Солнце в бутылке, знакомый и незнакомка

Среда это маленькая пятница, так говорят горожане и прочий бюргерский сброд, подверженный влиянию зелёного змия. Утро началось с портвейна. Кто похмеляется портвейном? Валдис похмелялся. Не помнил кто его научил этой губительной мало рабочей практике, но пока помогало. Вчера случайно встретился у фонтана на площади Свободы с бывшей сожительницей Ларой. Та обиделась на него, так как он притворился будто не узнал её и попытался убежать, но, увы, милый цветастый трамвайчик полный детворы преградил ему дорогу. Бросаться под колёса настроения не было. Лара начала разговор нетривиально: — Мой Куртик удовлетворяет меня часами! Настроение появилось. Увы, трамвай уже проехал. Да и к чему пугать бедных детишек в зелёных галстучках лесничат? Распластавшаяся на рельсах фигура тощего похожего на спивающегося баклана мужчины вряд ли сделала бы их день лучше. Шпили, башни, стены всё смеялось в этом городе над ним. — Напольными или настенными? — Адамкус решил как и при расставании быть максимально мерзким. «Когда Любовь ушла, нужно чтобы осталась хотя бы Надежда!» — так говаривал пан Дзинтарс, посещавший бордель с одноимёнными жрицами любви. Почему-то те что брали Рутенские псевдонимы стоили дороже. В Гешпании та же схема, только с Руанскими. Старые похотливые идиоты любят экзотику. Закрытые из-за войн границы заставляли включится местным мастерам-полиглотам, которые за пять вестмарок научат местную проститутку паре слов и вот она уже как будто из другой страны. Фальшивая любовь с фальшивой иностранкой. Фальшивая. Как и сама жизнь… Увы, Лара не дала закончить внутреннее исследование на тему, обозвала козлом и чудаком на букву «м», в общем всё то же самое что и при последней встрече, но теперь с жалостливой концовкой: — Я же с добрыми словами к тебе! Бедненький — отощал, одичал, хочешь познакомлю тебя с Мирой? Добрые слова? Да? К чёрту! Валдис поднял глаза с серой кофточки, уже не его женщины, на высокие шпили древних башен с часами и бешеными флюгерами. Они были похожи на зубья вилки, на которые нанизана большая рыбина свинцовой тучи. Отличная закуска. Промозглый жестокий ветер с моря заставил мечтать о салаке с пивом и тёплом пледе на коленях. Миры в этом списке не было. Страшных подруг бывшей пассии Адамкус знал наизусть. — Прости, но у меня нет часов. У меня только будильник и тот — только трезвонит без остановки! Бывай Мамочка, удачи с борделем на выезде и Куртиком-сутенёром! Вслед неслись оскорбления, проклятья и почему-то слезливые напоминания как им было хорошо вместе. «Было» тут ключевое слово. Значит после расставания не всё так хорошо пошло у красавицы. Адамкус любил забавных поморских стеклянных чертей, могучих быков в сельских загонах и вольных могучих бизонов, которых осталось всего пару десятков на весь Нордвестский альянс, но самому быть обладателем рогов не понравилось. Вызвать иностранца на дуэль не позволила политическая солидарность с пылающей Помиранией — родиной разлучника-эмигранта. Добрые слова? Что это вообще такое? К обеду ответ был найден, но добрые слова — нет. Пан Дзинтарс бродил по редакции в похожем настроении. Его душили алиментами. Янис и Паулюс сочувствовали всей редакцией. Валдис радовался что у них с Ларой не дошло до планирования общего будущего в таком направлении. Глядя на себя в зеркало Адамкус почему то отчётливо понимал что у таких как он не родятся красивые дети, а для страшных, как известно, добрых слов у людей тоже не припасено. Да и смысл рождать нового человека в такой жестокий пасмурный мир, где одни проститутки и дешёвый портвейн? Не-е-ет! К чёрту! Валдис, что называется — впустил солнце. Ещё стакан портвейна зашёл на ура. Материал про родную армию получался хуже чем погода за окном. Дождём грозились пролиться всякие замечания, а общая политическая ситуация как бы намекала что буря близко. «Но даже за ней ведь есть солнце!» — решил Валдис и с усердием стал вглядываться в растрёпанный журнал одной пароходной компании. Вот она сладкая заграничная жизнь за тридевять земель. Колонии и страны третьего мира. Солнце, пальмы, лазурные берега, чистый белый песок. Городки на берегу моря пахнущие пряностями и сахаром. Порты благоухающие рыбой, ромом, ромом и дешёвыми проститутками… Добрые слова значит? — Гутен Таг, маен фроент Вальдемар! — картаво выкрикнул возникший на пороге словно призрак Майкл Сирге. Только впущенное в комнату солнце скрылось за тучами суровой реальности. Потный стакан из-под портвейна спрятался под шалашом журнала. Вот кого видеть не хотелось больше Лары с её добрыми словами и часами так это его. Мик был хорошим приятелем, если хочется выпить или пустится во все тяжкие, но это тогда, пять лет назад. Сейчас выпускник сельской школы, родившийся в глухом местечке невдалеке от родины Адамкуса, был записан всей редакцией и городской интеллигентной журналистской компанией в разряд редкостных сволочей. У Мика в отличии от всех — получилось. Война Первого Рейха с Гешпанцами захлебнулась в кровище и Сирге был одним из тех скотов, которые очень ловко успели на этом нажиться, снимая с кровавой пены голыми руками железистые крохи и выковывая из них своё счастье; махинации, фонды, акции военных компаний, из князи в грязи, из Талигского гетто, в Кёнингнордские апартаменты. Не зависть, но брезгливость. Мик напрочь забыл родной язык, перепечатал во всех визитках свои инициалы на Микаэль Зорге и был таков. Провожая последний раз, его просили не возвращаться, плевали в спину и слали проклятья, надеялись что он сдохнет обожравшись шнапсом с кокаином, но вот он здесь — бесстыже смотрит мелкими красивыми глазками на всё таком же обаятельном лице горностая. — Терре парастро-о-онас! — нарочито долго протянул Валдис и, не желая снисходить на бадягу, которую Мика считал неплохим немечским, продолжил на родном тихом тягучем провинциальном мааршинском наречии. Пошёл в атаку первым, решил не тратить время на расшаркивания и прочее, чтобы потом не выслушивать лекцию про то как хорошо в Помирании и предместьях жемчужины северного моря в сравнении с: — Какими судьбами в нашей дыре, ваше величество? — По делу, чего это ты? Так и не бросил мешать портвейн с креплёным? — шутливо насторожился Сирге-Зорге и уже было приготовился пуститься в пространные рассуждения о том как всё прекрасно и точно на Немечине, где даже алкоголизм с нотками аристократизма, но и тут Валдис остановил его мрачным итогом утренней встречи: — Да так, добрые слова припасённые вынул из мотни на стол! Дела это хорошо! Это просто охрененно! Но какого чёрта, херр Зорге? Вы же писали что больше не подаёте по средам и не гостите по деревням? Мик деланно обиделся. Сжал тонкие губы и сдвинул бровки домиком. Поставил на стол бутылку хорошего заграничного коньяка и коробку сигар для главреда. Адамкус оттаял после второй рюмки. Нет, это был не портвейн! Что там было про добрые слова? — Зря ты так, Вальдемар, я может приехал на родину прикоснуться к корням, припасть к груди вскормившей матери и всплакнуть о юных годах… — насмешливо проронил Сирге и тут же показательно растоптал собственную построенную трогательную концепцию: — Хренушки! По делу! Есть верная тема по нагреву аборигенов, вот я на недельку и вернулся в родные пенаты, (слово пенаты он произнёс с таким пренебрежением что из Валдиса чуть не полез обратно коньяк), у меня пара деловых встреч, да и только! Может зажжём как в старые добрые? Мать Сирге скончалась после отъезда сына, сгорела за три дня как спичка. На похороны благодарный за воспитание Зорге не приехал. Семья зареклась писать ему письма. Те что присылал он — сжигали. Знали что там всё про успех, всё Данке Готт и очень Гут. А аборигенами Мик называл сельских соотечественников, малые народы населяющие альянс и вообще всех кто по его мнению не подпадал под образ «цивилизованного» человека. Слово цивилизованный в этой концепции было сопряжено с успехом. Валдис скривился. Он не был успешным от слова совсем. Красивая картинка из журнала пароходства. Побелевший метис вернулся в родные пампасы и зашёл проведать всё ещё дикого чёрного собрата. От перспективы сафари в такой компании тянуло блевать. Вспомнились рогатые черти, быки, буйволы и волосатая рыжая спина иностранца Курта, нависшего над горячей потной белёсой Ларой. Добрые слова вновь кончились. Судя по наигранной наглости и чемодану с подношениями в когтях Сирге, Адамкус был в его списке не первый, но и не последний. «Пусть с Суйком Каарсе зажигает, я пас!» — решил Валдис и неумело но удачно соврал: — Не могу, завязал с похождениями на любовном фронте… — Триппер или сифилис? — оживился Зорге фальшиво сочувственным тоном. Он давно вылечился, спасибо марганцу, но после этого стал воспринимать эту тему с азартным интересом картёжника или игрока в кости. Захотелось врезать, но дорогой коньяк и сигары заставили распустить чёрные кулаки на метёлки из пальцев и, вернув их в кандалы приличий, ответить заплетающимся ползущим вниз по спине фиолетовым языком: — Нет. Женщина! Я поклялся что буду хорошим… Эта новость вызвала у Сирге-Зорге присвист уважения. Счастливый верный брак он относил к цивилизованной черте и явно был рад что его чёрный собрат нашёл невесту. Сам был верен своей единственной прекрасной жене-немчке, которой изменял только в командировках, из которых возвращался обколотый пенициллином. Начал было поздравлять, но, поняв что больше не вытянет из знакомого ни слова, начал прощаться, увы, на время: — Ну хорошо, если что я в гостинице «Лисий остров» остановился, захочешь выпить, звони-пиши и просто приходи, до следующей среды я в пенатах! Удачи в личной жизни и успехов на журналистском фронте, я может сам ещё зайду! Валдис неумело харкнул в закрывшуюся за призраком неприятного прошлого дверь. Потом сам же пошёл оттирать. Занёс сигары главному. Пан Дзинтарс был доволен, но узнав от кого подарок, коротко констатировал: «Лижется, лярва, данке Готт? Ага! Нет уж, я атеист!» Была в этом коротком диагнозе горькая правда. По настоящему успешные люди забывают дороги в подвалы, где обитают их старые нищие приятели. У успешных вообще избирательная память. Сирге-Зорге же не забыл. Значит всё не так хорошо и в Конунгнорде всё не так радушно и сколько бы он не смазывал лицо пудрой в спину всё равно несётся обидное — «Метис-черномазый!» Вернее конечно не это. Отношение помиранских Гансов в поморским Янисам было проще чем у северных Иванов. Последние хотя бы снисходили до презрительного «чух-чухня!» Гансы предпочитали молчать и с превосходством скалить белые зубы на лесных болотный существ едва ли достойных высокого звания — человек. Печать империи. Печать зверя. Третья рюмка коньяка дала вновь размечтаться о тёплой погоде и море, но неприятный оставшийся после Мика запах сытой успешной цивилизованной жизни и одеколона заставили уйти из родного подвала на ветреные улочки красивой пряничной столицы. И чем она хуже какого-то красно-кирпичного Конунгнорда? Те же шпили, те же башни, те же крепости и замки древних поморских князей. Да другой размах, и всепоглощаяющая тишина и покой, но разве это плохо? Нет. Валдису было никогда не понять Мика и ему подобных которые меняли родные стены на чужие, лишь бы доказать себе или кому-то ещё, что они стоят чуть больше чем тот ценник что при рождении поставила судьба. Путешественник, мигрант и эмигрант три разных понятия и не на одно тощего Адамкуса не тянуло даже подшофе. На углу Саатус танав и Ойне танав, то есть на пересечении улиц судьбы и удачи стоял нищий и отборно бранился. С оттягом, присвистом и чувством. Судя по связкам он не был юродивым, а уж тем более пьяным. Это была матерная ода. То ли городу, то ли погоде, то ли целой жизни в которой такой низкорослый заросший дедок должен стоять на Таллигских улицах и просить милостыню. Все слова Валдис отлично знал, но не все использовал устно так как оставил ещё какие-то остатки воспитанности. Если бы рядом с грязным оборванцем были дети его бы упекли в околоток и приговорили к повешанию за обвисший салачий хвостик. Но детей не было, как не было стражей, или хоть кого-то. Хотя… Вне поля зрения во время подхода Валдиса оказалась коренастая абсолютно квадратная угловатая особа в пальто и какой-то шляпке с национальным узором. Остановившись невдалеке от нищего и, увидев её, Адамкус обомлел. Она всё записывала! И более того — подкидывала старику в копилку у босых грязных ног монеты! Слушала и не краснела. Заносила как упорная школьница! Сюрреализм картинки заставил приложится к фляге. «А здесь всё без фальши! Вот это добрые слова!» — подумал журналист и хотел было уже идти мимо, но вдруг вмешался: — Отец, ты чего? Не морза перза, а мо-орсе-е пе-ерсе-е! Чего частишь? Тебе так не заплатят! Нищий, замолкнув, враждебно глянул на Адамкуса как на конкурента и знатока брани, но увидев протянутую купюру в десять вестмарок закивал и поправился. Валдис решил шутки ради познакомится с богатой эксцентричной особой и понаблюдать когда закончится этот водопад скобрезностей. Поток всё ещё был мощным, но очень скоро кончился. Старик устал, а квадратная особа теперь сосредоточила всё внимание не на своём бывшем грязном музе, а на сером подоспевшем мужчине, похожем на пьяную гнилую рыбку выброшенную на берег жестоким безразличным морем. — Вы знать ругательства? — с страшным остинемечским акцентом спросила она, рассчитываясь с нищим по номиналу сент за слово. Пятнадцать вестмарок! Недурно! Валдис предложил для удобства перейти на рутенский. Он понял откуда этот национальный узор! Татария, река богатырша Вольга, племена Мари и Чари, Восточная Немечина, чертовски далеко от имперских корней, но дьявольски богато и сыто в чреве кита другой империи. Колония похлеще заморских. Эльдорадо леса, рыбы и бобриной струи. Хотя и в кругу ордищ Иванов и Булатов. Что она забыла в далёком северо-западном Таллиге? Зачем ей вся эта брань и отчего в ней, ухоженной и успешной-цивилизованной, нет того нахальства и мерзости как в Мике? Почему она стоит перед ним такая воздушная и настоящая? Адамкус понял что если не ответит на эти вопросы то к вечеру уйдёт в запой на неделю. — Хорошо-хорошо, а я не думала что тут его всё ещё знают… — улыбнулась особа и назвалась: — Марта Фогель, филолог-этнограф! — Знают, любят, помнят, на нём в основном и ругаются, — отшутился Валдис и, памятуя утренний разговор и вторжение Сирге-Зорге, соврал: — А я Вальдемар Адамкопф! — Правда? — она не поверила и тут он почувствовал что потихоньку пьянеет от этого разговора, хотя куда уж больше? Ну конечно! Угловатая, неказистая, но сколько в ней было доброжелательности и простоты. Не туристка тыкающая пальцем в дыры и придорожные канавы и, не приезжая с открытой хлеборезкой, даже не возвращенка с пренебрежительным прикусом. Нет! Учёная! Фи-ло-лог-эт-но-граф! Просто песня! Словно леденец катающийся по зубам. Ему захотелось купить ей цветы или сводить в парк показать памятник королю Лембету Винтуковусу. На этот раз он решил быть честным: — Нет. Я Валдис Адамкус, журналист! — Значит почти родственники по призванию! Выговор у вас восточный, вы с Маяйиги? — улыбнулась она и так блеснула знаниями что мужчина чуть не ослеп. Он привык думать что все приезжие знают о болотистых поморских краях чуть больше чем ничего, анекдот и пол частушки-матерки, а тут и правильно названная вотчинка и детективные способности и… и интерес! Ни капли фальши — шагаем дальше! Добрые слова! Нужны были добрые слова! — Почти, я с Коррейиги, есть там маленькое местечко Таммикийоа, там я вырос… — И там же нахватались! — пошутила она, теперь её угловатость казалась ему милой, квадратность частью геометрической гармонии, а несколько фригидные мужские черты даже привлекательными. «Ах эти голубые глаза, а этот носик топориком, а этот слегка неказистый маленький рот!» — в душе проснулся поэт, а не журналист военной рубрики. Или он ещё не полностью протрезвел? К чёрту! — Моржиная задница не самое страшное ругательство… — деланно смутился Валдис и скоро подставил свой пыльный залатанный локоть: — Позвольте сопроводить вас до парка, где мы могли бы потолковать о вашей филологическо-этнографической миссии! Экспедиции за заграничной зарницей брани! — Как вы догадались? — она обхватила его руку с такой прытью, будто только того и ожидала, а ещё не отпустит пока не наговорятся. Не хищница, но любознательная тигрица с берегов Вольги. Адамкус почувствовал что его вот-вот понесёт и что добрых слов в нём чуть больше чем неудовлетворённости. По направлению к моржиному филею отправились и Лара, и Мик, и плохое настроение. «Ром? Проститутки? Данке Готт? Добрые слова! Какая ирония!» — смеялся про себя Валдис, а вслух толково вещал: — Тут и дедукции не надо, вы назвали род деятельности, а увиденная мною картина пускай и попахивает модерном, но в вполне понятном формате! Вы же пишите какую-то монографию на тему северной брани? Или рискну предположить даже полноценный анамнез связи между международной бранью северных племён сквернословов-побратимов рутов-сумов-латов-литов и жемааров? Она засияла. Она обхватила его руку ещё крепче. Она вытащила из своей аккуратной сумочки пачку блокнотов и, начав таять прямо на его рукаве, с жаром протараторила: — Да вы просто детектив! Прямо Херлок Шолмс! Вы абсолютно правы, только моя тема звучит слегка иначе — «Поморские корни рутеской брани, именуемой матерщина»! — Эвано-как, — скакнул бровями Валдис и растворился в её рассказе о себе. — Понимаете, там где я живу, в Коструме (кость Рума, в честь их имперской династии), на брегах Вольги есть разные мнения на этот счёт, а в последние годы даже появилось и распространилось учение про то что все ругательства принесла татарва, а сам по себе язык славитских народов севера и востока чист и невинен! — на этом моменте рассказа Адамкус чуть не гоготнул, но удержался, он слышал подобные же перлы про родной мааршинский, в который подлые Иваны принесли похабную брань, а сами племена Нордвеста никогда страшнее «беличий помёт» и «тестикулы дятла» ругательств и не знали. «Все люди братья, что на Родине, что заграницей, везде всё одно и тоже! Настоящее!» — решил Валдис, а Марта увлечённо продолжила: — А поскольку наша фолькхальская община там сильно подвержена народному влиянию я и решила расставить все точки над «и», потому что это шовинизм и недооценка нашего влияния! Рутения огромна, а её язык богат, нельзя отдавать ни кусочка каким-то узкоглазым варварам-кочевникам! Поэтому я и здесь, чтобы составить подробнейший словарь поморской брани и проведя сравнительный анализ доказать откуда растут ноги! Иначе несправедливость и отсутствие исторической и национальной правды! — Браво! Целую вашу трудолюбивую ручку! — искренне восхитился Валдис. Он всё ещё был пьян и его всё ещё несло. Пока внутри, но если честно ему весь разговор по дороге через тротуары Таллига в сторону парка с его фонтанами и острыми кронами, казалось что они летят! Летят над огромной широкой Вольгой, над степями, полями, непролазными лесами, волками, барсуками, медведями, над шпилями татарских мечетей, где гордые магаметане приватизируют всю нецунзурщину Великого Рутенского наречия, а где-то в двух кварталах немечская община реформаторов усиленно борется за свою долю в этой общей лепте и верховодит ими эта воздушная облачная красавица. «Ведь как известно — без брани, Рутения бы и не построилась!» — про себя натурально ржал Адамкус, не питавший к Ивании тёплых чувств, но однако признающий её вклад в его жизнь. До портвейна он похмелялся водкой. …Они гуляли по тёплый уютным аллеям парка. С веточек елей и клёнов смотрели потешные белочки. Казалось под каждым кустом по зайчику и бурундучку, истинные вестники похмелья! Валдис купил батон хлеба и они кормили уток обсуждая языковые нормы и реформы последних лет. Адамкус утверждал что онеметчить поморье невозможно, потому то чего не сделал Ханс с Иваном того и Гансу не суждено, но Фогель спорила. Утверждала что брань потомков кошмаривших Руну и Империю Лесян пробьёт любые границы. Вскользь коснулись Верлинцев, Марта посетовала что всегда мечтала носить брюки и быть наездницей. Валдис, сделав пару несложных фантастических вычислений, быстро повёл новую знакомую в ресторанчик напротив. Потом по всему городу и вновь — разговоры, разговоры, разговоры. Пара питейных заведений и вот кажется он уже знает её всю жизнь и понимает как свою любимую соседку, у которой всегда берёт в долг соль и не только. Проблема была одна — у Валдиса не было такой соседки, а вместо него был вредный старик Пуркас, выносивший мусор прямо на лестничную площадку и мочившийся на коврик. Его застенный кашель должен был стать финалом этой прогулки, поэтому Адамкус как мог откладывал его. Сколько он сказал добрых слов! Сколько умных мыслей! И ни разу пошлости, скорбрезности или мерзости. Он показал ей весь город, от площади Свободы, до филармонии и Таллигского порта. Он рассказал ей историю его маленького, но очень гордого народа, который все постоянно захватывали и всегда потом же огребали от выходивших прямо из болот богатырских ратей верхом на лосях и человекообразных белках, да горностаях. Она счастливая не отлипала от его руки, но всё чего-то ждала и это что-то сопреглось с кашлем старого Пуркаса. Они купили выпить и консерв, после Валдис три часа надиктовывал Марте новые слова. Дождалась! Конечно она не могла просить его о материале для её работы посередь столицы Нордвеста, среди стражей и миражей! Попытка обсудить слово якобы производное от «хвоя» Адамкус пресёк. Рядом были дети в зелёных галстучках лесничат, бельчатки, зайчишки, бурундучки и прочая несовершеннолетняя живность. Но вот в родной квартире. В этих серых четырёх стенах холостятской выметенной берлоги в приятной компании… Он и не знал что может так сквернословить и при этом объяснять этимологию! Ну чисто профессор Таллигской филологии — поморской философии! Хотя не это волновало его… Вот она сидит перед ним, уже не в пальто, а в кремовом пиджаке и юбке, уже не квадратная, а скорее остро треугольная. Сидит и всё записывает, как прилежная ученица. Сидит и… Она так быстро согласилась!!! Лара и другие северянки не шли до адреса даже после свидания пятнадцатого. До них долго доходило. Приходилось искать общий знаменатель где попало. А здесь — дух свободы, дух востока, дух могучей Вольги, тигров и кочевников! Наездница! Почему-то в пьяном угаре своего матерного водопада Валдис видел её верхом на тигре, хотя отлично понимал что сам тянет едва на замученного алкоголизмом кота-учёного, пропившего цепь, дуб, русалку и вообще всё Черноморье. Потом кот перебрался в поморье и завязал с учёностями, перешёл на военную аналитику-а-налейте-ка, но кто запретит мечтать? Добрые слова вылились в добрые дела! Это была пьяная мимолётная любовь в северной столице маленького провинциального государства, так почему нет? Среда день предательств? Судя по встрече с Ларой и Миком — да! Но может же небо снизойти до милости к своим спивающимся наземным чадам? — Харе бранится, тешьтесь ужо милята грёбанные! — закашлялся за стеной старый Пуркас, который по традиции подслушивая через гранённый стакан, явно уже порядком устал от такой затянувшейся бранной прелюдии. Если бы в стене было окно, Адамкус бы открыл его и поцеловал доселе ненавистного соседа в макушку. Потому что эта его фраза стала как будто сигналом к действию. Марта глянула на Валдиса глазами с поволокой от алкоголя и отложила исписанный блокнот. Пустая бутылка из-под хорошего вина упала со стола и, прокатившись по полу, ударилась горлышком о ножку кровати…