. — Ты ещё с Кирой и Ромой? — Да, — ответил он, сам не сдерживая улыбки. На фоне послышался голос Ромы: — Конечно, Катя звонит именно тебе. Кому же ещё? Шлёп. Это Кира ловко двинула ему локтем по боку. — Ауч! — пробурчал Рома, но с довольной ухмылкой. — Включи громкую связь, пожалуйста, — спокойно попросила Катя. Саша нажал кнопку, и её голос зазвучал в комнате: — Я не хотела говорить это при Павле. Бедный мужчина… По дороге к машине он рассказал, что позвонил сыну, а Андрей умудрился нахамить ему. Сказал: «Я сам знаю, что делать». Я тут напоила его валерьянкой и постаралась успокоить. Сюр ... Андрей «знает, что делать», — сказала Катя спокойно, но с явной иронией в голосе.  Но, ребята, Андрей слишком глуп, чтобы придумать такую схему сам. Я его знаю. Он не из тех, кто способен организовать такое в одиночку.Кира, ты ведь знаешь его. Ну скажи, мог его мозг до такого додуматься? Уйти, хлопнув дверью — да, это его стиль. Это чистый Жданов. Но забрать акции?.. Нет. Он всегда боялся остаться ни с чем. Кира сразу подхватила: — Согласна. Он больше на истеричную версию дирижёра похож: шуму много, а толку ноль. Кто-то его надоумил. — Вот именно. Мне нужно имя. Фамилия. Нужно знать, кто у него в постели и кто в ушах. Коля сможет найти следы по бирже, но ему нужен ориентир. Фигурка на шахматной доске, по которой можно пробить связи. Рома присвистнул: — Ты когда говоришь такими фразами, я невольно сижу ровнее. Женщина-стратег. Я тебя боюсь, Кать. Жданову ты, похоже, вскрыла всю психику скальпелем. Катя рассмеялась: — А ты думал? Сентиментальность — это на кофе с подругами. Здесь — стратегическая игра. Кира добавила: — Ты у нас как «Шерлок в каблуках». Слушайте Катю. У неё уже в голове половина схемы выстроена, пока мы тут чаем запиваем инфаркт. — Только надо всё узнать без скандала, — мягко напомнила Катя. Рома хмыкнул: — Это ты Киру просишь без скандала? Катя, ну ты юмористка, конечно. Очередной толчок в бок и он немного отсунулся. — Кать, я знаю, кто его постоянная любовница, — подала голос Кира. — Наша бухгалтер. — Она знала, что вы выходите на биржу? — Нет — Но могла догадаться. Или Андрей сам проболтался, когда что-то услышал… — Именно — А как её зовут? — Наталья Алексеевна Минько. Катя записала имя в заметки на телефоне. — Я ещё узнаю, с кем он крутится. Уверена, что она не одна такая, — добавила Кира. — Отлично. Договорились. Саша откинулся в кресле, глядя на телефон с той самой тёплой, чуть ироничной улыбкой: — Просто она не хочет крови. Пока что. Да и мы не хотим... пока что. Катя засмеялась: — Пока что — именно. Но если этот клоун сорвёт вам IPO — боюсь, вы все станете крайне неконструктивными. А я помогу кинуть тапок. «Моя царица...» - довольно улыбнулся Саша.

***

Катя пригубила кофе и покрутила в руках карандаш, задумчиво глядя в окно. Раздался голос из трубки, в котором с хрустом чего-то вкусного смешались сарказм и возмущение: — Мать моя женщина... у Жданова, что ли, фляга свистнула окончательно? — Коля явно что-то жевал и, не сдержавшись, выругался по-мужски. — Похоже на то, Колясик, — спокойно отозвалась Катя, но глаза её сверкнули. — А тебя, я смотрю, всерьёз волнует бизнес твоего муж... ой, прости, «одного из бизнесов твоего мужчины»? — с нажимом протянул он. — Я всё ещё в шоке, что у тебя с Сашкой что-то там намечается. Просто... ШОК. С чего началось? Вы, типа, встретились на парковке и такие: «О, привет, а давайка поцелуемся...попробуем закрутить роман»? Катя тихо выдохнула и улыбнулась, прикрыв глаза. «Если бы ты знал всю правду, Коля… точно бы словил не шок, а ультра шок. Но я не могу рассказать. Пока дети не знают». Он почувствовал паузу и быстро сменил тон: — Слушай, если не хочешь — не говори, без давления, серьёзно... Катя улыбнулась чуть грустно, но с теплом: — Коль, это химия. Просто сумасшедшая химия. Как-то всё сошлось. Мы на одной волне. Он... он рядом, и мне спокойно. Я чувствую себя живой. Я люблю его... На том конце воцарилась редкая тишина. Даже хруст исчез. Потом Коля удивлённо, но искренне произнёс: — Подруга... я в шоке. Прямо как в кино. Но если ты счастлива — всё, я с вами. Любовь, так любовь. А если он тебя обидит — клянусь, я найму киллера. Причём не дешёвого, а с рейтингом. Катя рассмеялась. — Спасибо, Колян. Кстати, я напрягла Юлю — она помогает мне нарыть инфу на их бухгалтера. — А что случилось? — оживился он. — Погоди… Андрей? Он с ней? Или с ним?.. — он хохотнул. — Ладно, шучу. Хотя, зная Жданова... — С ней, Коля. Ты угадал. — Обожаю, когда мои интуитивные шуточки оказываются правдой. Ну ничего, подруга. Сейчас покопаюсь на бирже — посмотрим, кто скупает, и поможем развалить этот их гениальный план имени «убогие атакуют». — Спасибо тебе. Правда. А Юля... кстати, ты не замечал, как она потухла после закрытия агентства? — Замечал? Да у неё даже походка изменилась. Я ей всё время говорю — денег хватает, можем хоть остров купить! А она только плечами пожимает. Работает у меня в бюро, но видно, что не горит. Не её это... — Я тоже предлагала — и работу, и помощь в открытии чего-то нового. Но она отнекивается. Вот я и подумала: может, просто поставить её перед фактом? Открыть что-то — и сказать: «Сюрприз!»? — Слушай...а давай. Откроем, поставим перед фактом. Только… что именно? — Дай мне подумать. Придумаем что-то, от чего у неё глаз загорится. — Договорились. Как что-то узнаю — сразу тебе кину. Обнял! — И я тебя, Колян. Ты как всегда — мой личный спецназ. Катя вернулась к работе, активно работая, она даже слегка дернулась от того что телефон снова завибрировал на столе. Она оторвала взгляд от экрана и удивлённо приподняла бровь. На экране светилось имя: «Маргарита». Марго… Бывшая свекровь, женщина с идеально выстроенной дистанцией. Та, что когда-то шутливо говорила: «Может, ваш брак закончился, потому что в контактах не подписала меня как "Свекровь"». На что Катя с тем же сарказмом отвечала: «Хорошо, что хоть переименовывать потом не пришлось в "Экс-свекровь"». Она нажала на приём вызова. — Алло? — Здравствуй, Катя… — голос Маргариты звучал сдержанно, но под ним чувствовалась тревога. — Я не буду ходить вокруг да около. Мы можем встретиться сегодня? Это срочно. — Да, — коротко ответила Катя, уже догадываясь, о чём пойдёт речь. — Через полтора часа. Подъеду куда скажете. — Я буду в кафе у твоего офиса. — Вы можете зайти ко мне — Это лишнее, — тихо, почти устало отрезала Марго. Катя усмехнулась — вот это всё в её духе. — Хорошо. Через полтора часа. Кафе у офиса. — Спасибо. Когда звонок закончился, Катя подняла бровь. Неожиданно. Очень неожиданно. Марго никогда не звонила просто так. Если она пришла на разговор по душам — значит, Андрей их всех конкретно напугал. Время за работой пролетело быстро. Катя посмотрела на часы, накинула пальто и вышла. В кафе у окна сидела Маргарита. Как всегда элегантна: в тёмной шали, в перчатках, с прямой осанкой и тем самым недостижимым аристократизмом, который она умудрялась сохранять даже в панике. Пальцы нервно теребили край шали. Катя подошла, присела напротив, поздоровалась: — Маргарита. Раз я здесь, значит, вы озадачены не меньше Павла. Правильно? Марго внимательно изучала её взгляд, потом положила одну ладонь на другую и спокойно сказала: — Да. Я в панике. Павел молчит, но я поняла, что он был у тебя. Водитель сказал, куда его отвозил. Андрей… он, кажется, сходит с ума. А вы, похоже, собираетесь проучить его? — Вы пришли, чтобы я отговорила совет директоров вашего бизнеса защищаться от вредителя? — с подчеркнутой вежливостью спросила Катя, делая акцент на каждом «вашего». — От внутреннего вредителя, Маргарита. Который вставляет палки в колеса семейного бизнеса...вашего же бизнеса. — Я пришла... — голос Марго дрогнул, но остался твёрдым. — Я пришла просить у тебя помощи, Катя. Катя удивилась. На секунду растерялась. — Помощи? — переспросила она. — В чём? — Поговори с Андреем. Может, он тебя послушает. Он... он совсем не понимает, что делает. Он не умеет вести дела. Он не знает, куда пойдёт. Что будет. Он ребёнок в этом мире. «Он просто ребенок» - подумала Катя и выдохнула, постаралась быть мягкой: — Вы хотите, чтобы я повлияла на человека, с которым у меня... крайне непростые отношения? Которому я, между прочим, недавно влепила пощёчину за его грязные слова перед моими детьми? Маргарита замерла: — Что?.. Он… — Да, он позволил себе говорить обо мне в отвратительном тоне — в присутствии моих детей. И да, я ответила так, как считала нужным. Но, Маргарита … — Катя слегка подалась вперёд, глядя ей прямо в глаза. — Он не послушает. Никого. Чем больше вы будете его отговаривать — тем больше он будет рваться сделать наперекор. Он горит желанием доказать, что он не «тень». Марго сжала пальцы. Катя продолжила, спокойно, но жёстко: — И потом… я знаю Андрея. Хорошо. Он не мог сам прийти к этой идее. Кто-то подтолкнул. И, зная его, это — женщина. Найдите своего вредителя, Маргарита , своего внутреннего вредителя . Извините за тавтологию. Марго молчала. Долго. Потом тихо сказала: — Ты права. Я это чувствую. Но… мне страшно. Он мой сын. — А мне страшно за людей, которые годами прописуют планы и ростят бизнес, а потом свои же мешают в реализации планов. Я помогу вам защитить ваш бизнес, потому что там люди, которых я уважаю и люблю. И… вашего сына в этом списке нет. Простите за прямоту. Наступила пауза. Катя выдержала её спокойно. Маргарита посмотрела на неё, будто впервые видела не бывшую невестку, а женщину с достоинством, силой и… мудростью. — Ты… изменилась, Катя. — Нет. Я всегда была такой и это помогло мне стать тем кем я являюсь... Просто теперь я не обязана молчать, и вы это увидели. Марго кивнула, будто приняла эту правду. Потом сказала с неожиданной теплотой: — Спасибо, что пришла. — Если придётся увидеть Андрея, я скажу, что он совершает глупость, но не обещаю. Удачи вам, Маргарита . Берегите Павла. — И ты береги себя… и своих. Катя кивнула. Она встала и ушла, оставив за собой лёгкий аромат кофе и уверенности. А Маргарита осталась у окна, всё ещё теребя шаль — но теперь уже не от тревоги. От понимания. Она взяла телефон и позвонила кому-то: «Да мне надо встретиться с тобой. Срочно» - ее голос больше не был мягким или спокойным. Скорее камянным и злым. Поднимаясь в лифте, Катя улыбнулась своим мыслям. Она достала телефон и быстро набрала сообщение дочери: — Как у тебя дела? Всё хорошо? Катя искренне переживала: сегодня у Оли было первое свидание, и ей не терпелось узнать, как оно проходит. К счастью, ответ пришёл почти сразу: — Всё хорошо! Мы были в кино, а сейчас идём гулять. Катя почувствовала, как у неё отлегло от сердца. Она быстро написала в ответ: — Ты чувствуешь себя комфортно? Почти мгновенно на экране высветилось: — Очень! Вечером все расскажу) Катя улыбнулась ещё шире. Она будто ощутила, как на другом конце города Оля тоже улыбается, счастливая и окрылённая. На душе у Кати стало тепло и спокойно. "Она взрослеет..." — с лёгкой грустью подумала она, бережно убирая телефон в сумочку. Лифт остановился, и Катя, всё ещё улыбаясь, шагнула вперёд — навстречу рабочим заботам. Катя вернулась в офис, перекинула пальто на спинку кресла — всё машинально, будто в теле двигалась одна инерция, а разум был где-то в другом месте. Только она потянулась к кнопке включения монитора, как телефон завибрировал. Сообщение от Юли: «Зайди на почту. Там вся подноготная». Усмехнувшись, Катя взяла в одну руку мышку, в другую — стакан воды. "Юля быстрее секундомера. Ей бы не мешало открыть своё агентство. Или снимать по её материалам триллеры. И главное — всё правда". Почта открылась. И она засмеялась: не файл, а почти досье в стиле ФБР. Схемы, таблички, связи, аннотации. Даже шрифт будто оттуда — из архивов ЦРУ. "Весьма, весьма профессионально, Юля. Брюс Уиллис бы позавидовал". Внутренний отчёт. Наталья Алексеевна Минько. Биография как шёлк, но Катя сразу заметила затяжки. Финансовый аналитик в "Nord&Line Group". Имя компании было как колючка в памяти. Она открыла реестр. "Nord&Line Group" — прямой наследник скандальной "Фонтаны". Фамилия как эхо неприятного прошлого. В своё время они были теми самыми конкурентами, которых не уважали, но не могли не опасаться. Всё начинало складываться в беспокойную картину. Особенно один факт: в 2017 году Антон Головин, муж Минько, получил ЧМТ при «невыясненных обстоятельствах» вскоре после пропажи крупной суммы из компании. Дело замяли. Минько исчезла на полгода. А потом — идеально собранное резюме, пара тёплых рекомендаций, и вот она в "ЗимаЛето". Катя ввела в реестре "Nord&Line Group". Один из соучредителей — Сергей Викторович Головин. Фамилия, конечно, не уникальная, но слишком многое совпадало. Её пальцы уже набирали сообщение Юле. Ответ прилетел через несколько минут. Файл. И сообщение: «Я думала, тебя может заинтересовать бывший муж... Уже искала инфу. Лови, солнышко!» Катя открыла документ. Антон Головин — бывший муж Натальи. Его брат, Владимир Головин — глава "Nord&Line Group". Старая гвардия модного рынка. Люди с деньгами, зубами и длинной памятью. В 2020-м они уже пытались влезть в IPO одного из конкурентов — через подставных акционеров. Тогда провалились. Но уроки усвоили. Катя откинулась в кресле и посмотрела в потолок. Пазл сложился. Минько — агент. Андрей — пешка. Головины — режиссёры. Цель — сорвать IPO "ЗимаЛето". Или обрушить доверие к компании. Или незаметно подгрести под себя часть. Телефон в руке, пальцы почти не думая набрали: — Колясик, пробей, кто на бирже может быть связан с Головиными, 'Nord&Line Group' или 'Фонтаной'. Ответ был моментальным: 💪🏻 — Уже работаю. Катя подперла подбородок рукой и уставилась в окно. Снаружи — обычный день, но в её голове разворачивалась стратегия войны. Андрей мог быть уже в сговоре. Это значит, что простые ходы не работают. Они договорились заранее. А значит, нужно ударить по сути. Она взяла лист бумаги и написала: Право преимущественной покупки. Да, вот оно. Андрей обязан сначала предложить свою долю остальным акционерам. Закон. Если они захотят — могут перехватить сделку. И это первая точка давления. Следом: Манипуляция рынком. Создать шум. Слухи. Пусть рынок думает, что "ЗимаЛето" готовит прорыв. Пусть боятся упустить шанс. Или попасть в ловушку. Война начнётся там, где никто не будет уверен в ценности. Галочка. Психологическое давление. Андрей должен бояться. Не угроз — взглядов. Не крика — молчания. Он должен чувствовать, что кто-то уже знает больше, чем он думает. Что его план — не секрет. Но... давить напрямую — ошибка. Гордый. Упрямый. Он сломается и потянет всё за собой. Ответ — Головины. Те, кто за ним. Те, кто не любит огласки, не любит провалов. Нужно заставить их отказаться. Пусть сами отменят. Пусть посчитают, что риск слишком велик. Катя щёлкнула по столу стаканом. Надо играть в долгую. Через слухи, через утечки, через осторожные встречи с инвесторами. Нужно заставить рынок нервничать — и в этой нервозности они сами оступятся. Она уже знала, как будет действовать. Осталось дождаться Коли. Факты нужны как кислород.

***

Катя спускалась в лифте и лишь слышался глухой стук её собственного сердца. Снаружи вечерний город медленно погружался в мягкий фиолетовый полумрак. Катя спускалась на паркинг, и в этот момент открыла мессенджер и написала Саше с улыбкой, она всегда писала ему с улыбкой на лице. «Есть подозрения насчёт Андрея... Похоже, он связан с Головиными. Теми самыми, что держали «Фонтану».Пока не знаю, в курсе он об этом или просто пешка. Коля пробивает информацию, завтра утром всё будет на руках. Но моя интуиция подсказывает: из него сделали марионетку.» Ответ от Саши пришёл почти сразу: «Ты всегда права. Чувствую, пахнет грязной игрой. И, кстати, ты опасно красива и сексуальная , когда права» Катя усмехнулась, почувствовав, как внутри приятно кольнуло. Щёки слегка запылали, но вместо смущения в ней вспыхнуло что-то другое — азарт, желание поиграть с этим огнём. Она набрала ответ, медленно, будто специально смакуя каждое слово: «Опасно красивая и сексуальная? Тогда тебе стоит быть осторожнее... Иначе я могу захотеть доказать тебе это лично» Едва сообщение ушло, телефон снова завибрировал — Саша не заставил себя ждать: «Я и не рассчитывал на осторожность. Скажи только, где и когда. Я готов проиграть тебе без борьбы... и без одежды.» Катя тихонько рассмеялась, глядя на экран, закусила губу, ощущая, как внутри всё расплавляется в сладком нетерпении. Она склонилась над телефоном, пальцы сами набирали: «Сначала я хочу, чтобы ты медленно проигрывал... Долго... С каждой минутой всё ближе ко мне. Чтобы когда я прикоснусь — ты уже не смог бы никуда уйти.» Саша прислал короткое голосовое сообщение. Его голос был низким, обволакивающим, срывающимся от напряжения: «Ты понятия не имеешь, что ты со мной делаешь, Катя... Или как сильно я хочу тебя сейчас» Катя закрыла глаза на мгновение, прижав телефон к губам, записала сообщение: «Тогда дыши глубже. Потому что когда  я буду рядом, тебе придеться учиться дышать заново. Но сегодня мы — приличные родители.» Саша в ответ прислал только три слова: «Жду. Горю. Мечтаю» Катя выехала с парковки, и успела только проехать пол дороги к дому , как телефон снова завибрировал. На экране всплыло короткое сообщение от Саши: "Я возле твоего дома. Просто хочу увидеть тебя... на секунду." Катя почувствовала, как сердце тихо щёлкнуло в груди, как от нажатия на спусковой крючок. Она свернула во дворы, проскользнула мимо редких прохожих и увидела его — тёмная машина стояла в стороне от фонаря, Саша прислонился к капоту, засунув руки в карманы пальто. Он был спокоен, но его взгляд цеплял даже на расстоянии. В этом взгляде было всё: тревога, желание, нежность, ярость за неё и невыносимое влечение. Катя припарковалась рядом и вышла, не до конца понимая, что делает. Саша подошёл к ней в три шага. Молча. Без слов. На секунду они просто стояли рядом. Ветер ерошил её волосы. И тогда он поднял руку — медленно, как будто давая ей возможность отстраниться — и убрал прядь с её лица, его пальцы чуть коснулись её щеки. Тёплое прикосновение пронзило Катю током. Он наклонился ближе, настолько, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Но не коснулся. Только прошептал: "Ты даже не представляешь, насколько сильно мне хочется поцеловать тебя..." Катя не шевелилась. Она смотрела ему в глаза, огромными, блестящими глазами, и в этот момент весь мир вокруг исчез. Его пальцы чуть скользнули по её подбородку, задержались на шее — лёгкое, почти неуловимое касание. И вдруг — словно чувствуя её внутренний ответ, её готовность — он быстро, почти жадно наклонился и поцеловал её. Поцелуй был коротким, горячим, но словно пронзившим насквозь. Как вспышка молнии в тёплом летнем небе. Катя вздохнула, почти тихонько застонала в губы, но тут же, собрав волю в кулак, отстранилась первой. Катя хрипло прошептала, улыбаясь уголком губ: — Мы должны быть приличными родителями... но я начинаю забывать о приличии. Она прижалась к нему сильнее, впиваясь всем телом в его тепло. Её руки скользнули под лацкан его пальто, ладони жадно ощупали его спину, чувствуя силу каждой мышцы. Пальцы медленно, лениво поднялись выше — вдоль шеи, туда, где он всегда реагировал особенно остро. Катя нежно провела ногтями по его коже, заставляя его вздрогнуть и тихо выдохнуть ей в ухо. Саша едва сдержался, чтобы не разорвать это расстояние между ними. Он крепче обнял её, почти прижимая к себе, так что она ясно ощущала, насколько сильно он её хотел. Его голос стал ниже, обволакивающим: — Я не могу быть приличным, когда ты рядом. И, между прочим, я уже на полпути к тому, чтобы тебя украсть. Он наклонился к её шее, обжигая кожу горячим дыханием, и кончиками губ прошёлся вдоль линии её ключицы. Катя тихонько застонала — едва слышно, но этого стоило целой симфонии для Саши. Она чувствовала, как он на долю секунды задержал дыхание, и это доставляло ей почти кошачье удовольствие. Его лицо на миг стало серьёзным, но в глазах всё равно плясали озорные искорки: — Поужинаем завтра все вместе? Мы с утра думали об этом, давай в часов 19 или 20 ? Катя, едва касаясь его губ своими, прошептала: — Давай... Прекрасная идея. Лучше было бы 19:30 ... —Я все организую ... Она улыбнулась и оставила ещё один короткий, горячий поцелуй — словно метку на его губах. Медленно выскользнула из его рук, игриво подмигнула ему — и шагнула назад, сохраняя в себе жар их прикосновений. Они оба отправились по домам, перед тем подмигнув друг другу.  Она — к дочери, которая только вернулась со своего первого свидания. Он — чтобы проводить свою дочь на концерт, который вызывает головную боль у Сашы. И оба, усмехаясь в темноте, вспоминали: иногда нужно быть приличными родителями... но когда их глаза встречались — о приличии забывалось в первую очередь.

***

Катя зашла домой с лёгкой улыбкой. В прихожей пахло домашней едой и чем-то родным — уютом. Из кухни доносился звон тарелок и шорох салфеток. — Мама написала, что скоро будет. Накрывай на троих, — донёсся бодрый голос Жоржа. — Отлично, — ответила Оля, и тут же что-то звякнуло — видимо, тарелка чуть не выскользнула из рук. Катя, снимая туфли, подошла к дверям кухни почти неслышно. Она замерла на пороге, наблюдая с нежностью: Оля аккуратно доставала из духовки лазанью в перчатках, морща носик от жара, а Жорж складывал салфетки, напевая себе под нос что-то очень бодрое. — Привет, мои дорогие, — тепло сказала Катя. Они тут же повернулись, улыбаясь. Оля поставила лазанью на стол, Жорж вытер руки о полотенце, и оба подошли обнять маму. Катя оставила по лёгкому поцелую на их щеках, обняла крепко, всем сердцем впитывая тепло момента. — Как же вкусно пахнет…какие вы у меня молодцы... Как дела? — спросила она, развешивая пиджак на спинку стула. — У меня всё отлично, — радостно отчеканил Жорж. — А у Оли… О, у неё свои романтические тайны. Но я, в отличие от некоторых, человек скромный: освобождаю стол и своё ухо от подробностей. — Он театрально прикрыл уши руками. Катя рассмеялась, а Оля шлёпнула брата полотенцем по плечу. — У меня тоже всё хорошо, — сказала она с загадочной улыбкой, которая моментально подметила мама. Они сели за стол, сервированный аккуратно и тепло, как это бывает только в доме, где действительно любят друг друга. За ужином дети начали делиться новостями: приглашение на день рождения от Лёши в суботу, новый проект по физике...который Жорж будет делать с Агатой.  И тут Катя заметила, как Оля на долю секунды напряглась, когда зашла речь об Агате. — А кто такая Агата? — мягко спросила Катя, отпивая воду. — Одноклассница, — ответил Жорж небрежно, ловко подхватывая вилкой лазанью. Оля, тем временем, вдруг поиграла бровями так многозначительно, что Катя едва удержалась от улыбки. Жорж это заметил и подозрительно прищурился: — Что за танцы бровями? — он ткнул вилкой в воздух. — Так, быстро выкладывай. А то я ведь настырный. Оля попыталась спрятаться за вилкой, делая вид, что ест так жадно, что не может говорить. Но Жорж не отставал: — Говори, а то я буду петь всю дорогу в школу! Песни Стаса Михайлова! С полной отдачей! Катя прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться вслух. Оля вздохнула трагически: — Ладно. Но только если ты поклянешься молчать. И не будешь дразнить её. — Я не обижаю и не смущаю девушек. Ты что вообще такое говоришь? – он видел что сестра ждала полного ответа и добавил : —Обещаю! — Жорж театрально положил руку на сердце. — Честное жоржевское! Оля склонилась чуть ближе и выпалила: — Ей нравишься ты. Жорж поперхнулся лазаньей так резко, что Катя подала ему воду, сдерживая улыбку на лице... — Что?! — закашлял он. — Ты что, с ума сошла? Проверь дыхание, вдруг Глеб подсыпал тебе что-то в чай! — Нет, серьёзно, — сказала Оля, сияя. — Я это увидела. Девушки замечают такие вещи. — Ты что, пила сегодня? А ну, дыхни! — он улыбнулся, наклонившись к ней, будто играючи. — Я уже не знаю, чего ожидать от твоего Глеба... Что ты вообще такое говоришь? Она тебе сама рассказала? — Нет, — она насупилась, скрестив руки на груди, — но я это увидела! Он рассмеялся, покачал головой. — Боже мой... Может, тебе просто показалось? — Ты меня обижаешь! — обиженно фыркнула она. — Я вообще-то профессиональный эмпат! — Что? — он приподнял брови, с трудом сдерживая улыбку. — Так, всё, прикрати эти глупости! — он осторожно толкнул её локтем в бок. — А то скоро скажешь, что умеешь читать мысли! Катя, наконец, вмешалась, с нежной улыбкой: — Жоржик, у нас правда есть чутьё на такие вещи. Особенно у девушек влюблённых. — Видишь, видишь! Фома ты неверующий! — Мама... — смутился он, почесав затылок. — Ну это невозможно... Она ведь никогда... Мы даже не... — он запнулся, сбивчиво перебирая слова. — Всё будет хорошо! У меня есть Наташа, и она об этом знает! Мы просто поработаем вместе, и... — он покраснел ещё сильнее, — я вообще не собираюсь её как-то стеснять... Честно! Катя с Олей переглянулись и еле сдержали улыбки. А Жоржик, красный как рак, старался выглядеть серьёзно, но только ещё больше забавлял всех своим видом. Жорж сокрушённо взъерошил волосы: — Ну всё, мне конец. Я вообще-то человек скромный, между прочим! Оля хихикнула: — Ага, скромный, как бульдозер на вечеринке! Катя улыбнулась ещё теплее и, отложив вилку, сказала: — Сынок, слушай маму. Девушка, которой ты нравишься — это не беда и не проблема. Но очень важно быть честным и тактичным. Если ты не отвечаешь ей взаимностью — просто будь добрым. Не подавай ложных надежд, не дразни, не флиртуй ради смеха. Жорж молча слушал, чуть нахмурив лоб. — Ты у нас умный мальчик, — добавила Катя мягко. — Ты справишься. Главное — уважение. И к себе, и к другим. Жорж вздохнул тяжело: — Ну всё, теперь я чувствую себя кандидатом на пост министра. Столько ответственности… Оля прыснула, а Катя рассмеялась, потянувшись, чтобы погладить сына по голове. — Просто будь хорошим человеком, малыш. Всё остальное приложится. И под шум их смеха и разговоров, вечер укутался уютом — таким, какой бывает только в доме, где царит любовь. Когда они дружно загружали посудомойку — кто ставил тарелки, кто наливал последние остатки чая в раковину — Катя, стараясь звучать непринуждённо, словно мимоходом, спросила: — Ребята, а как вы смотрите на то, чтобы завтра поужинать вместе с Сашей... Александром... и Леной Воропаевыми? Она тщательно прятала своё волнение, невзначай продолжая укладывать тарелки в посудомойку, словно это обычный разговор о погоде. Но взгляд у неё всё же выдавал лёгкое напряжение. Жорж и Оля замерли, переглянулись. Их молчаливая мимика была похожа на быструю партию в пинг-понга. Они улыбнулись друг другу и поиграли бровями. — Мы только за, мам, — первым сказал Жорж, легко, без тени сомнения. — Конечно! Отличная идея, — поддержала Оля с улыбкой. Катя невольно улыбнулась, и тревога, сжавшая грудь, начала потихоньку отпускать. Она поставила последний бокал в посудомойку и выпрямилась, чувствуя, как плечи становятся легче. — Отлично, — с мягким облегчением выдохнула она. Жорж тем временем театрально стряхнул невидимую пыль с рук: — Ну всё, на этом моя миссия как любящего сына закончена. Девичьи секретики — это не моя стихия. Пойду заниматься мужскими делами... Например, спасением мира... или доем мороженое. Он подмигнул и грациозно удалился, оставив маму и сестру вдвоём. Катя с улыбкой повернулась к Оле: — Ну что, моя взрослая девочка... расскажешь маме о своём первом свидании? Оля, немного покраснев, пожала плечами: — Там нечего такого рассказывать… — Но её горящие глаза выдавали всё без слов. Катя, мягко приобняв дочь за плечи, направила её к дивану. Они устроились рядышком, поджав ноги, как будто готовились смотреть душевный фильм. — Ну, рассказывай. Только без сокращений! — подмигнула мама. Оля рассмеялась, наконец сдаваясь: — Ну... мы пошли в кино. На мелодраму. Там была такая трогательная история: любовь, океан, какие-то письма в бутылках... я половину фильма смотрела, а половину ловила, как он волнуется. — Она засмеялась. — Он сначала взял попкорн... и всю первую половину фильма крошил его от нервов! Катя наклонилась вперёд, заинтересованно улыбаясь: — Ну и как, романтический кавалер? — Очень. После фильма мы долго гуляли. Болтали о всякой ерунде. О любимых фильмах, о путешествиях... Он даже сказал, что хочет продолжить уроки скрипки...приставляешь он играл на скрипке, в жизни бы не подумала.... Обе улыбнулись и Катя смотрела на дочь, и её сердце наполнялось теплом: её девочка росла. Светилась счастьем, верила в добро, мечтала. — Главное, Олечка, — тихо сказала Катя, поглаживая её по волосам, — всегда слушай своё сердце. И уважай себя. Оля обняла маму и оставила свою голову на ее плече. — Обещаю, мам. Они так и сидели ещё какое-то время, болтая о пустяках, смеясь над забавными моментами и грея друг друга теплом, которое бывает только между самыми родными душами.

***

Саша вошёл домой с такой же широкой улыбкой на лице, поставил папку на консоль в прихожей, быстро снял пиджак и крикнул вверх по лестнице: — Принцесса Воропаева! Вы, часом, ещё не передумали собираться? — Да, отец! Навожу красоту! — донёсся сверху весёлый голос Лены. — Паста с креветками на плите, если что! — О, ты ангел! — с уважением пробормотал он. Растегнув верхнюю пуговицу рубашки, Саша засел на кухне за тарелку с пастой. С аппетитом ковыряя вилкой, он наслаждался ужином, пока не услышал лёгкие шаги по лестнице. Он поднял взгляд… и чуть не подавился пастой. Лена буквально парила вниз по ступенькам, сияя от счастья. Но то, что он увидел, заставило его почти театрально схватиться за сердце: — Так… а где остальная одежда?! — он еле выдавил, заедая панику ещё одной вилкой пасты. Запив её водой, Саша драматично выдохнул: — Нужен виски... срочно. Лена закатила глаза: — Пап, ну всё нормально! Я прилично выгляжу. На ней были полупрозрачные капроновые колготки, джинсовая мини-юбка, тёмная джинсовая куртка и чёрная обтягивающая футболка. На ногах — стильные бутсы на шнурках. Волосы ровными струями спадали на плечи, лёгкий макияж подчёркивал глаза, а несколько золотистых украшений добавляли образу дерзости. — Это же концерт в помещении, пап. Мне не будет холодно. — Тебе — да. И тому мерзавцу, что идёт с тобой, — тоже. — буркнул Саша, отодвигая тарелку. — Одним инфарктом тут не обойтись. Мне сейчас дефибриллятор нужен! Лена, не удержавшись, прыснула со смеху: — Пап, да всё нормально! Мы идём с ребятами. Он мой одноклассник. Расслабься. Саша вздохнул так, будто собирался родить слона: — Леночка, я взрослый, но не настолько наивный. Я понимаю что у тебя свидания, и помню себя в вашем возрасте. Она, всё ещё улыбаясь, поправила волосы за ухо: — Не волнуйся. Всё будет хорошо. Он меня в обиду не даст, и сам меня не обидит... Это мой однокласник, он славный, не заставляй меня все рассказать сейчас...я раскажу но потом. Мы просто идём слушать музыку... Честно-честно. Саша закатил глаза так, что мир мог перевернуться: — Прямо святые, ага. Вижу по юбке, какая у нас "святость". Он поднялся, пошёл к комоду и вернулся, держа в руке небольшой баллончик. — На, положи в сумку. — Папа, это что?.. — Лена округлила глаза. — Это твой новый лучший друг. Газовый баллончик. — Он протянул его с такой серьёзностью, что Лена даже не стала спорить. — Смотри: держишь баллончик в кармане или в руке. Если кто-то лезет — ни "ой", ни "простите". Сначала пшшшш в морду, потом объясняешь. Поняла? Лена, хихикая, взяла баллончик и покрутила в руках: — Поняла, пап. Саша усмехнулся, приобнял её за плечи: — И помни: если чувствуешь, что кто-то переступает твои границы — не бойся поставить его на место. Ты у меня девочка умная и сильная. Не забывай об этом. И знай: никакой концерт, никакой парень не стоит твоего комфорта и достоинства. Лена кивнула, чуть приглушая улыбку — слова отца тронули её сильнее, чем она хотела показать. — Обещаю, пап. Буду осторожной. И домой вовремя. Он нежно взъерошил ей волосы: — Вот это другое дело. А теперь иди, зажигай, моя рок-принцесса. Но только без фанатизма! Они оба рассмеялись, и Лена легко выбежала за дверь, оставляя после себя аромат духов и ощущение юности, которой хотелось только радоваться. Саша вздохнул ей в след: — И почему мои волосы всё ещё не седые?..

***

Пригубив виски, Саша взял телефон в руки. Он сидел в кресле, прислонившись головой к спинке, и впервые за вечер позволил себе чуть расслабиться. Но в душе всё равно было лёгкое волнение — за Лену, которая только что ушла на концерт, и за Олю, которая сегодня пережила своё первое свидание. Он сам не понял, как так быстро принял факт: у него есть ещё двое детей. Просто — принял. Как будто Жорж и Оля всегда жили в его сердце, просто он раньше не знал об их существовании. Наверное, это и есть настоящая сила любви: не задавать вопросов, не делить, а просто любить. Без условий. Улыбнувшись своим мыслям, он набрал короткое сообщение: «Как у вас дела? Я готов выехать. Убивать Потапкиных надо?» Он усмехнулся, нажимая «отправить», и почти сразу на экране всплыло ответное сообщение. «Всё хорошо. Убивать не надо) Оля вся воодушевлённая. Свидание было милым и безобидным. Первая симпатия… Такая трогательная. А как дела с Леной?» Саша почувствовал, как сердце его немного успокоилось. Он легко представил Катю — на крыльце их дома, с бокалом красного вина в руках, укутанную лёгким пледом, её волосы трепал тёплый вечерний ветер. И он улыбнулся — так, как умел только для неё. «А у меня тут беда. Лена заставляет меня седеть. Представляешь — мини-юбка! Кто вообще продаёт мини-юбки детям? Идёт на концерт! Я старею.» На том конце Катя тихо хихикнула, пригубив вино, и ответила: «Ты, наверное, дал ей с собой травматический пистолет?» Саша моментально отписал: «Ну что ты! Нет, конечно, всего лишь газовый баллончик.» Катя улыбнулась шире, представляя, как серьёзно и трогательно он готовил свою дочь к вечеру: «Не волнуйся, отец года. Твоя девочка умная. И если что — у неё теперь есть газовый баллончик и лучший защитник — ты.» Он усмехнулся, чувствуя, как её слова словно руками гладят по душе. «Надеюсь, она им воспользуется, если кто-то слишком восхитится её ногами.» Катя быстро набрала: «Она знает, что всегда может тебе позвонить. Но я уверена — она в безопасности. Тем более рядом парень, который влюблён.Так она поймёт, достоин ли он её внимания.» Саша, чуть нахмурившись, написал: «Я даже не знаю, с кем она. Только сказала — одноклассник. Попросила не давить вопросами.» Катя тепло улыбнулась экрану и ответила: «Я думаю, она сама расскажет тебе всё, когда будет готова. А если хочешь моё мнение… Думаю, это Олег. Несмотря на ту историю, что была между ними тогда, когда они все были у нас, я заметила, как он на неё смотрел. Очень бережно. Прямо влюблённо. Да и Лена тогда была единственной, кто не нападал на него.» Саша прочитал и тяжело выдохнул «Отлично. Олег. Мальчик с глазами лани и характером упрямого носорога. Прекрасный выбор. Я в восторге. Уже бронирую место на группе поддержки для отцов, переживающих первую любовь дочери.» Катя, смеясь над его бурной реакцией, сразу же ответила: «Ну, ты только не паникуй, отец года. У нас же уже есть газовый баллончик! А при необходимости — подключим тяжёлую артиллерию: плед, горячее какао и долгие разговоры о чувствах до трёх утра. Никто не выживал после такого без моральных травм.» Саша хмыкнул, представляя эту картину. Он быстро настрочил: «Ты смеёшься, а я уже почти собираюсь распечатать правила: "Пункт 1. Моя дочь — это святыня. Пункт 2. Кто забыл пункт первый — идёт под газовый баллончик."» Катя засмеялась : «Всё будет хорошо, Саша. Ты вырастил потрясающую дочь. Она умная и сильная девочка. К тому же она знает что у нее есть ты, а ты — человек, который всегда будет стоять за её спиной, как крепкая стена. Я верю в тебя...Ты лучший папа» Саша перечитал это сообщение ещё раз. И ещё. Тёплые слова Кати словно проникали под кожу, расправляя тугой узел тревоги внутри. Он вдруг почувствовал, как в груди разливается что-то светлое и сильное. Словно невидимая рука с другого конца города коснулась его сердца и сказала: «Я здесь. Я с тобой.» Он провёл пальцем по экрану, будто хотел дотронуться до её слов, сохранить их в ладони. И впервые за долгое время его сердце стучало ровно и спокойно. Потому что с ней — всё становилось на свои места. Он медленно набрал в ответ: «Как же я хочу сейчас быть рядом с тобой. Отобрать у тебя этот бокал вина, укутать в плед так крепко, чтобы ты знала: с этого момента тебе больше никогда не придётся справляться одной. Ни с чем.» Прошло несколько минут. Длинных, почти трепетных. Саша уже хотел было написать ещё что-то — как экран снова вспыхнул. Её ответ был коротким. Но в нём было больше, чем в тысяче слов. «Ты уже держишь меня, Саша. Даже сейчас. Даже на расстоянии. Я чувствую это каждой клеточкой.» Саша закрыл глаза, улыбаясь. Той самой улыбкой, которую рождает только одно чувство на свете — любовь. Он вошёл в свой кабинет и почти на автомате открыл верхний ящик стола. Там, в небольшой деревянной шкатулке, хранились много фотографий с Катей и среди них было чёрно-белое УЗИ двух маленьких силуэтов. Он аккуратно взял его дрожащими пальцами, словно боясь помять это крошечное чудо. Две жизни. Его дети. Его кровь. Он тогда, столько лет назад, даже представить себе не мог, что это — его малыши. Саша сделал новое фото снимка на телефон и, с замиранием сердца, напечатал: «Это снимок наших детей?» И, будто боясь ответа, добавил: «Антонио тогда прислал мне его... написал, что у вас всё хорошо. Это настоящий снимок?» Ответ пришёл почти сразу. Будто Катя держала телефон в руках, не в силах ждать. «Да, Саша. Это они. Пятый месяц. Слева — Жорж. Справа — Оля.» Катя провела пальцем по экрану, увеличивая снимок. Её губы дрогнули в лёгкой, печальной улыбке. Она вспомнила тот день: Тёплый, тихий кабинет врача, ту самую дрожь в груди, когда два крошечных сердца стучали в унисон. И её слёзы счастья. И её тоску. По нему. Саша долго смотрел на экран, будто хотел вжиться в эту картинку. Хотел быть там — рядом. Хотел чувствовать её дыхание, слышать стук их маленьких жизней. Он закрыл глаза, и мысли сами легли в текст: «Если бы я тогда знал... Я бы бросил всё. Всё, Катя. Я бы держал тебя за руку на каждом УЗИ. Я бы покупал крошечные бодики. Выбирал кроватки. Я бы держал тебя и вас за руку.» Катя сжала телефон, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжалось и развернулось. Она знала. Она всегда знала, что он был бы рядом, если бы только мог.  Она буквально чувствовала, что он сейчас терзает себя. Она набрала: «Не вини себя, Саша. Так сложились обстоятельства. Ты бы сделал всё правильно. Но судьба распорядилась иначе... но сейчас мы рядом...» Он провёл пальцем по её словам. Будто хотел прикоснуться к ней через расстояние. «Я всё равно не прощу себе того, что пропустил их первые шаги. Их первые слова. Что меня не было рядом в тот момент, когда тебе нужна была опора.» Катя уткнулась лбом в колени, ощущая тепло его слов. Она набрала дрожащими пальцами: « Ты всегда был в моём сердце. Каждый шаг, каждый день...Ты был рядом даже если был далеко...» Он закрыл глаза, прижимая телефон к груди, словно через эту тонкую пластину мог передать ей всю свою любовь и раскаяние. Он медленно написал: «Я люблю тебя, Катя.» И спустя мгновение на экране появилась её короткая, но такая глубокая, светлая строка: «И я тебя люблю, Саша.» Саша мило улыбнулся.

***

Катя проснулась от лёгкой вибрации телефона. Сквозь вязкий полусон она нащупала его на тумбочке, машинально взглянула на экран. Шесть часов утра. Она нахмурилась — в такое время никто не пишет просто так. На дисплее мигало сообщение от Коли, и в тот же миг её сознание словно щёлкнуло — окончательно проснулось. Она сразу открыла чат: «Катюш, человечек вышел на связь. Пишу сразу и кидаю скрины. Этот дурак, похоже, и не знает, с кем реально работает. Выкуп акций готовит некая "Стиль". По документам — мелкая компания. Но "Стиль" — это дочерняя структура Nord&Line Group. Подтверждение присылаю». Следом посыпались вложения — отчёты, схемы аффилированных связей, фрагменты трейдерских переписок. Катя смотрела на экран уже абсолютно проснувшаяся, сосредоточенная, с тем особым холодным вниманием, которое у неё включалось, когда мозг начинал работать на предельной мощности. Всё сходилось. Всё выстраивалось в слишком логичную, слишком точную схему: Nord&Line использует подставную компанию — «Стиль» — чтобы, обходя антимонопольные ограничения, скрытно выкупить долю в «ЗимаЛето» через Андрея. Классическая многоходовка — биржевая чистая витрина, через которую можно протолкнуть интересы, не засветив лица. Юридически почти безупречно. Такой манёвр мог пройти даже формальную проверку. Катя пролистала скрины ещё раз, медленно, осмысленно, оценивая не только цифры, но и подтекст. Прямых доказательств для возбуждения официального дела не было, но ей было более чем достаточно: почерк Головиных был узнаваемым, слишком узнаваемым. Поблагодарив Колю за оперативность, она медленно поднялась, накинула халат, заварила крепкий кофе, привычным движением свернула волосы в небрежный узел и вышла на террасу. Холодный воздух хлестнул в лицо, прозрачно-осенний, чистый, как удар. Она села в плетёное кресло, прижала чашку к груди обеими ладонями, будто ища в ней не просто тепло, а заземление. Внутри дома было тихо, снаружи город ещё не проснулся — воздух держал хрупкую тишину, как чашу. И только пульс в висках стучал: думай… думай… думай. Скриншоты дали ей главное — чёткое понимание: игра началась и она поможет им быть теми , кто расставляет фигуры и выбирает, кого поставить под удар. Ситуация была предельно ясна. «Стиль» — фасад, за которым прячутся. Nord&Line — кукловоды. Андрей — наживка, посредник, возможно даже не до конца понимающий, в какую игру его втянули. Цель — купить долю в «ЗимаЛето» накануне IPO, внедриться изнутри, перехватить контроль и тихо подрезать крылья, изменив курс. Это была не атака в лоб — это было хирургически точное вмешательство. Профессиональное. Очень аккуратное. Очень грязное. Катя допила уже остывший кофе и медленно поднялась. На пороге дома она на мгновение задержалась, вглядываясь в светлеющее небо. Где-то в голове уже выстраивался план: резкий, ясный, хладнокровный. Она знала, с чего начнёт и кому первым нужно позвонить. И именно в этот момент её мысли, совершенно неожиданно, свернули в другую сторону — туда, где тёплым, привычным импульсом затеплилось имя. Саша. Связь между ними была странной, глубокой, почти животной. Не нуждавшейся в словах. Связь, которая отзывалась в теле почти физически. Как будто между ними тянулась тонкая, незримая нить — и если он где-то сжимал кулак, у неё внутри замирало сердце. Это не было просто влечением или воспоминанием. Это была нерассказанная до конца история, вытканная не словами, а тишиной, прикосновениями, отсроченными выборами. И она поняла — эта связь зародилась много лет назад. Незаметно. Почти исподволь. И всё это время, несмотря на годы, на расстояние, на обстоятельства, она только крепла. Не просто любовь, а что-то безумное, странное, не поддающееся логике. Связь, которая, однажды возникнув, больше не отпускает. Не разрушается. Не умирает. Просто уходит вглубь — как корни дерева в землю. Катя вдруг осознала: она даже не спросила себя, хочет ли снова влезать в дела ЗимаЛето. Не колебалась. Не искала поводов или оправданий. Просто встала и пошла — будто не по собственной воле, а по зову чего-то большего. Как дыхание. Как обязанность перед самой собой. Она не могла сказать, что делает это ради компании. «ЗимаЛето» когда-то была её домом, её проектом, её гордостью — но она давно передала всё в надёжные руки. Сейчас всё было иначе. Это не ее бизнес. Это — вызов. И, в первую очередь, — ради одного человека. Ради того, кто умеет смотреть на неё так, что внутри распадается защита. Ради того, чью боль она чувствовала как свою. Ради того, в ком она когда-то нашла себя, а потом — потеряла. Но, кажется, теперь снова нашла. На лице появилась еле заметная, почти невесомая улыбка — не механическая, не для кого-то, а настоящая. Такая, которая приходит только тогда, когда всё внутри становится на свои места. Она вдохнула прохладный воздух ещё раз, прижала чашку крепче, и, не торопясь, вошла в дом. Неслышно, решительно, унося с собой не только тепло, но и предчувствие грядущего — того, что ей придётся сражаться. На кухне ещё было темно, лишь рассеянный свет из окна начинал пробиваться сквозь полупрозрачные шторы, окрашивая мраморную столешницу в мягкие серебристые тона. Дом спал. Даже чайник, казалось, дремал, не желая прерывать тишину этого раннего утра. Катя стояла босиком на прохладном полу, в объятом уюта халате, и медленно размешивала тесто. Пальцы двигались плавно, почти по-ритуальному, как будто сама она была частью некой древней церемонии. Она не планировала готовить. Просто проснулась слишком рано, слишком на взводе — и в какой-то момент поняла, что хочет испечь блины. Для своих — для ее детей. И, возможно, для воспоминаний. Взбивая яйца с молоком, она вдруг вспомнила, как много лет назад, совсем в другом состоянии, в другой жизни, тоже стояла на кухне и жарила блины. Тогда — чтобы выразить благодарность мужчине, который просто... не прошёл мимо. Не дал ей замёрзнуть, не оставил стоять под дождём в мокрой куртке, с разбитым сердцем и чемоданом, в который не влезли все обиды. Она пекла ему блины — тонкие, почти прозрачные, будто кружевные, отдавая в это каждое движение, как в танце: залить, повернуть, поддеть лопаткой, перевернуть одним лёгким движением. И тогда она думала: "Это просто жест. Просто тепло." Но только недавно, спустя годы, она узнала от него самого, что именно в то утро, с кружкой крепкого чёрного кофе в руке и запахом жареных блинов в воздухе, он влюбился в неё. Без слов, без обещаний, просто — глубоко и сразу. Катя вылила на сковороду очередную порцию теста, наблюдая, как оно ложится ровно, красиво, как начинает покрываться мелкими пузырьками. Словно дыхание воспоминаний. Она улыбнулась — так легко, почти девчачье. Внутри сжалось сердце: воспоминания наплывали волной. Она вспомнила, как впервые почувствовала симпатию к Саше. Это случилось почти незаметно: она подвернула ногу возле офиса в Ницце, спеша на встречу. Он буквально вырос из ниоткуда, подхватил, посадил, и, не спрашивая, начал массировать щиколотку — так аккуратно, уверенно, с лёгким нажимом. Его руки были тёплыми, сильными, и в них была та самая забота, которую невозможно подделать. Тогда между ними что-то хрупко дрогнуло, зацепилось — но она ещё не поняла, что именно. И поняла она это чуть позже. В тот день, когда они были на конюшне за городом, и один из владельцев — гладкий, слишком самоуверенный мужчина в дорогом пальто — позволил себе вульгарный, неуместный комментарий в её адрес. И Саша… не повысил голоса. Он не сказал ни одного резкого слова. Но то, как он смотрел на того мужчину, как вежливо, но жёстко поставил его на место, как внутри у него кипела ярость, а снаружи — абсолютная сталь... Именно тогда Катя поняла: она хочет его поцеловать. Прямо там. На фоне лошадей, холодного воздуха и напряжения, которое будто звенело между ними. И главное — он тогда не сделал ни одного лишнего шага. Не полез спасать, не раздувал героизм. Просто стоял рядом — как крепость. Как человек, у которого внутри бушует огонь, но он умеет держать его на коротком поводке. Благородный. Тактичный. Настоящий. Блин готов. Катя аккуратно сняла его, положила на тарелку, посыпала крошкой ванильного сахара. Сложила вдвое — так, как любит Оля. Эти мелочи были важны. В них всегда жила память. Она посмотрела в окно. Улицы начинали наполняться светом, город просыпался, но в её сердце всё ещё пылал тихий, личный свет — из прошлого, из любви, из тех утренних блинов, в которых кто-то когда-то распознал женщину, которую хочет любить.Катя продолжала жарить. Каждый блин был как признание. Как прикосновение. Как невысказанное «я помню». На кухне ещё витал запах утреннего теста и ванили. Тонкие, кружевные блины лежали аккуратной стопкой на большом фарфоровом блюде, а рядом в стеклянной пиале подрагивал янтарный мёд. Катя сидела у окна, положив локоть на стол, а другой рукой неспешно переворачивала очередной блин на сковороде. За окном светлело — лениво, как будто и небо не спешило просыпаться. Сонные дети , в мягких пижамах, с растрёпанными волосами, они выглядели трогательно и по-домашнему беззащитно. Оля потягивалась, щурясь на свет, а Жорж отодвигал рукав, чтобы не запачкать мёдом. Они ели блины с тем особым счастьем, которое бывает только в детстве — когда мама рядом, когда утро доброе и ничто ещё не требует решений. — Мам, это волшебство, — простонала Оля, доедая блин с малиновым вареньем. — Как ты делаешь их такими тонкими? — Ты ведь знаешь, — улыбнулась Катя, смахивая муку с руки. — Это секрет маминой магии. И любви. Жорж кивнул, не поднимая глаз, только тихо пробормотал: — Самые вкусные на свете… Он хотел сказать ещё что-то, но вдруг замер, уставившись в экран телефона. Оля это сразу заметила — как любая сестра-близнец, она всегда чувствовала, когда что-то с ним не так. — Эй. Что случилось? — прищурилась Оля, дожёвывая последний кусочек блина. — Ничего, — быстро ответил Жорж, чуть нервно отодвигая телефон. — Просто… физика. Касательно темы проекта. Оля подняла бровь. Её брат никогда в жизни не замирал от слова «физика». Он отвёл взгляд, но пальцы всё ещё держали телефон, а взгляд невольно возвращался к экрану. Сообщение, которое он прочитал, продолжало жить в голове, будто светилось изнутри. Писала Агата. Она предлагала встретиться после уроков, чтобы «сделать проект». Простой повод, казалось бы. Но теперь, после слов Оли накануне — «ты нравишься Агате» — он начал смотреть на всё иначе. Всего сутки назад он бы спокойно согласился, не придавая значения ни тону, ни формулировкам. У него есть Наташа. Всё стабильно, понятно. Агата — просто одноклассница. Но теперь он начал сомневаться. Не в чувствах, не в себе. В том, как правильно себя повести с Агатой.  Он молчал, внутренне прокручивая возможные варианты ответа, взвешивал, что правильно, что справедливо, что разумно. Он не хотел давать надежду, не хотел причинить боль. В это время у Оли завибрировал телефон. Она бросила быстрый взгляд на экран — и её лицо тут же изменилось. Она нахмурилась, брови сошлись. Лена: «Представляешь, у него есть девушка. Я дождалась утра, чтобы тебе написать.» Оля замерла на секунду, затем, не торопясь, отложила блин в сторону и начала печатать: «Давай встретимся перед уроком, у большого окна. Там, где обычно все сплетничают. Мне нужно всё услышать.» Отправив сообщение, она тихо выдохнула. Что-то в воздухе менялось. Утро начиналось спокойно, но теперь казалось, что день готовит повороты. И у каждого из них — свои. Катя, наблюдая за ними из-за чашки кофе, улыбнулась. В этих взглядах, в переписках, в том, как они чуть-чуть замолчали, как стали внимательнее — всё говорило о том, что дети взрослеют. Уже есть секреты. Уже что-то не договаривают. Но она не тревожилась. Она надеялась и верила: когда придёт настоящий вопрос, настоящая боль или настоящая любовь — они придут к ней. Не сразу, не вслух, может быть — через молчание, через чашку чая на кухне, через просто: "мам..." И этого было достаточно, чтобы сердце сжалось от гордости и лёгкой тоски.

***

Утро в офисе "ЗимаЛето" наступило не просто с напряжением, а с электричеством в воздухе. Чувство надвигающегося шторма пронизывало всё: от тихих шорохов бумаги до слишком быстрых шагов по коридорам. Сотрудники переглядывались, будто пытаясь угадать: что происходит? Руководство было собранным, но нервным. И это ощущение пронеслось сквозь офис, как сквозняк перед бурей. Когда двери распахнулись, и в них появилась Катя, всё замерло. Она вошла не как визитёр — как человек, который вернулся туда, где его ждала незавершённая партия. В руках — тонкая папка, но все понимали: главное было не в бумагах. Главное — в её походке, взгляде, в том молчаливом сообщении, что передавала её осанка. Женщина, которая знает себе цену. И цену тем, кто ей противостоит. В переговорной уже ждали. Саша — смотрел на дверь и ждал появления Кати. Рома — с показной расслабленностью, которая выдавала нервозность по стуку ноги. Кира — с отчаянной попыткой вчитаться в документы, которые давно перестали быть текстом. Катя вошла. Воздух изменился. Саша поднялся, подошёл, легко коснулся её губ — коротко, нежно. Не скрывая. Рома с Кирой переглянулись с улыбками, в которых не было ни капли неловкости — только тепло и одобрение. Так бывает, когда любовь перестаёт быть слухом и становится частью общего пространства. Обняв Киру и Рому, она села на стул который галантно отодвинул Саша около себя. Катя положила папку на стол. Взгляд — в каждого по очереди. Глубоко. Чётко. — Коля передал документы, — начала она, не теряя ни секунды. — Всё подтверждено. Головины. "Стиль" — их дочерняя структура. Все юридические ниточки выстроились слишком аккуратно, чтобы быть случайностью. Кира вжалась в спинку кресла, пальцы побелели. Рома выдохнул сквозь зубы что-то древнеримское. Саша — только внимал. В его взгляде не было ни сомнений, ни вопросов. Только доверие. И — тихий, мужской восторг. Катя продолжала: — Воевать с Андреем — пустая трата времени. Он инструмент. Цель — не выбить меч, а выбить того, кто его держит. И у нас есть план. Она взглянула на каждого из них, а затем продолжила, чётко расставляя шаги, словно выстраивая шахматную партию: — Первый шаг: создаём временный фонд. В него передаётся стратегически важный пакет акций "ЗимаЛето". Это законная мера в рамках подготовки к IPO. Акции будут временно недоступны для купли-продажи, и любой внешний покупатель окажется у закрытой двери. Вы обсудите это, если готовы — я дам контакты юристов, которые занимаются этим, всё оформят с вашими юристами за один день. Это не только защита. Это — укрепление перед выходом на рынок. Кира ожила. Она кивнула, уже просчитывая шаги вперёд: — Это действительно может защитить основную долю. Рома не выдержал: — Почти гениально. Даже раздражающе гениально. Напомни, почему ты не возглавляешь тайную биржевую мафию? Катя чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Только её глаза встретились со взглядом Саши — и между ними пролетело молчание, наполненное доверием, восхищением и чем-то, что нельзя передать словами. — Второй шаг, — продолжила она, — информационный. Вы не прячетесь. Наоборот — вы громко заявляете: компания выходит на IPO как зрелая, прозрачная, независимая структура. Это вызывает доверие. Это отвлекает. Это обезоруживает. Кира настороженно уточнила: — А если это только усилит интерес со стороны конкурентов? — Управлять вниманием проще, чем прятаться от него. Не стоит ждать волны. Её нужно возглавить. Это манёвр. Одновременно и защита, и обманка. Катя чуть наклонилась вперёд, и её голос стал ещё тише, но от этого только чётче: — И третий шаг. Временная заморозка пакета Андрея. По закону. Инициируем внутренний аудит происхождения средств, на которые он приобрёл акции. Основания есть. И если мы начнём процесс через совет директоров — до его завершения он не сможет ни продать, ни передать свои доли. Это стандартная процедура. Юридически — безупречна. Фактически — полная блокировка. Рома нахмурился: — А если это вызовет скандал? — Скандал — это последнее, чего хотят те, кто нас атакует. А мы действуем по закону. Тихо. Правильно. Уверенно. Как хороший антивирус: незаметен, но без него всё рушится. Рома громко хлопнул ладонью по столу: — Да чтоб тебя, Катя. Один ход — три удара. Если решишь идти в министерство экономики, я лично принесу тебе кофе с пенкой. Кира засмеялась: — Я подпишу петицию. И, может быть, научусь думать хотя бы на треть, как ты. Саша смотрел на Катю всё это время, и его взгляд был как свет: тёплый, уверенный, полный восхищения. Она ловила его уголком глаза — и отвечала такими же теплыми взглядами. Катя опустила глаза на последний лист. Тонкий отчёт, формальное приложение. Но не для неё. — У меня есть ещё одна новость. И она… хуже. Она подняла взгляд: — Наталья. Бухгалтер. Любовница Андрея. Бывшая жена Владимира Головина. Связи сохранились. По отчётам — общие активы. Доступ к информации у неё был. И, по нашим данным, именно с её подачи начались движения Головиных. Я почти уверена, что она с ними. И подталкивает Андрея. Молчание в переговорной стало тяжёлым, как свинец. Рома застыл с открытым ртом, потом вскинул руки, будто сдаваясь: — Простите, что? Эта Наталья? Та, что охраняет документы, как ядерный чемоданчик? Кира встала: — Вот же… сука. Я ей волосы повыдёргиваю! Катя подняла ладонь: — Подожди. Мы не разоблачаем. Мы используем. Пусть думает, что всё спокойно. Мы начнём ревизию её транзакций. Я всё организую. А пока — вложим в неё то, что нужно нам. Пусть передаст. А они начнут паниковать. А в панике — ошибки. Ошибки, которые можно использовать: для давления, для слива, для победы. Рома присвистнул: — Фонд параноиков объявляется открытым. Катя, я тебя официально боюсь. Кира села, глядя на Катю с другим выражением: — Ты опасно умная. Саша смотрел на неё слишком горячо. Она ответила тем же. Вспомнила, как он когда-то говорил, что ее ум, ясность, сила – безумно сексуальны. Их глаза встретились — и всё вокруг будто растворилось. Один взгляд, и дыхание сбилось. Один взгляд, и всё стало понятно. Рома, конечно, не упустил момента: — Так. Я ушёл. У нас бухгалтер — шпион, акции в осаде, а Катя тут флиртует глазами, от которых у нас серверы скоро задымятся. Я требую двойную зарплату. Или хотя бы бесплатное пиво. Смех заполнил комнату. Настоящий. Живой. Как выдох после долгого напряжения. Саша взял Катину руку. Поднёс к губам. Поцеловал — медленно. Тепло. Как признание без слов. — Ты нас спасла, — прошептал он. — Спасибо, Катя. За всё. За нас. За то, что ты есть в моей жизни. Катя улыбнулась. Мягко накрыла его ладонь своей. И в этом было всё. — Спасибо тебе, — добавила Кира. — ты правда нам безумно помогла. Мы твои должники. — И спасибо, — заключил Рома, — за то, что держишь Сашу в таком виде. Кто знал, что он не вампир? Это вдохновляет. Рома получил от шурина блокнотом и засмеялся, вместе с остальными.

***

После серьёзного и насыщенного разговора они вышли из кабинета, словно школьники после контрольной, с облегчением и искренними улыбками. Катя что-то рассказывала Кире, а та, смеясь, вставляла в папку визитки, которые Катя передала ей на ходу — «Юристы о которых я говорила и человек для внутреней проверки...Скажи что от меня, они все организуют». Рома бурчал, что ему бы в этот список добавить ещё шамана и астролога. Саша, приобнял Катю за талию — естественно, мягко, но уверенно. Та не сопротивлялась, она улыбнулась и ее тело даже расслабилось. И тут в коридоре, как вихрь, вбежала Света — молоденькая секретарь с глазами, полными ужаса и с растрёпанной папкой в руках. — Ки-кира Юрьевна!.. Там… там… — она запнулась, как будто язык вдруг стал квадратным. — Что там, Света? — спокойно спросила Кира, но при этом уже выпрямилась и напряжённо замолчала, как командир перед внезапной атакой. Ответ пришёл в виде визга, доносившегося из холла. Все переглянулись — и, не сговариваясь, направились к источнику звука. В холле царил хаос. Маргарита, как стихийное бедствие в одном лице, с яростью тигрицы держала за волосы высокую модель в красном комбинезоне — ту самую, Анастасию Левицкую, с которой когда-то встречался её драгоценный сын. — Я тебе, курица глянцевая, сейчас выбью дурь из головы! — орала Марго, потрясая Анастасией над ресепшеном, как веником. — Это ты подбила моего сына на эти подвиги? Говори, зараза крашеная! — Маргарита, мы уже полгода не вместе! — взвизгнула Анастасия, стараясь увернуться от очередного замаха. — У него вообще другая женщина! У нас всё! Точка! Баста! Финита! — Не ври мне, дура! — продолжала бушевать Марго. — Кто ещё поверит в этот идиотский бизнес с модельной школой? Кто ещё, как не мой сын-дурень, в это вбухает деньги?! Ах ты ж…заставила его пойти на такую глупость...коза ... И тут случилось невозможное, женщина призналась, в слабостях своего сына. Кира, Катя, Саша и Рома переглянулись… и не выдержали. Все четверо начали хихикать, а потом и вовсе рассмеялись вслух. — Ну всё, — выдохнул Рома, хватаясь за живот, — даже Маргарита только что признала, что её сын дурак. Это уже прогресс. В смысле — публичное признание. Исторический момент! Катя, прикрыв рот рукой, старалась выглядеть серьёзной, но у неё едва не начался приступ смеха. Саша шепнул ей на ухо: — Нам стоит наградить Маргариту. Может, титул "честнейшей женщины месяца"? — Или орден “Мама года”, — подхватила Кира, не спеша вмешиваться . — За вклад в развитие корпоративной честности. — Я, между прочим, действительно хочу открыть школу моделей! — возмущённо кричала Анастасия, уже немного уставшая от драматической борьбы. — Но Андрей тут вообще ни при чём! Это бизнес моего нового молодого человека! — Молодой?! — с издёвкой уточнила Маргарита, — Он хоть не такой же дурак, как предыдущий? — Не молодой… но человек! — парировала Анастасия, вырываясь. Они с трудом сдержались что бы не засмеяться во весь голос. — Так, всё, — сказал Саша, отступая от сцены, — пора спасать ресепшен. Ещё немного — и Маргарита запишет Левицкую в налогооблагаемое имущество. Катя, всё ещё смеясь, кивнула. — И, главное, в расход на амортизацию. Кира, уже не скрывая усталого удивления, отдала охране короткое, но решительное распоряжение: — Пожалуйста, аккуратно разнимите участниц… модного поединка. Без синяков. Нам ещё IPO выходить, а не в хроники желтой прессы. Сама она тут же направилась к Маргарите, чья причёска напоминала теперь военную каску, а глаза метали молнии точечно и без промаха. Подойдя ближе, Кира старалась говорить мягко, почти по-дружески: — Маргарита, что вы делаете? При чём тут Настя? — Как при чём?! — закричала Марго, обернувшись на Киру, будто та только что оправдала убийство. — Я чувствую! Женское чутьё! Эта глянцевая выхухоль его точно снова закрутила! Он опять витает в облаках! Наверняка он вложится в эту её «школу моделей», ты это слышила?! Это она всё! Кира прекрасно знала: спорить с Маргаритой — всё равно что пытаться убедить ураган в том, что ему не стоит лететь в сторону города. Да ещё и с мегафоном в руках. Поэтому она просто выдохнула и попыталась направить разговор в сторону, где меньше дыма. Да и говорить ей правду опасно, лучше ей не знать, она все расскажет Андрею. — Марго… Они не вместе. Уже давно. Андрей рассказывал. Поверьте, она тут ни при чём. Тем временем Анастасия, тяжело дыша и всё ещё разглаживая выдранные пряди, прижалась рукой к стойке ресепшена и процедила сквозь зубы, не глядя: — Сумасшедшая… Вот вам и «леди». А ещё меня "деревней" называла… Маргарита, услышав это, повернулась, как пантера на охоте, и не говоря ни слова, метко ударила сумкой Настю по спине. Причём с такой грацией, будто отрабатывала удар в балетной школе. Кира инстинктивно шагнула вперёд, чтобы встать между ними, но от неожиданности остановилась и… просто встала. Потому что все вокруг — и охранники, и сотрудники, выглядывающие из-за мониторов, и даже уборщица с тележкой — уже сдерживали улыбки, как могли. Рома забрал жену с епицентра драки в сторону. Катя и Саша подошли ближе. Они были — с дипломатической миной «миротворца на переговорах». Они подошли к Маргарите с двух сторон, словно оба знали, что укротить бурю можно только словами... — Марго, давайте не будет устраивать цирк. Сейчас прийдет Андрей и вы поговорите с ним...Саша говорил так спокойно что Марго и вправду начала успокаиваться. — Марго вы умная женщина, успокойтесь...добавила Катя...не стоит так реагировать... В этот момент лифт за спиной тихо дзинькнул. Из него, как по драматургическому заказу, вышел Андрей. Весь в костюме, с папкой, с видом «всё под контролем» — и застыл, увидев перед собой картину из греческой трагедии: мать — в ярости, бывшая — взъерошенная, толпа — в предвкушении. Настя, не теряя ни секунды, метнулась к нему и, подскочив на каблуках, начала лупить его кулаками по груди: — Это всё из-за тебя, кретин! Твоя сумасшедшая мать только что вырвала мне наращенные волосы! Ты что ей говоришь? Что я твоя пассия? Мы не вместе уже херову кучу времени! Я уже забыла, как зовут твоего пса! Андрей пытался отступить, поднимая руки, как человек, попавший в зал ожидания к стоматологу и услышавший крик бормашины. — Настя, ты чего?! Мама, что происходит?! — Надёжный человек сказал, что это всё она! — с жаром в голосе произнесла Марго. — А такие глупости, которые ты творишь, мог тебе вдохновить только гормональный дурман и старая модель, которая не знает, когда с подиума спускаться! — Старая?! — взвизгнула Настя и снова замахнулась, но охрана уже подоспела, и вежливо, но уверенно начала уводить её в сторону. Рома, наблюдая эту картину с безопасного расстояния, закрывая собой Киру, шепнул ей с ухмылкой: — Дорогая, если у нас когда-нибудь будет корпоратив, я хочу видеть Маргариту на сцене. С шашкой. Или с сумкой. Только сумку пусть не меняет — это её фирменное оружие. Кира хихикнула: — Да, и добавим к списку «рисков инвестора» пункт: “Мать собственника — огнеопасна”. Катя, подходя ближе, тихо сказала Саше: — Думаешь, если я когда-нибудь так сорвусь, ты тоже будешь так нежно меня останавливать? Саша не сдержал улыбки и наклонился к ней: — Нет, ты — совсем другое. Ты срываешься не с голосом… ты — с планом. И это в сто раз опаснее. Катя тихо рассмеялась, они встретились взглядом и улыбнулись другу другу. Настя повисла на Андрее, лупя его по плечам своими ухоженными ладонями с маникюром цвета "вишня в истерике", а он, пытаясь сохранить равновесие и хоть каплю достоинства, отступал, как солдат под шквалом цветочного штурма. Тем временем Маргарита уже хватала Настю сзади за пояс, за волосы, за всё, что попадалось под руку — и методично пыталась отцепить "эту профурсетку" от своего сына. — Профурсетка! — выкрикнула она с таким чувством, будто бросала боевое заклинание. — Мама! Да при чём тут Настя? Что у тебя вообще в голове?! — выкрикнул Андрей, отплясывая от обеих сторон сразу. — Это же бред! — Это не бред! — парировала Марго, снова дёрнув Настю за ремень. И стукнула сына по плечу. — Мне всё рассказала Наташенька! У тебя роман с этой дылдой, а она только и мечтает развести тебя на деньги! У неё даже «школа» в кавычках, появилась в планах. Курам на смех! Эта фраза заставила замереть всех: Настю, Андрея, ресепшионистку Свету, которая пряталась за стойкой с глазами размером с блюдца, и даже охранника с рацией на полпути к уху. Настя застыла, как кошка перед прыжком, а Андрей вдруг начал медленно моргать, осознавая, что пазл-то складывается не только у людей умных, но и у него самого. — Зачем она тебе это сказала?.. — выдохнул он. — Это же ложь. Но в его голосе появилась та самая нота, которая говорит: "да ну нет... или?.. да ну… хотя… да блин!" Марго не слушала. Она продолжала пытаться выдернуть Настю с точностью хирурга и злостью каратистки. Андрей, вздохнув, с видом побеждённого, аккуратно поставил Настю на стойку ресепшна, словно выставляя вазу на продажу в комиссионке. Настя, в возмущении, бухнулась пятыми точками прямо на стол, громко выдохнув, словно это была репетиция роли Жанны д’Арк в современной постановке. Света, бедная секретарша, только пискнула, и сжалась в кресле, будто там были мины. Андрей взял Маргариту под руку с видом мужчины, у которого не осталось никаких аргументов, кроме «давайте просто уйдём». И они удалились. Медленно. Театрально. В сторону его кабинета. Кира, Рома, Катя и Саша переглянулись. Всё было ясно. Абсолютно. Это был не просто цирк — это была многоходовая драма в духе офисного «Игры престолов»: Наталья, бухгалтер с чёрным поясом по манипуляциям, явно намеренно отвела гнев Маргариты на Настю, чтобы прикрыть себя. Может, она и не ожидала, что мать окажется настолько… экспрессивной, но результат был — как говорится — эффектный. Даже слишком. Настя, всё ещё сидя на ресепшене, повернулась к охранникам и, поправляя волосы, раздражённо буркнула: — Снимите меня отсюда, пока я не превратилась в часть интерьера. Её аккуратно под руки сняли вниз, она подошла к Кире, продолжая держать лицо обиженной королевы: — Я напишу жалобу на эту дуру! Вы вообще тут что держите — офис или цирк-шапито? Я пришла на работу, блять, а тут мне волосы вырывают! В рабочее время! Кира, собрав остатки самообладания, мягко кивнула и очень дипломатично ответила: — Настя… мы, конечно, понимаем. Ты получишь компенсацию. Премию. И выходной. И, если хочешь — массаж. Просто… иди домой. Прийди в себя. Может — съешь что-нибудь сладкое. Или мужчину. Настя вздёрнула подбородок: — Я требую от неё извинений. Иначе жалоба уйдёт туда, куда нужно. И передайте это ей, и её сыну… придурку. И не забудьте — у меня адвокат есть. Он тоже был моим бойфрендом. И он не из пугливых. Она схватила свою дизайнерскую сумку, покачала бёдрами, как подиумом, и, швырнув последнюю фразу в пространство, зашла в лифт. Двери лифта закрылись с таким выразительным дзинь, будто сама техника сказала: «ну её нафиг». И в холле снова повисла тишина. Весёлая. Освобождающая. Такая, что даже воздух будто облегчённо выдохнул. — Ну что, — выдохнул Рома, — по-моему, «ЗимаЛето» — это не бизнес. Это театр. Только без сценария. И с гораздо большей смертностью... для причёсок. Кира улыбнулась, а Рома продолжил: — Светочка, идите, возьмите валерьяночки. Или даже сто грамм коньячка — разрешаем... Девушка только кивнула и на ватных ногах вышла за ресепшн. На её столе всё было разбито, но сначала она решила прийти в себя. Катя и Саша стояли в стороне и, как врачи, наблюдали за этим дурдомом — с лёгкой улыбкой на лицах. Саша шепнул Кате: — Если ты когда-нибудь решишь вырвать кому-то волосы — я всё равно буду за тебя. — И сумкой по спине? — уточнила Катя. — Только если ты поцелуешь меня после этого, — подмигнул он. — Поцелую. Да не только в губы — да и не только поцелую, — ответила она, глядя ему в глаза и игриво поднимая бровь. Он сладко простонал ей на ухо. Светочка, всё ещё слегка потрёпанная моральным цунами, искусно скрывала напряжение под слоем лака и уверенности. Провела рукой по волосам, будто проверяя — не вырвали ли прядь вместе с самооценкой, — и направилась к выходу, но на полпути к свободе резко свернула. Она уже почти дошла до двери, чтобы немного прийти в себя в баре с коллегами, как вдруг свернула, словно по внезапному внутреннему импульсу, и подошла к тем, кто сейчас, без слов, удерживал всю комнату в балансе: к Кате и Саше. Катя и Саша стояли у лифта. Лифт долго не ехал, наверное сегодня в этом офисе все сошли сума, даже техника. Они говорили тихо и тепло. Он чуть наклонился к ней, в его глазах — то мягкое сияние, которое мужчина держит только для одной женщины. Катя смеялась — не громко, но с тем лукавым оттенком, от которого у мужчины напрягается живот и разгорается голод. Саша что-то сказал, она кивнула и поправила волосы — машинально, почти кокетливо. Он засмотрелся. И тут подошла Света. Легко, будто между делом. С той самой походкой, в которой всё ещё жила надежда быть замеченной. — Саша, — произнесла она. Голос — мягкий, почти шелковый. — Мой отец просил передать тебе благодарность. По делу с тендером в Польше. Он сказал, что без твоей помощи всё могло сорваться. Просто… передаю, как просили. Слово «Саша» прозвучало слипчиво. Слишком лично. Словно растаяло у неё на языке. И Катя это уловила мгновенно. Она не изменилась в лице. Не пошевелилась. Только выдохнула чуть медленнее — как глоток вина, смакующий напряжение. И Саша почувствовал это первым: как воздух между ними стал плотнее. Как в ней — той, которую он знал, любил и обожал — вдруг включился совершенно другой режим. Женский. Грациозный. Опасный. Катя повернулась к Свете. В её взгляде не было колкости. Но была сталь. Та, что не рвёт — просто давит весом самого присутствия. — Как приятно, когда профессиональные связи соблюдают тонкую дистанцию, — её голос был как бархат, натянутый на лезвие. Мягкий. Но острый. Она посмотрела на Сашу — снизу вверх, чуть прищурившись. И в этом взгляде был и вызов, и собственность, и беззвучное: ты — мой, всецело. Света замерла. Всё поняла. Быстро. Слишком быстро, чтобы успеть придумать хоть какое-то продолжение. Улыбнулась чуть шире, чем следовало, кивнула с ноткой неловкости и исчезла за дверью. Катя продолжала стоять спокойно. Но Саша уже чувствовал, как по его спине прокатилась волна жара. И от ревности, и от её уверенности. От того, как она поставила точку — без крика, без сцены, без права на продолжение. Властно. Женственно. По-королевски. Он наклонился ближе, почти шепотом: — Это было красиво. И немного… — его губы коснулись её уха, — возбуждающе. Как ты меня приревновала... Катя повернула к нему лицо. Медленно. Её губы приоткрылись, глаза чуть прищурились. Она посмотрела на него так, что у него буквально пересохло в горле. В ней была ярость львицы, скрытая за шелком улыбки. — Да, приревновала. — прошептала она. — Я не люблю, когда к моему мужчине говорят по имени… слишком сладко. И смотрят так...нету у нее на это права... Саша прикусил губу. Он не ответил. Просто обнял её — за талию, крепко, как будто хотел вжать в себя, слиться. Его ладонь скользнула по спине, и она позволила — с тем снисходительным доверием, которое можно заслужить лишь временем. Он помнил, как когда-то во Франции, много лет назад, она приревновала его к девушке из ресторана. Та просто тронула его плечо — и Катя тогда не сказала ни слова. Она просто встала рядом, поправила его галстук, посмотрела в его глаза так, что все стало понятно чей он мужчина.  С тех пор у него ни разу не возникло сомнений, к кому он принадлежит. В реальность их вернул звук лифта, который наконечно приехал. Паркинг дышал холодом. Бетон, пыль и лёгкий запах бензина создавали фон, в котором всё звучало глуше, как будто мир немного приглушил звук, оставив им только собственное дыхание. Их шаги отдавались эхом между колоннами, пока они молча спускались вниз. Ничего не было сказано. Но между ними гудело то, что громче слов — электричество напряжения, голод, накопленный недосказанностями и долгими годами желания. Не договариваясь, не спрашивая, они подошли к одной машине. Саша открыл дверь, и Катя скользнула внутрь с той самой царственной грацией, с которой она всегда входила в любую комнату — как на сцену. Как королева. Села, чуть выгнув спину, будто этот кожаный салон был троном, созданным именно для неё. Он обошёл капот. В этот момент Катя взглянула на своё отражение в стекле. В её глазах жил огонь.Медленный, уверенный, как тлеющий уголь под слоем золы. Не страсть — власть. Не нетерпение — контроль над ним. Саша сел, завёл мотор. Но не поехал. Между ними повисло напряжение — плотное, ощутимое, как если бы воздух вдруг утратил лёгкость. Казалось, каждое движение даётся с усилием, будто само пространство тянет обратно. Он смотрел на неё. Катя медленно обернулась — с той плавной уверенностью, в которой чувствовалась игра. Он уже задержал взгляд на её губах. — Ты знаешь, что творишь со мной, когда смотришь так? — его голос прозвучал почти шёпотом. Катя чуть склонила голову, и её ответ прозвучал, будто скользнул по его коже: — А ты знаешь, что происходит со мной, когда кто-то произносит твоё имя… так нежно… Саша? Она не ждала, пока желание остынет. Мягко откинулась назад, отстегнув ремень, и пальцами легко потянулась к рычагу. Щелчок — сиденье подчинилось. Катя потянулась, изогнулась, как кошка, будто впустила в салон аромат собственной кожи. Юбка чуть поднялась, волосы разлились по плечам, а в глазах вспыхнул тёмный свет. Она была прекрасна. Но в этот момент — она стала недосягаемой. Когда Катя, выгибаясь, опустила спинку кресла, Саша отметил линию её бёдер — точную, мощную, нарисованную, как будто самой природой. В движениях читалась грация, от которой дыхание сбивалось. Одежда словно лишь подчеркивала форму, не мешая ей быть. Когда она села на него, её бёдра — горячие, гладкие, живые — обняли его плотно. Он почувствовал её пульс — близко, остро, как ритм собственной крови. Она двигалась, как музыка, созданная только для него. В этих касаниях звучала свобода, женственность, сила. Катя владела моментом — будто отдавалась, но при этом вела. Саша не мог отвести глаз. Каждая деталь — изгиб, полуулыбка, взгляд из-под ресниц — была откровением. Женщина, которая знает, что желанна. И которая выбирает сама. Она легко переместилась, оказавшись на его коленях, и прижалась к нему всем телом — будто в этом движении слились напряжение и желание. Губы встретились в поцелуе — голодном, глубоком, без церемоний. Его руки обвили её, крепко, как будто стремясь раствориться в ней. Он растебнул ее блюзку и запустил руки под ней. Катя склонилась к уху и прошептала: — Ты даже не представляешь, как красиво сходишь с ума… рядом со мной. Одним движением сняв галстук и растебнув его рубашку. Этот голос и прикаснавения. Они пронёсли по его телу, как ток, пробуждая каждую клетку. Саша почти выдохнул — не воздух, а остатки контроля. Он чувствовал её движения — размеренные, наполненные дыханием. Её шёпот звучал, как давняя память, ставшая явью. Он гладил её спину — медленно, точно, будто читал её заново. Она касалась его ключиц, двигалась в такт их сердцам. Всё слилось — касания, дыхание, ритм. Когда они, опьяневшие друг другом, прижались лбами, дыша тяжело и часто, он провёл пальцем по её щеке, зарываясь губами в шею, в ключицу, в аромат, от которого плавилась реальность. Катя в этот миг была такой, что само время отступило бы, не посмев вмешаться. Горячая, уверенная, она целовала его не из каприза — а утверждая право. Не просто на мужчину. На своего мужчину. И когда они, уставшие и пьяные от близости, остались в этом моменте, лоб к лбу, он прошептал с улыбкой и дрожью в голосе: — Как теперь ехать на работу?.. Катя коснулась его губ пальцем и, едва усмехнувшись, ответила: — Трудно. Но красиво. Он всё ещё не отпускал её. Смеялся тихо, с той счастливой усталостью, которая появляется только после настоящей близости. Его руки — медленно, с жадным вниманием — скользили по её спине, по округлостям бёдер, гладили упругие бёдра, как будто хотел запомнить каждый миллиметр тела, которое он так долго ждал и так сильно любил. Катя лежала на нём, её дыхание постепенно выравнивалось, волосы спадали на его плечо. Он не торопил ни время, ни её. Только смотрел — влюблённо, жадно, с тем восторгом, который невозможно сыграть. Она была для него совершенством. Женственностью. Силой. Воздухом. И вдруг — резкий стук в окно. Грубый. Нервный. Как пощёчина по хрупкому стеклу их мира. — Саша! Я слышу, ты там! Чёртова тонировка, открой! Андрей дергал ручку дверей, так хотел заставить открыть дверь. Катя, не всплеснув, не удивившись, только медленно подтянулась, села и начала приводить себя в порядок. Движения её были грациозны, спокойны — будто она не оправлялась после страсти, а завершала последний штрих утреннего ритуала. Юбка — на место. Блузка — застёгнута, но с лёгким промахом, который она не сразу заметила. Губы — в зеркало. Локоны — на плечи. Только потом она кивнула Саше, и он опустил окно. Андрей буквально навалился на машину. Его глаза горели смесью раздражения, но стоило окну открыться он упал в растераность. — Наконец-то! Ты что там, помер?! Он замер. Слова застряли на полпути. Его взгляд соскользнул с Саши на Катю — и всё стало ясно. Растёгнутая рубашка. Её губы — чуть смазанные. Его — красные, горячие. Их дыхание, ещё не до конца успокоившееся. Напряжение, которое висело в салоне, даже после близости, всё ещё звенело. — Вашу мать... — выдохнул он. — Нет, твою мать, Андрей, — отрезала Катя, не глядя на него, поправляя локоны в зеркале машины. — Пуговица... спуталась, — промямлил он. Катя бросила взгляд вниз и действительно заметила — застегнула блузку не той стороной. Она хмыкнула и медленно расстегнула, перестегнула как надо, не торопясь. Благо это была верхняя пуговица... — А ты не глазей на её блузку, — резко бросил Саша, и дверь машины распахнулась. Он вышел, настолько резко, что Андрей инстинктивно отшатнулся. Андрей стоял растерянный. Он знал Катю. Знал, что она не женщина без тормозов. Не та, кто теряет голову в эмоциях. Но если она была здесь, в его машине… такая… значит, она любит. По-настоящему. Без остатка. Так, как он когда-то мечтал. Но не заслужил. Саша застегнул рубашку. Катя вышла из машины, теперь уже абсолютно собранная. Её осанка, походка, взгляд — всё в ней кричало: «Я — хозяйка своей жизни». Андрей посмотрел на неё и почувствовал, как всё внутри него сжалось. Он слишком поздно понял, что потерял её. Настоящую. Раскрывшуюся. Женщину, которую он знал только на половину. Андрей невольно прошёлся по ней взглядом. И Саша это заметил — тут же шагнул вперёд и встал так, чтобы заслонить Катю. Без слов. Инстинкт. — Я хотел спросить, о чём вы говорили утром в конференц-зале. Думаю, обо мне? — голос Андрея был уже не злой. Слишком спокойный. Слишком тихий для него. Катя сдержала лёгкий смешок. Подняла бровь. — А ты думал, они не будут обсуждать, как решить проблемы, которые ты сам создаёшь по собственной глупости? — Меня позвали, Андрей, — добавила она ровно. — И спросили совета. Как обыграть твой жалкий трюк. Или ты боишься, что акции хочет купить я? — Хочешь — продам… — он сглотнул. — Ладно. Я, наверное, не вовремя…Потом поговорим... И ушёл. Без истерики. Без угроз. Просто — ушёл. И ту пустоту, которую когда-то сам создал в её жизни. Саша обернулся к Кате. Его взгляд уже был другим — мягким, любящим, слегка тронутым волнением. — Тебе помочь? — тихо спросила она, держа в руках галстук. — Буду благодарен, — улыбнулся он. Она ловко и уверенно завязала ему галстук. Катя взяла свои вещи, и он проводил её к машине. Уже на прощание она поправила воротничок его рубашки и улыбнулась. — До вечера. Я заказал столик для семьи Воропаевых, — сказал он. — До вечера. Отлично, — подмигнула она, садясь в свою машину с тем самым взглядом, от которого у мужчин сносит крышу.

***

Оля стояла у большого окна на втором этаже, туда, где обычно собирались сплетницы, а сегодня — она. Сегодня ей нужно было просто быть рядом, услышать, понять, обнять. Лена попросила встретиться именно здесь. В этом окне что-то было — будто оно умело держать девичьи секреты, будто слышало уже не одну сломанную симпатию и не одно признание в любви, сделанное шёпотом, с замиранием сердца. Оля волновалась. За Лену, за её глаза, в которых вчера ещё сиял свет, а сегодня, казалось, стояла тень. Лена подошла, чуть опоздав. Они обменялись лёгкими поцелуями в щёку, почти как взрослые женщины, пряча свои настоящие эмоции за вежливыми жестами. Сели на подоконник. Ноги болтались в воздухе, как у девчонок. Впрочем, они и были девчонками. Пока ещё. Их движения были в унисон, были одинаковы. Даже мило было со стороны наблюдать. — Что случилось, Лена? — спросила Оля тихо, наклоняясь к ней ближе. — Откуда взялась эта девушка? Кто она? — Я в шоке, Оль, — выдохнула Лена, опустив взгляд. — Вчера всё было идеально. Мы пошли на концерт. Была атмосфера, музыка, люди, как будто всё в мире было правильно. Мы даже обнимались. Я как дура собиралась два часа… одежда, волосы, духи… Оля слушала внимательно, не перебивая. В её взгляде было столько поддержки, что Лена, казалось, на миг даже расслабилась, как будто ей наконец можно было выговориться. — А потом, — продолжила Лена, — подошла она. Блондинка. С холодными голубыми глазами, как из рекламы духов. Лейла. Поздоровалась… и просто поцеловала его. В губы. При мне. А еще, смотрела на меня и говорила: «Вижу, ты не скучал. Но ничего. Теперь я вернулась. Остальные могут быть отправлены в запас». С каменным лицом. Стерва .... Лена постучала ногой по деревянному карнизу и резко вздохнула. — Подожди, — Оля нахмурилась. — Он её оттолкнул? Объяснился хоть как-то? — Отошёл. Да. Но не сразу. Не как будто ему это было неприятно… — Лена скривилась. — Потом начал лепетать, что это его «давняя подруга», что она уезжала с родителями за границу на полгода. А теперь вот — вернулась. Оля молчала. Её пальцы медленно скользили по подоконнику. Лена продолжила уже быстрее, как будто боялась, что не успеет выговорить всё, прежде чем снова разревётся: — А поцелуй, по его словам, «ошибка». Они «пробовали встречаться», но у них не получилось. Хотя поцелуй выглядел так, как будто это уже вторая часть любовной мелодрамы, а не ошибка. Знаешь, какой поцелуй не бывает первым. Она нервно поправила выбившийся локон, резко отведя глаза. — Вчера я с трудом сдержалась, чтобы папа ничего не заметил. Улыбалась, боялась ему показать что расстроена, он бы нашел с кем я была и убил бы Олега. А Олег стоял под окнами почти до полуночи, как в фильмах. Писал, что хочет объясниться. Но я не пошла. Не могла. А сегодня… — Лена выдохнула, — сегодня утром я узнала, что она теперь учится с нами. В нашем классе. В той школе где училась эта стерва, уже нет мест. Оля выругалась. Негромко, но достаточно, чтобы Лена вскинула на неё глаза — в них впервые за разговор промелькнула тень улыбки. — Прости, — сказала Оля, — просто это… звучит как чертова мелодрама. Очень драматичная и очень несправедливая. Лена только кивнула. Она явно ждала, что Оля скажет что-то ещё. И она сказала. — Послушай. Знаешь, что я думаю? Не надо сразу быть сильной. Будь честной, с собой. Но… — она взяла Лену за руку, — не бойся. Если он тебе правда важен, пусть объясняется. Но по-настоящему. А не этими "она просто подруга". Я чуствую эта Лейла еще та...дай ему все обяснить. И не потому, что ты должна простить. А потому что ты достойна правды. Настоящей. Ты не запас. И не кто-то временный. Лена кивала, уже с влажными глазами, и с трудом разжала зубы, которые стиснула то ли от злости, то ли от нервозности. А потом неожиданно сказала: — А вдруг это конец? Конец истории которая даже не началась? Оля посмотрела на неё серьёзно, как будто в этот момент стала старше. — Значит, его не было в твоей жизни по-настоящему. Значит, он был просто персонажем первого акта. А главное — впереди. Потому что ты настоящая. И очень ценная. Лена вздохнула и тихо уткнулась лбом в плечо Оли. Они так сидели ещё минуту — две подруги, две девочки, две половинки одной большой, пока ещё скрытой правды. Оля с привычной уверенностью открыла свою косметичку — маленький арсенал красоты, где каждый флакончик знал своё место. Она села напротив Лены, внимательно посмотрела на неё, а потом без слов подняла руки и аккуратно расстегнула верхнюю пуговицу её рубашки. Свежий воздух коснулся ключиц, и в этом было что-то освобождающее. — Так, — прошептала Оля с улыбкой, — включаем режим королевы... Она распустила Ленин хвост, и волосы сразу упали мягкими волнами на плечи, сами собой завившись, будто ждали этого момента. Несколько ловких движений — и локоны легли вокруг её лица, подчёркивая скулы. — Идеально, — произнесла Оля и протянула тушь, блеск и маленькое зеркальце. — Давай, накрасься, — сказала она тоном сестры, которую Лена ещё не знала. Оля с утра, получив сообщение, будто почувствовала, что Лена будет в подавленном состоянии, и специально взяла с собой косметичку. — А потом войдёшь в класс так, как входит настоящая королева. Пусть эта стервочка поймёт, где её место... Лена рассмеялась, взяла зеркало и с осторожной решимостью начала наносить лёгкий макияж. Тонкая линия туши подчёркивала глубину взгляда, а прозрачный блеск добавлял дерзости. Оля тем временем достала флакон духов, раскрыла крышечку и, как бы невзначай, распылила над собой облако аромата. — Как тебе? — спросила она, улыбаясь. Лена вдохнула — и удивлённо подняла брови: — Это… мой любимый. — Мой тоже, кстати, — кивнула Оля. Их взгляды на миг встретились — лёгкий ток, невидимая связь пробежала между ними. Что-то общее. Ещё одно «совпадение», из тех, что только кажутся случайными. Когда макияж был завершён, Оля взяла Лену под руку и повела к классу. — Помни: ты— огонь и лед. И ты сейчас зайдёшь в этот класс так, что никто не сможет этого не заметить. У самой двери она подмигнула и исчезла в сторону своего кабинета. А Лена, собрав дыхание, вошла. Класс был наполнен обычной суетой начала урока. Лейла, как ни в чём не бывало, сидела за спиной Олега, наклоняясь к нему слишком часто и слишком низко. Но Лена, не взглянув ни на одного из них, уверенно прошла через ряд и села у окна — в другом ряду. Холодная, как северный лёд. Ровная, как глянец на обложке. Учебник раскрылся перед ней, взгляд сосредоточился. И всё вокруг — замерло. Наступила перемена. Звонок пронзительно рассёк напряжение, но воздух в классе не стал легче. Напротив — будто сгустился, натянулся до предела. Олег, не дожидаясь, пока кто-то займёт его место, шагнул к Лене. В его лице было столько растерянности, что он сам казался мальчишкой, забывшим, как дышать. Он говорил. Слова срывались с губ быстро, торопливо, как будто он боялся, что она уйдёт, не дослушав. — Лен… это всё не то, что ты подумала… Мы правда пробовали когда-то… но у нас не получилось… Ты же знаешь, что я чувствую к тебе. Я не ожидал, честно… — голос его был сбит, дрожал местами, но он не отводил взгляда. Лена молчала. Она смотрела на него спокойно, холодно. Но в глазах читалось не равнодушие, а огонь, тщательно спрятанный под поверхностью. И она видела, как сбоку, как тень под деревом, стояла Лейла — красивая, безупречная, с руками, скрещёнными на груди и полуулыбкой, которая могла резать стекло. — Когда-то и мне ты так говорил, — лениво вставила Лейла, не выдержав. — Ты всегда был у моих ног, Олежек. И сейчас вернёшься. Всё возвращается. Даже ты. — Лейла… — голос Олега стал тише. — Уйди. Пожалуйста. Это не твоё. Не сейчас. Но Лейла не двинулась с места. Только чуть откинула голову, словно наслаждаясь моментом перед выстрелом. А Лена выдохнула. Глубоко. Словно в ней внутри полыхал пожар, который она решила выпустить наружу. Она посмотрела сначала на Олега — пристально, прямо, а потом перевела взгляд на Лейлу. Медленно. И приподняла бровь. Её губы скользнули в лёгкую, насмешливую улыбку. Та, что говорит: твоя игра закончена, детка. И тогда Лена обошла парты. Подошла к Олегу. Сделала шаг вперёд — и просто… поцеловала его. Это не был жест театра. Это не была попытка что-то доказать. Это был поцелуй женщины, в которой за ночь выросло слишком много: злость, обида, вспышка гордости, воспоминания. Её первый парень учил её целоваться — страстно, жадно, с обещаниями на потом. А потом… была измена, предательство, тишина. И вот — Олег. Его глаза, его голос, его глупая честность. Он зацепил. Сломал стены. И теперь — стал её сценой. Поцелуй был дерзким, насыщенным, неожиданно долгим. Олег замер, но всего на миг — его тело знало ответ раньше, чем разум. Руки сами потянулись к её талии, будто в этом прикосновении был ответ на все его вопросы. В классе воцарилась мёртвая тишина. А потом, как пробитая плотина, вырвались смешки, свист, глухие «ого!», «ничего себе» и сдавленные смешки. Один из одноклассников, не поднимаясь, просто потянулся и аккуратно закрыл дверь: на всякий случай — пусть учителя не видят кино вживую. Лейла не пошевелилась. Лишь прищурилась, разжав пальцы, будто что-то невидимое выскользнуло из её рук. Лена слышала, как у неё щёлкнули каблуки — она развернулась и, не оборачиваясь, вышла. Вместе с ней из комнаты словно ушло напряжение — но осталась пустота. И обида. Олег не смотрел на Лейлу. Он дышал с Леной в унисон. Она отстранилась. Глубоко, спокойно посмотрела в его глаза. — Мы поговорим когда я буду готова, Олежа, — прошептала она ему на ухо. — И даже если я тебе не поверю… Лейла уже точно не примет тебя обратно. После такой сцены её засмеют, если она станет бегать за парнем, который так охотно отвечает на поцелуй другой. — Мне главное… чтобы ты поверила, — прошептал он в ответ. В его голосе было всё: от растерянности до надежды. — Посмотрим… — тихо улыбнулась Лена. И, чуть наигранно, чуть театрально, взяла сумку, подмигнула — и пошла к выходу. — Лена, подожди! — выкрикнул кто-то из одноклассников. — Почему не я? Я могу тебя приятно удивить! Она даже не повернула голову. Только бросила через плечо: — Самойлов, удиви сначала себя, а? Смех. Свист. Хлопки. А она вышла. Гордая. Вытянутая в струну. Прошла мимо Лейлы, которая смотрела на нее из под лоба. А Олег остался стоять. Не отрывая взгляда даже от двери за которой она скрылась. Прошло всего каких-то пять минут. Лена только-только дописала сообщение Оле: «Чудотворный макияж официально творит чудеса. Лейла — в нокауте. Поцелуй — как удар молнии. Реакция — взрыв. Спасибо.» — и, получив в ответ ворох сердечек, огоньков и победное: «Так держать, Королева!», уже собиралась спрятать телефон, когда экран вспыхнул входящим вызовом. Анна. Болела. Лежала дома с ангиной, голос пропал, температура сорок, обещала, что «в школу не ногой до понедельника». Но сейчас в динамике звучал голос, способный поднимать мёртвых. — ВОРОПАЕВА! — раздалось в динамике с таким надрывом, будто подруге срочно нужно было звонить не в школу, а на телевидение. — Твою мать. ТЫ, БЛИН, СЕРИАЛ?! — Привет, Ань, — хихикнула Лена, уже предчувствуя бурю. — Как ты? Жива? — Жива? Я ВОСКРЕСЛА! — продолжала визжать подруга. — Ты, мать твою, поцеловала Олежку на глазах у ВСЕХ?! Я только что это увидела! И кто эта новенькая стерва? Что происходит я даже заболеть не могу... — Подожди, что?.. — Лена прищурилась, и даже посмотрела в окно школы. — Ты что, в окно смотрела? — В окно?! Я лежала с чаем, мирно прокручивала мемы — и тут БАХ. КТО-ТО СКИНУЛ ВИДЕО В ЧАТ КЛАССА! — Что?! — Лена подпрыгнула на месте. — Да! КТО-ТО СНЯЛ ВИДЕО, ЛЕНА! ТВОЙ ПОЦЕЛУЙ! ПРЯМО В ПРОФИЛЬ! С ЗАДНИМ ПЛАНОМ, ГДЕ ЛЕЙЛА СТОИТ КАК МЕЖДУНАРОДНОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ! — Анна уже буквально билась в истерике. — В чат его скинули под заголовком: "Шах и мат, блондиночка". Там половина одноклассников орёт, половина ставит сердечки, а одна девочка написала «я такое в кино не видела». Блондинку на паузе поймали — у неё лицо, как у недоваренной брокколи. Лена прижала ладонь ко лбу. — Она теперь вечно будет жить в истории переписок, понимаешь?! Скрин уже скинули в общий альбом. Подписали: “момент, когда корона упала, а ты стоишь и не можешь её поднять”! — голос Анны дрожал от восторга. — Божечки, мне не нужны лекарства, у меня эндорфиновый коктейль пошёл! — Ань… ты уверена, что у тебя была ангина, а не просто драматическая пауза? — Мне плевать, что у меня было! Завтра я в школе. Я приду в халате, с термосом и градусником в зубах, но я не могу это пропустить! Лена, ты легенда! — Анна, сиди дома, лечись. Я тебе всё лично перескажу. Или запишу голосовуху. — Да не надо ничего пересказывать! Видео пересматриваю на повторе. Лена закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. Её щеки горели. От поцелуя, от видео, от безумия этого дня — и от этой сумасшедшей дружбы, которая была, как сироп в горячем чае. — Всё, выздоравливай, звезда переписок. Зайду к тебе перед ужином, мы будем в ресторане не далеко от твоего дома...все расскажу... — Договорились! Жду продолжения. Пусть второй сезон выйдет не позже пятницы! — бросила Анна, улыбаясь в экран. И уже собираясь отключиться, добавила: — Семейный ужин? В честь чего? — Похоже, папа хочет жениться, — с легкой усмешкой ответил голос Лены . — Ничего себе... Серьёзно? И как тебе это? — Я только за. Претендентка — огонь, — улыбнулась Лена , глядя в окно. — Поняла. Тогда всё вечером расскажешь. Подробности — с интригой, как ты любишь! — Анна закашлялась и отключилась, оставив после себя только мягкое мерцание погасшего экрана.