О фальшивой дружбе и настоящей любви

Мик приполз в пятницу. Жалкий, но не сломленный. Валдис как раз дописывал пятнадцатую заметку о могуществе Нордвестских Каравирсов и том, как при случае чего, агрессия с любой из четырёх сторон света захлебнётся кровью даже не предместье Таллига, а на хуторах и весях великого альянса объединившего под собой множество малых народов поморья. Все враги сгорят в аду войны, битвы северной долине Мегиддо! Была шальная анекдотичная мысль рубанут про то что Нордвест сам кого хочешь может захватить, но как раз в этот момент заявился Сирге-Зорге. Роли поменялись. Теперь успехом и цивилизованностью пахло не от Мика. Валдис на радостях после вчерашнего сходил в баню на отложенные чернодневные деньги. Выпил ведро воды вместо бутылки портвейна, чтобы опохмелится и вообще просто сиял от радости. Добрые слова. Он нашёл их. И все они дружными стайками перелетели в тетради фройляйн Фогель. Сам Адамкус давно не ощущал такого вдохновения и сил, у него словно отрасли крылья! Он чувствовал себя парящей над чёрными волнами живой рыбой, которой нет дела ни до бури, ни до пучины под ней, только полёт и только вперёд! Что же Мик… Сирге выглядел откровенно жалко. Да пах одеколоном ещё сильнее и всё ещё имел шикарный вид в одежде, но… Но что такое запах и одежда, когда есть лицо побитого горностая. Мик замазал пудрой несколько синяков, но не смог их скрыть. Валдису уже рассказали про «возвращение блудного сына» — ресторатор брат Габи не оценил родственных чувств вернувшегося. Поэтому теперь Зорге был печален, но всё так же навязчив и бестактен. — Вот скажи Вальдемар, какой смысл прозябать в этой дыре? Что в ней хорошего? — спрашивал он, предусмотрительно выставляя на стол ещё одну бутылку коньяка, чтобы его самого не выставили за порог. «Родина…» — подумал Адамкус и быстро спрятал бутыль в стол, как бы принимая подношение и ответил: — Иногда и в моржиную задницу спускаются ангелы… — Ну да… повезло тебе; заходил к Васке, она говорила тебя вчера видели в хорошей компании, — поморщился Мик и, собрав пальцы в замок, вернулся к своему плачу: — Ну вот скажи — разве тебе никогда не хотелось сменить эти серые стены? Посмотреть мир? — Для этого у меня есть журнал пароходства и кулак, ваше величество! — гыкнул Валдис; упоминание Сирге подруги дней его суровых насмешило, Васке осталась всё той же, «Красный соловей» из варьере, танцовщица, проститутка. Кто ещё мог принять и приласкать Зорге? Интересно ей он тоже ставил бутылку коньяка, или хватало улыбки и хамского нытья? Видя что пришелец из прошлого вот-вот разрыдается пьяными слезами, Адамкус добавил: — Конечно хотелось, но нет средств. Я и тут-то нужен постольку-поскольку, единственный среди братии пера кто отличает винтовку Мозина от карабина Мангихера, а кому я нужен за границей? Вот! А накой мне туда где я никому не нужен? — Средства будут, брат, — снизошёл до сантиментов похмельный Зорге. Вчера его видели во всех кабаках города. Он пытался найти старых друзей. Но не находил. За столиками и стойками сидели незнакомые чернолицые мужчины, у которых в отличии от журналиста было меньше воспитания и ещё огромное желание почесать кулаки не обременённые оковами цивилизованности и общих воспоминаний. Сирге приполз к школьному другу на животе. Приполз с предложением: — Разведу аборигенов — эту Киришскую автономию, и поехали со мной в Помиранию! Ты же грамотный и толковый, будешь помогать с письмами и документами. Состряпаем дуэт — Зорге Адамкопф и Сатана! Давай, Вальдемар, посмотришь мир хоть, а то жалко глядеть на то как такой хороший человек прозябает… «Как же ему одиноко…» — в Валдисе было проснулась жалость, но она задохнулась, удавилась в толпе из фальши и лжи которую нёс Мик. Какой толковый? Какой грамотный? Если бы Сирге сказал двусмысленное, но понятное — «Ты мне нужен, поехали!» — это и то бы выглядело лучше. Каждому человеку нужен друг, Адамкусу с его фамилией было особенно очевидно. А так попытка сделать хорошую мину при плохой игре. Остаться сверху, на коне, мол это мне тебя жалко. Ну нет уж! Адамкус вчера конечно побывал в роли коня, но и примерял остальные роли: кота-учёного с цепями, боевого тигра и пьяной рыбы-летяги. Там не было никакой фальши и жалости. Только бутылка вина, ножка кровати и кашель старого Пуркаса… Она ждала его на площади Свободы. Он трезвый и чистый, в воскресном костюме спешил украсить этот выходной день всеми красками, какие есть у военного журналиста. Последние дни он чертовски много работал и писал, брался за любое письмо, лишь бы выгрызть ещё с десяток вестмарок, на этот взбалмошный осенний роман. Да, в пятницу у него не хватило жестокости послать Зорге, он сказал что подумает, но в тот же день и в последующую субботу понял что тут и думать нечего. Какая заграница когда родной город таит столько чудесных настоящих мест где можно уединится и насладится тихим течением времени? А сколько оказалось хороших друзей с которыми можно перетереть косточки врагам? А сколько милых женщин в редакциях, которые принимая рукопись, краснея, дивились его бодрости и трезвости, пряча шоколадные помадки в ящички столов? Может ещё вспоминали стремительные служебные романы с ним, ну вспоминали же?! Как было бросить этот родной парадиз? С ней время протекало незаметно. Настоящая как сама жизнь. Да не идеал, но кому на хрен сдался идеал в Таллиге, где одни тянут дрезину до морковкиного заговенья, а другие отдаются после кружки пива? Нет. Марта была лучиком солнца и той самой «заграницей» которую Валдис с удовольствием исследовал даже при закрытых границах и безвизовом режиме. Вот угловатые горные хребты Арпат и Альф, вот Верлинская равнина, вот Халлийская, вот нагорья, погорья, горы, реки, озёра, леса, болота. Вся природа в одном прекрасном человеке. Она столько рассказывала, столько мыслей, столько идей. Он шагал рядом и слушал, любуясь серым портом набитым иностранными кораблями. Раньше эта картина вызывала омерзение, последствие оккупации сознания и неприязни к инородцам, теперь она украшалась Фогель. Марта читала названия кораблей и гадала за что Нордлиты нарекли свой танкер «Форельная похлёбка», Валдис гадал вместе с ней и чувствовал себя молодым и счастливым. Настоящим. Живым. Таллиг заново становился родным и совсем не хотелось пить. Воскресенье и площадь Свободы. Никакой Лары и всё тот же трамвайчик с детворой ехавшей по своим детским делам. Как Адамкус удивился когда Фогель потянула его в Собор. Набожность и этнография? Набожность и их маленькая тайна вечерней среды? Таки Данке Готт? Нет. Любознательность и исследовательский интерес! Собор Воскресения был гордостью Таллига. Его начали строить при Нордах, перестраивали при Халлийцах и достроили при Рутенцах. Он не был косым уродом трёх отцов. Наоборот — гений архитектуры, красный, румяный, выделяющийся, треугольный, острый, взлетающий из серой мостовой высокими шпилями, башнями и колокольнями. Колоссальный свод, витражи, колонны, статуи. Глядя на такую махину хотелось верить в Бога, но Валдис относился к идее веры скептически, хотя в последние пару дней вновь вспомнил о религиозной юности и уроках закона Божьего… Не прелюбодействуй? Ага. Попробуй тут, когда рядом такой ангел… — Такого даже в Конунгнорде нет! — выдохнула Марта, просто любуясь огромным древним органом, который своим молчанием порождал куда больше музыки если бы на нём сейчас играли. Валдис ухватился за эту мысленную композицию, она при всей минорности заставляла задуматься. Фогель ведь это искренне? Да! Мик бы сказал — «Такой же как в Конунгнорде, но хуже!», а она… — О Йезус! Разве он хоть раз сказал кому плохое слово? Нет! Только добрые слова! — сипел с кафедры пресвитер, забившие ближайшие к алтарю лавки городские почтенные старушки с интересом слушали эту проповедь о вреде сквернословия и проклятий, чихая от нюхательного табака, который запивали наливками. Валдис с Мартой, слегка краснея остановились невдалеке между колоннами. Неф был заполнен только наполовину. Адамкус давно привык к ощущению что перед бурей приличные люди покидают большие корабли на своих маленьких шлюпках, это было алогично, но вообще само существование его крошечной Родины — этого альянса десяти народов, сорока племён и одной маленькой автономии было алогичным бредом, так что почему нет? «Зато когда они поймут что на шлюпке не спастись они вернутся на корабль…» — эта мысль показалась смешной и фальшивой, как будто её сказал пресвитер, а не сам Валдис. Нет, надо было спешить наружу… — А ведь реформация могла добраться и до этих мест… — задумчиво проронила Марта, когда они выходили из Собора. Оставаться до конца мессы не решились. Проповедь была воспринята не как пророчество, но как неловкое совпадение. Какая это была приятная неловкость. Так хотелось от неё вместе куда-нибудь убежать! В поля, в леса, зарыться в какую-нибудь глубокую барсучью, нору куда не проникает свет и укрывшись одним одеялом продолжать шептать добрые слова несмотря ни на что… — Не добралась, Нордланд под папой, Рейх тоже, мы на краю материка, что нам до славитских ересей и ересиархов? — усмехнулся Валдис и прикусил язык. Пресвитер в лице совести проснулся в его голове и теперь диктовал абсолютный не свойственный ему трезвый бред. И откуда такое берётся? Ещё в среду поток был очевиден — ром, проститутки, сволочи, а сейчас? Откуда в его потоке настоящего такое? Эхо войны? Эхо довольной хари Мика, годы назад когда он в баре хвастался первым миллионом вестмарок? Слава небу что их это война миновала. Пока что… Они бежали вприпрыжку от всех и всего. Неловкость была общей, страх индивидуальным. Адамкус внезапно стало страшно от своей трезвости. Унылый прогорклый мозг наполнился соками, набух, стал упругим и теперь чеканил мысль как добрую монету добрых слов. Золотая антилопа из сказки. Когда сказать — «Хватит», чтобы поток монет иссяк? Или может не надо ничего говорить? Пусть он захлебнётся в золоте, как Зорге! Мозг чеканил беспощадно, да ещё с такой скоростью что любо дорого смотреть. Пальцы сжимали руку Фогель и не хотели отпускать. Страшно было расставаться. Страшно представить что завтра или послезавтра её уже не будет. Этого светлого человека с аккуратными ушами для добрых слов. Любовь. Кто бы мог подумать что он вспомнит это слово под сводом собора, что речь фальшивого священника разбудит — воскресит это осознание. — Ты надолго в Таллиге? — спросил её Валдис, когда они устроились в одной кафешке чтобы попробовать знаменитое Сааремское мороженое. Марта печально улыбнулась и заказала вина. Мелькнувшая за одним из столиков внезапная Лара, всё в той же серой кофте, с озлобленным лицом разбудило внутри яростное желание напиться. «Хватит…» Ну вот что им было делать? Добрые слова? Добрые слова! …В номере «Лисьего острова» было лучше чем в его холостяцкой берлоге. Цветные обои, белые простыни, тёплые одеяла, мягкие подушки, красивые закрытые шторы, добротная мебель и электрическое освещение. Они убежали от всего. Адамкусу хотелось верить что там за стеной с гранёным стаканом подслушивает Сирге-Зорге и рыдает в кулак. Злорадство? Злоба? Наверное. Рай не может быть вечным, как и трезвость. Он создал его лишь для того чтобы выгнать оттуда человека. Выпитая бутылка вновь каталась где-то под ложем, пересчитывая ножки. Марта в одной сорочке деятельно перебирала свои тетради, которых у неё был полный чемодан. А Валдис лежал на кровати, раскинув тощие руки и ноги, совсем голый снаружи и абсолютно голый внутри, пьяный и беззащитный перед небом, перед роком. Он тихонько ёрзал, словно пытаясь своим телом отпечатать на простынях ангела. Пусть крылатый останется в этом номере и охраняет его любовь в обратной дороге до далёкой Ивании и Татарии, где снег и град, луковки церквей и минареты, Иваны и Булаты… — Перке уннитос! — выругался Валдис, почувствовав подступающий к горлу комок. Марта вздрогнула и как показалось — шевельнула ушами, словно тигрица. Добрые слова не требующие объяснения. Вся её угловатая фигура резко развернулась, она в мгновение ока нашла нужную тетрадь с нужным добрым словом. — Кириш? — Фогель склонилась над Адамкусом и безжалостно поцеловала его. Долго, со вкусом и расстановкой, внимательно и точно, как тогда записывала ругательства. Она вложила в его руки тетрадь с нецензурной лексикой Киришской автономии и навалилась всем телом. Целый мир. Звёздное небо. Злоба удавилась вместе с унынием. Короткое пьяное счастье. Настоящее. Настоящее как сама жизнь, как любовь между военным журналистом и исследовательницей-этногрофом из заграницы, в номере лучшей гостиницы столицы маленького провинциального государства. Тень Рая в краю без солнца. Мик пришёл в понедельник совсем плохой. Его мучила жажда. Он хотел живой воды ответов на его мёртвые вопросы. Живой воды общения. Но никто не собирался отвечать и общаться. Было ли Валдису стыдно за то что он единственный в городе не прогоняет за порог эту опустившуюся мразь? Не было. Сам таким был. В журналисткой среде Адамкус имел славу слабого не брезгливого человека. Человека слабого к алкоголю, женщинам, азартным играм и милосердию. Только такой как он мог многие годы писать что армия Нордвеста красива и сильна, а Каравирсы трезвы и готовы к отражению вторжения от любой из трёх окружающих их страну могучих недружелюбных империй. Только он мог вполне серьёзно воспринимать слова министра обороны, этой чудесной женщины, что их альянс от этих империй спасёт четвёртая — Верлинская, которая конечно не попросит ничего взамен… В общем если Адамкус и чувствовал себя безвольным болваном неспособным на поступок, то хотя бы болваном аж с тремя бутылками дорогого коньяка и возможностью на том самом суде хотя бы закатить истерику перед Ним. «Странник не равно праведник, а вот странноприимец!» — бодрился Валдис понимая что даже перевыполнил план по порядочности в этом месяце. А значит в следующем можно будет оторваться по полной — обматерить Лару на площади, если снова встретятся; нагадить под дверь старому Пуркасу, или ещё что похуже, лишь бы избавится от ощущения грядущего нового беспробудного пьянства и одиночества… — Эта дыра погибнет! Все вымрут и разъедутся! Никого не останется в этой сраной провинции! — хрипел Сирге-Зорге уже никого не стесняясь и дыша не одеколоном, но перегаром, отнюдь не от дорогого коньяка. Ах старый добрый мешаный портвейн! От Мика пахло грязной женщиной и его грязные слова как будто были отражением грязной ночки кончившейся драматично. «Значит и Васка бросила вас, ваше величество?» — думал Адамкус без злорадства, помалкивая до поры. Почему то в трезвую голову втемяшилась ещё одна мысль: — «А ей он тоже предлагал мотнуть за границу и жить счастливо, или только ему — Валдису?» Какая глупость! Конечно он предлагал это всем и каждому. Даже тем кто бил его ногами по тонким хрупким рёбрам скрытых под тонким сатином дорогого костюма… — Я ведь видел императора! Живого! Понимаешь, Вальдемар? — хватался за воздух и будто ища портрет самодержца Рейха Мик и в бреду продолжал: — Живого — небожителя! Того, одно слово которого — и всех этих гребеней не будет! Только одна большая воронка от бомбардировок Люфтхафтруппен! И не останется ни площади Свободы, ни Собора, ни Порта, ни этих дрянных кафешек с мороженым и вином! «Какая же ты сволочь…» — про себя с умилением думал Валдис, однако добавляя: — «Но сволочь своя… Ну не получилось возвращение блудного попугая, что поделать…» Жалость к бывшему другу не удивляла Адамкуса, недавно благодаря интенсивным скачкам он понял какое у него большое сердце и какие у него лёгкие лёгкие. А ещё он почему-то явственно ощутил что если бы ему так же щедрое небо отвалило лимон, а потом обожгло кислотой презрительного одиночества на чужбине, он бы и не до такого договорился… «Сам ведь недавно мечтал о дальних странах! Вот они — пришли к тебе в редакцию ножками и чуть не плачут, решай что-то!» Но слова и решения не подбирались, а Сирге-Зорге только распалялся в пьяном угаре: — Дикари! Аборигены! Быдло! Я им плоды цивилизации — а они меня в рожу и за порог! Кто они после этого? Все вымрут! Ещё десять лет и в этой нордвесткой Фиваиде останутся только белки, бурундуки и пьяные свиньи! — И старик Пуркас который гадит мне на коврик… — выдохнул наконец Валдис, которому захотелось какой-то конкретики в этих, как всегда выражался о пьяных словоизлияниях пан Дзинтарс — «мудовых рыданиях»… — Да! — обрадовался Сирге и ухватив Валдиса за руку слёзно спросил: — Ну вот и накой тебе оставаться здесь? Наблюдать за угасанием этого забытого богом места? Тут скоро будут только шалашики и подножный корм, а в Конунгнорде вон после войны точно метро построят! А ты знаешь что это такое? — Не знаю… — безнадёжно сморщил лоб Адамкус. Он устал за последние пару дней до невозможности. Устал не от труда или жизни, но от пустых разговоров ни о чём. Заграница, политика, история, что это такое в сравнении с добрыми словами и таким же добрым словом — Любовь? — Вот, Вальдемар! А это поезд под землёй ездит! Прямо под городом — ещё один город! С электричеством! Это не дрянные хилые трамваи и оплёванные электрички Таллиг-Лиима! Весь цивилизованный мир сейчас роет вниз, пока дикари пялятся в небо! Потому что под землёй все богатства мира — золото, руда, уголь, нефть, газ, а в небе никого нет! — взвился Мик, сверкая пьяными глазками горностая. Валдиса передёрнуло. «То есть даже не Данке Готт? Что они с тобой сделали мой хороший…» Глупо жалеть того кто хочет казаться выше тебя, Сирге-Зорге подтвердил это последним вопросом: — Вот зачем тебе всё это убогое, быдлячье, когда можно со мной познать великое? — спросив это, он наконец заткнулся и выжидающе заглянул Валдису в глаза. Тот не стал искать добрых слов, а просто ответил: — А незачем, но я тут нужен. Могилам. Себе. Не знаю что там в цивилизованном мире, но землю копают черви и свиньи, а я хочу смотреть в бессолнечное небо родненькой Мааршинской вотчины, пить дешёвый портвейн и думать о великом, потому что чтобы познать его я рылом не вышел. И умом… Это было так странно. Вроде как пьяным был Мик, а бред нёс Валдис. Он сам не знал почему и зачем сорвался на ненужный пафос. Захотелось. Просто понял что объяснять бывшему другу всю сложность положения с наслоениями из внезапной любви и вновь полюбленной родной столицы, клубка чувств и двух спиц мышления которые плели единых шарф холодной северной поморской идеи, жидкой как пива и сырой как салака, не представляется возможным. Не поймёт. А так хочется быть понятым. И принятым. «Прости друг, но тут мы не достигнем общего знаменателя…» — попытался воскресить в сознании образ былого Мика Валдис, но тут же забыл. — Ах вот ты как, Вальдемар… — хрипнул Сирге-Зорге и, сверкнув хищными пьяными зубами, просипел, гаденько хихикая: — Это всё из-за неё что ли? Думаешь она вернётся ради такого как ты? Зачем врать-то было про брак? Она приезжая! Вы из разных мифов, друг! А вот это уже было больно. Валдис отлично знал что не только у него широкая агентурная сеть в маленьком городке, где все о всех всё знают, но то что Мик так быстро всё узнал и понял было адски неприятно. Потому что он сделал свои выводы и сейчас как в старые добрые решил по-пьяному отыграться за свои унижения хотя бы на последнем в Таллиге кто не вышвырнул его за порог. — И я мог бы поселить тебя в её миф, Вальдемар! Показать мир и пути до её оствольгской колонии; но ты упёрся как осёл в свои могилки, болотца и дубравки, бурундуков и ёжиков… Так что не думай что твоя жертва будет оправдана! Она не будет писать даже если ты поселишься на почте в коробке из-под бандероли! — прожевал Сирге-Зорге и тут похоже внезапно остатками своего ещё где-то сохранившегося на задворках сознания разума что-то понял. И это что-то было доброе и созидательное. Поэтому когда Адамкус уже поднимался чтобы дать ему пинка и навсегда выпроводить его из своей и без того не сильно радостной и приятной жизни, Сирге внезапно ретиво вскочил и, порскнув к двери, жалостливо протянул: — Что-то мне плохо, друг, прости дурака. Надо мне проспаться, а то ещё с аборигенами разбираться, а я тут порю горячку без горчичников. Предложение в силе по самую среду! Разговор не окончен! Я ещё зайду… На этот раз в закрывшуюся дверь ударилась настольная лампа фирмы «Балтор». Валдис так и остался в полуподъёме за столом с вытянутой в броске рукой. Добрые слова значит? И где найти добрых слов на такую ораву сволочей, который лезут в душу, плюют и гадят. И ведь все бывшие друзья, сожители, любовницы. Как жаль что расстаться полюбовно куда сложнее чем встретиться по-дружески… «А она ведь и вправду может не станет писать и всё забудет…» — после этой внезапной ясной и чистой логичной мысли захотелось выть. Ну правда — кто он ей? Это же просто «курортный» роман, хотя можно ли считать Таллиг курортом, даже северным? Не суть. Нет, она конечно его не использовала. Но и в вечной любви не клялась, просто крыла как тигрица драного облезлого кота и всё… Или не всё? «Какая я сволочь!» — осознание этого сделало только больнее. Она же целовала его. И как! Так не поцелует ни одна женщина! А ласки? Лара с её борделем на выезде может идти в пешее еретическое, если сравнивать. Но даже сравнивать не хотелось. Валдису отчего-то резко требовалось знание что Марта у него первая такая и единственная, а другой нет, не было и не будет. И плевать на далёкие берега, ром, сахарный тростник и дешёвых проституток. «А Мик ведь такая же проститутка, да и я тоже…» — подумал Адамкус, добрее слов для бывшего друга и самого себя у него не нашлось. Рука сама потянулась в ящик, перед глазами встала тетрадка с ругательствами на Киришском диалекте. Валдис сжал в кулак целую россыпь этих слов, сложил первые буквы и выплюнул получившееся «Прощай Марта!» с таким же оттягом и присвистом, как недавний дедок-нищий. — Доконал что ли этот жлоб? — сунулся в кабинет главред пан Дзинтарс, в словах которого сквозило уважение к такому богатому лексикону подчинённого. Глаза же начальства выражали заботливую озабоченность состоянием дел у его единственного военного журналиста. Он даже наверное был напуган. Адамкус никогда не матерился на работе, как и Янис с Паулюсом. Сквернословие всегда было прерогативой главного… — Да нет, я о своём… — вздохнул Валдис, глядя на своё отражение в поросячьих глазах пана Дзинтарса. Отчание. Страх. Одиночество. И как один разговор смог повернуть его мысли к такому унылым выводам. «Может она и не будет писать, но воспоминания то останутся! И книга которую она издаст войдёт в историю и там будет написано что составлено со слов жителя Нордвесчины Валдиса Адамкуса, честного колумниста колонки Караспекс, а не Таллигской проститутки…» Эта мысль не утешила. А вот слова пана Дзинтарса очень даже: — Когда уходит Любовь, главное чтобы осталась Надежда… — вздохнул главред и, потрепав подчинённого по плечу, стукнул о стол ещё одной бутылкой коньяка. Комната лишённая лампы будто вновь заполнилась светом. Уходя главный обронил: — Эта лярва не захотел извиняться сам, благо сигары хорошие, а я добрый! Жизнь заставляет нас любить не красивых женщин, а конченных мудаков… Как это было верно… Наверное… — Я буду писать. Я никогда не забуду… — шептала Марта, стоя на перроне и обнимая Валдиса обеими руками. Тот уже так привык к этим прикосновениям — что осознание что это возможно последние вымораживали его. Однако, у Адамкуса всегда были проблемы с терморегуляцией пропитого организма, так что он, утирая пьяные слёзы, только тихо ответил: — Забудешь тут такое! Двенадцать тысяч слов! Ни разу не повторился… — Уникум. Я вышлю первый экземпляр труда с подписью… — тоже задыхаясь от слёз, прошептал она. Прижимаясь к его тощей фигуре всеми своими углами, такими родными и тёплыми. Как он теперь без них в холодной холостяцкой квартире с мокрым ковриком у порога? Лучше и не думать… — Ненавижу прощаться… — соврал он. Предвкушения от скорого прощания с Сирге-Зорге было пожалуй единственным что скрашивало мысли на ближайшую неделю, но Марта поверила ему. Поверила и поцеловала. Поцеловала не как в последний раз, не как на прощанье, но как будто они завтра снова увидятся и будут гулять по поморскому северному ветреному городку, заглядывая во все углы и заглатывая всё новые и новые добрые слова. Могло от этого стать легче? Нет. Ведь он уже знал что будет завтра… Догадывался что год-два и начнётся то что разлучит их не просто навсегда… — Ты веришь в переселение душ? — внезапно сорвалось с губ глупость несусветная, но Валдис схватился за неё как за спасительный канат. Марта поняла о чём и тут же закивала. Не было никакого переселения душ, но была острая необходимость в бессмертной надежде… — Вот было бы здорово за все эти добрые слова которые мы собрали в следующей жизни родится в одном городе… — На одной улице! — подхватила Марта и, вытирая слёзы вышитым платком добавила: — В одном доме! — От одной матери! — расхохотался Валдис и, тоже смахнув солёные горькие капли с ресниц, подхватил её чемодан и решительно направился к поезду. Нельзя. Нельзя было прощаться вечно. Это должно было когда-то закончится. И чем быстрее тем лучше. Иначе потом будет несказанно больно за эти абсолютно лишние томительные счастливые минуты. Она похоже тоже понимала и чувствовала тоже самое, поэтому, так же фальшиво хохоча, добавила: — Нет уж! От разных — от халлийки и мааршины! Но от равных и чтобы потом дружба и добрые слова перетекли в нечто большее и вечное… «Вот это и есть настоящая — не фальшивая любовь!» — Будь я писателем — написал бы эту историю… — с болью ухмыльнулся Валдис, стоя у подножки, сжимая чемодан полный сокровищ и отпрысков его длинного языка и хорошей памяти. Двенадцать тысяч отборных похабнейших выражений, готовых к долгому пути до богатырши Вольги к Иванам и Булатам! Десанту в лексикон колонистом и их соседей! Ну не чудо ли? — Так напишите! Вы же журналист — человека пера! — на прощанье улыбнулась Марта и, поцеловав его, застыла в проходе, не решаясь разорвать их руки. — Поезд отправляется! — сглотнув комок, предупредил растроганный старый кондуктор немечц. В его голубых глазах было невероятное удивление такой странной расстающейся навсегда парой. Угловатая иностранка в хорошем пальто и шляпке с национальными узорами, с тяжеленным чемоданом в руках и серый похожий на дохлую рыбу похмельный поморец-северянин в лучшем своём костюме, который может себе позволить бедный журналист маленькой провинциальной страны…