Добрым людям - добрые слова

Ощущение от прикосновения её руки до сих пор теплело в ладони. Звук гудка поезда, который унёс её к едрене фене за кудыкину гору и к чёрту на рога играл в ушах похоронный марш. Под кроватью без дела каталась пустая бутылка из-под дорогущего коньяка. Да он хотел бы растянуть солнечное удовольствие, но так получилось что из его и без того пасмурной жизни жестокий рок увёл последнее светило, которые оживило в нём чуть больше чем всё. Что же теперь всё это должно было умереть? Нет уж! Пусть заспиртуется! В такие моменты Валдис вспоминал слова своего учителя приведшего его в журналистику: — «Писать нужно про любовь! Желательно несчастную — так больше платят!» Как верно! Он всегда и писал про несчастную любовь — любовь к Родине. Но теперь можно было написать про эту человеческую, настоящую, разделённую, безнадёжную любовь хоть статью, хоть рассказ, хоть повесть, хоть роман. И конечно его расхватают все газеты и журналы, да-да! И возможно даже дадут какую-нибудь национальную награду, премию, грамоту, что там ещё дают кроме бюллетеня о разбитом сердце? Общества содружества Нордвеста с Халландом вообще оторвёт с руками, но к чему всё это, если её больше нет? — Это был мираж, это был сон, это был конь, а может слон… — надиктовывал невидимой Марте уже не нецензурщину, но экспромтные стишата Валдис и тихонько хихикал. А что? Может и вправду ничего не было и он просто напился в среду и теперь очнулся в пьяный вторник? Ну пожалуйста! Нет. Рука и губы хранили её прикосновения, а в ушах до сих пор было это предложение полное добрых слов. Но имеет ли он права на публикацию этой истории? Ведь он не сказал ей главного… «Будет война…» Они не разу не говорили о политике. Так зубоскалили над национальными различиями, империями, эмпериями и том как было бы здорово, если бы весь север сплотился вокруг единого лосиного императора-рогоносца, прилетевшего с Луны на мышах и табуретках. Это было весело и смешно. Это было легко и просто. А жизнь, увы, была куда сложнее разговоров, и добрых слов в ней почти не было. Все сожрала тетрадка Марты. Злых же слов хватало более чем. Война. Политика. Реванш. Агрессия. Империализм. Амбиции. Ксенофобия. Шовинизм. Национализм. Радикализм. Даже будучи журналистом алкоголиком Валдис не мог не замечать что эти слова строятся для чего-то большего чем небольшая региональная бойня в букваре или словаре материка, названного в честь одного идиота, который не удержался от вкушения того что есть не стоило… На кого это было похоже? Нет уж. Лучше про политику… — Адамова война тоже начиналась с маленькой войнушки халлийцев против всех, а кончилась тем что верлинцы и рутенцы разорвали их в клочья… — сам себе напомнил Адамкус и продолжил прикидывать перспективы, гоняя во рту горькую мокроту. Где будет его маленькая Родина если огромные империи на материке вновь бросятся грызть друг другу глотки за клочки земли, под которой лежит перечисленное Миком богатство? Ладно Халлийцы с Ляхами захлебнулись собственной кровушкой уже, чем сделали капитал Мику и иже с ним, но что Норды? А Рутенцы? А Верлинцы? А жутко далёкие, но такие навязчивые со своими колониями и пароходствами Руанцы и Букунцы? Как же хреново быть маленьким и слабым, когда вокруг сильные мира сего играют такими вот маленькими в кровавый крикет или боулинг… Молоты, наковальни, кто придумал дать инструменты в руки идиотам без образования? И если они все сцепятся, а они точно сцепятся, то где будет он, а где Марта? Что он будет писать про это и что будет думать и писать она? Или они оба напьются и с горя бросятся на дно бутылки или ближайшего водоёма, потому что большая материковая война невыносима для любящих сердец, оказавшихся по разные стороны баррикад. «Будь проклят тот день когда я родился мужчиной-алкоголиком…» — думал Валдис про себя. Пить и ругаться он начал примерно в тот же день когда сделал первый шаг под стол в деревне. А будь он женщиной они бы с Мартой были просто подругами, а ещё сейчас он наверное просто плакал в подушку, а не думал обо всех этих масштабных перепятиях. Женщины вообще могут думать такими категориями? В такой географии? На столько лет вперёд? Можно пожалуйста что нет! Иначе совершенно невыносимо уже сейчас! Ведь тогда она тоже думает о том же, где-то в поезде, идущем на, в будущем враждебный Нордвесту, Восток… «Будем оптимистами — Восточную Немечину вряд ли пустят под нож или вышлют обратно в Рейх, Иваны-дураки на такое не способны, они же не Гансы, а что Нордвесткий альянс? Разве ты сам не пишешь что под Таллигом ляжет весь Иванградский Рутенский корпус генерала Гречкина, а через неделю Верлинская армада войдёт в порт, спасая положение? Ну пишешь же! Ты же не лживая проститутка чтобы врать…» — умолял себя Валдис, понимая что уже ничего не понимает, никому не верит, и может только любить и надеяться. Любить Марту и надеяться на небо. «Там ведь кто-то есть! Не может быть чтобы там никого не было! Зачем бы тогда после портвейна были такие головокружительные полёты во сне и наяву?» — засыпая, решил измождённый Адамкус, поклявшись себе что завтра выйдет из запоя и в церковь. Деньги на самую дорогую свечу у него были. Как иначе задобрить небеса он не помнил… Но дойти до Собора Воскресения во вторник у Валдиса не вышло. К нему — спивающемуся и отчаявшемуся прямо в квартиру заявился Мик с подарками. Вот у кого точно было хорошее умение ублажат небеса! Они вновь поменялись местами. Сирге-Зорге свежий как огурец сиял, благоухал одеколоном и улыбался как горностай, задушивший всех зайцев на болоте. Валдис себя и почувствовал загипнотизированным зайцем после его дружелюбного приветствия. Будто и не было этого пьяного нытья Мика. Или он просто не помнил? Или думал что не помнит Валдис? Сложная задачка для пьяного мозга, страдающего от разлуки не с этим хлыщом, а с угловатой иностранной нимфой… — Да я вижу, брат Вальдемар, ты совсем расклеился! Ну ничего! Моё предложение ещё в силе — поехали в Конунгнорд со мной, а?! — взял пьяного рогатого быка за рога Сирге-Зорге и, тут же оценив состояние друга, ни капли не обиделся на закономерный ответ: — Никуда я не поеду! Не брат ты мне — гнида беложопая! Оставь меня паскуда, я в печали! — рыкнул Валдис и отвернулся к стене, прижимая к лицу то одеяло под которым в их первую встречу лежала она… Вот почему Мик не свалил из страны вслед за Мартой? «Что для облопошенья этой Киришской автономии требуется так много времени?» — про себя ругался на ни в чём не повинное нацменьшинство альянса Адамкус. Кроме Мартиной тетрадки о Киришах он знал то что они живут в лесу — поклоняются колесу и очень быстро тараторят, как какие-то бродяжники, которые хотят тебя надуть… — Ну-ну! Зачем обзываться? Я с деловым предложением! — продолжил лыбиться Мик и через секунду стало понятно откуда этот вернувшийся гонор лоск и самодовольство: — Не хочешь ехать — не неволю! Невольник не богомольник! — Сирге натурально хрюкнул на этой фразе и продолжил: — Но раз уж ты теперь большой знаток в филологии и этнографии, не мог бы ты мне помочь с Киришами? Я встречался с очень высокими людьми заинтересованными в сохранении этноса и культуры. Замминистра Национальностей Альянса сказал что при удачном стечении обстоятельств можно будет раздавить контракт на лимон вестмарок! Ты в деле? — Не нужны мне твои грязные деньги! — огрызнулся Адамкус и вдруг понял что это шанс. Согласиться? Нет. Речи о загранице конечно не шло, но Валдис чуял что может на этом деле свести с Зорге старые счёты и поквитаться и за Мартушку и за его матушку. За все обиды и слова, за то как же болела голова. Но надо было конечно заставить его поуговаривать себя, чтобы он ничего не заподозрил! — О деньгах и речи не идёт! Контракт в ценных бумагах и акциях госзайма! Плюс некоторые налоговые привилегии для моей фирмочки и союзных фондов! — торопился врать Зорге и тут же растёкся в своей любимой лести: — Ну ты же голова! Я тебя как друга прошу, Вальдемар! Я не прав был на счёт фройляйн Фогель! Тебе очень с ней повезло, всё у вас будет хорошо, и я просто хочу на прощание загладить вину такой не пыльной работёнкой! Плачу чистыми из своих, без обмана! Ну ты же светлая голова, разве тебе сложно? Клянусь — после этого я тебя не побеспокою! А если надумаешь — возьму с собой, без базара… — А почтовый коридор до Кострумы не подскажешь, Мик? — впервые с их последней встречи назвал его по имени и на «ты» Валдис, выбираясь из-под одеяла. Сирге засиял как надраенный медяк и торопливо закивал. — Как только — так сразу! С тебя небольшой разговорник Киришского — с меня маршрут и сто вестмарок! Не смотри что так много — это вопрос жизни и смерти, мне перед их комиссией выступать завтра перед отъездом, от этого зависит пройдёт подписание контракта и дальнейшие дела в порядке, или нет! Очень прошу! В память о старых деньках! — Но после этого ты меня оставишь в покое? — уточнил для натуральности Валдис. — Да! Хочешь — вообще забуду! — очень фальшиво бросился уверять Мик в чьих глазах под плёнкой искусственной самоуверенности плескались такие же северная тоска и отчаяние. Одиночество одиночки. Он очень хотел бы убедить Валдиса уехать с ним, но раз не получилось, решил хотя бы извлечь выгоду — вполне в его духе. «Или ты тоже не теряешь надежды что я в конце концов передумаю?» — усмехнулся про себя Адамкус, так и представляя как Сирге выбирался из запойной ямы перед встречей с замминистром и как воодушевлялся тому что эта поездка принесла ему не только боль, но и в перспективе ещё один лимон в его капитал. — Договорились, я пришлю посыльного в Лисий Остров, передашь с ним почтовый маршрут. По срокам — уже вечером ты будешь обладателем точнейшего разговорника на Киришском диалекте! — скоро похмелившись старым добрым портвейном, согласился на всё Валдис и таки пожал Мику руку. Нет. Всё-таки не получалось возненавидеть его до конца. Было всё же в этой хищной морде горностая что-то от старого Мика, такого же чёрного и дикого как сам Валдис, носящегося по северным пампасам за зайцами, бельчатами и бурундучками… Ради доброй памяти о нём стоило сыграть эту часть спектакля прилично, а дальше… …В его кабинете редакции стояла новая лампа, а в столе покоилась тетрадка Марты с Киришской матерщиной. Идея этакого розыгрыша была пошла и банальна до безобразия, но Валдис никогда не помнил за собой хорошего чувства юмора. А вот чувства доброго слова. О этот талант он совсем недавно в себе обнаружил и теперь обнявшись с печатной машинкой «Таллиг», похмельно и дико хохоча составлял брошюру разговорника. К этому делу он подошёл с огромной фантазией, сказались уроки Паулюса и выволочки от пана Дзинтарса. Они оба наверное сейчас за стеной гадали — что случилось с колумнистом военной колонки Нордвесткого Вестника, но он конечно же им не расскажет! Дуракам пол работы не показывают, а если уж и сам дурак — то вообще никому! «Выху Бляга — так простые Кириши встречают и приветствуют друг друга, если же между ними особенно тёплые доверительные отношения не грех прибавить и приставку «Лёхмя» — что значит «Большой». Этим подчёркивается размер приветствия и уважения. Слово «Прокизь» отлично заменит вам классическое «Спасибо», а «Ялдынь» — «Пожалуйста»! Вежливые Кириши же как связку между словами часто используют междометие «Йомбль», чем чаще оно повторяется, тем выше статус говорящего Кириша, её даже называют — йомбленной, то есть княжеской…» — примерно так выглядело начало, остальные десять страниц Валдис снабдил таким количеством замаскированного сквернословия, что и приводить стыдно, но его это чувство как ни странно вообще не терзало. — Это добрые слова! — уверял себя Адамкус и писал дальше. За себя. За Марту. За пани Сирге. За всю журналисткую честную компанию, за Таллигскую интеллигенцию, за их родные сёла и хутора, за все сорок малых народов маленького поморского северного Нордвестского альянса. За сам альянс. За болотца. За бурундучков, ёжиков, зайчиков и прочую живность которая сейчас в похмельном угаре окружала Валдиса. За всех и вся. За щедрое небо и разумеется за Киришскую автономию, которую Мик хотел обуть в лапти из лозы и пустить голыми на мороз. «Сохранение культуры? Он сохранит! Сколько его фирма разворовала составов с гуманитарной помощью Помиранским мааршинцам? А сколько он поимел с военных контрактов? Нет уж брат — твоя удача кончилась вместе с моей!» — упивался мыслями и коньяком Адамкус. Перед глазами его правда стояла не рожа Мика и даже не толпа Киришских детишек в национальных костюмах с вышитыми узорами и солярными символами, нет. Перед ним стояла его муза — Марта. Стояла и смеялась, заглядывая через плечо и только одними губами читая их добрые слова… Точка встала в брошюре на двенадцатой странице. Символично? Плевать! Переплетал Валдис уже в пограничных состояниях. Когда явился вызванный посыльный Адамкус уже разъяснялся жестами и междометиями, но молодой парнишка с говорком из Майяиги всё понял и скрылся. Вернулся через пол часа вооружённый двумя конвертами. За его добросовестность при пересылке баснословной суммы наличными расплачивался уже пан Дзинтарс. Валдис же спал прямо на столе обнимая тетрадь с добрыми словами. Завтра он будет опять похмеляться дешёвым портвейном и подбирать добрые слова для прощания с бывшим другом, которого скорее всего больше никогда не увидит… Как и Марту…

***

Среда разбудила непрекращающимся трезвоном телефона в редакции. Пан Дзинтарс как ни странно вместо того чтобы материть всех на том конце провода, внимательно слушал, курил и хохотал в голосину. Проснувшийся от этого Валдис в очередной раз порадовался что у них в редакции есть санузел, а лучший свой костюм он снял ещё после расставания с Мартой. Тетрадь с Киришем была в порядке, как и кабинет. Валдис был тихим пьяницей. От похмелья болела голова, скребло в глотке и было ощущение что тебя катали всю ночь в бочке с тухлой рыбой, но в остальном всё было как обычно. Как раньше. Стакан портвейна прояснил сознание, трезвон в голове прекратился, в чаде кутежа утренних полётов зрения, обоняния и слуха, вдруг встали вставать ровными колоннами воспоминания о этой чудесной недельке. От среды до среды! И сколько всего поместилось в эту неделю! Уму непостижимо… Хотя уже и не важно, ведь… — Ну ты молоток! — ворвался в кабинет пан Дзинтарс и, сунув Адамкусу в руки конверт с весточкой из Лисьего Острова, бросился рассказывать то что Валдис пропустил пока синячил. Оказывается весь Таллиг гудел как улей от одной новости — Сирге-Зорге сошёл с ума и на собрании в Доме Национальностей Альянса устроил настоящий перформанс, шабаш сквернословия и похабщины! А ведь в зале были дети! Полный зал почтенных Киришей! Все полтора человека! Министр Национальностей со своим кабинетом и куча важного люда из правительства и тут такой конфуз! «Ну и сука ты, Валдис. Зря я тебя звал Вальдемаром, алкаш-поморский!» — гласило короткое письмо в конверте. Буквы плясали канкан, похоже Мик писал с бодуна. Читавший с такого же бодуна Валдис только сглотнул. — Не ссать, друг! — впервые назвал подчинённого другом главред и успокоительно добавил: — Он свалил уже с города! Даже поезда не дождался, решил добираться до границы на перекладных! Но какой это позор — вроде цивилизованный человек, а ругается как сапожник! Там пол комиссии только он начал — легло и не встало, пришлось скорую помощь звать! Стариков выносили на носилках, дети выпрыгивали из окон! Это сенсация друг! — Да уж… — выдохнул Адамкус ещё не понявший что он чувствует. Радость? Удовлетворение? Тоску? Мик теперь точно исчез из его жизни надолго, если не навсегда. Но отчего же тогда было так пусто внутри? От обречённого одиночества, которое не могла скрасить ни одна месть? Или от стыда что всё так получилось? «Про детей и стариков ты пьяная мразь и не подумал…» — корил себя Адамкус, вытирая с лица слюну, пьяные слёзы и щупая мощную щетину. Неужели ему всё-таки придётся уйти в запой на неделю чтобы это всё забыть? Нет! Нужно было написать добрых слов Марте! Но сперва задобрить небо, конечно… Пан Дзинтарс не затыкался пока Адамкус брился и приводил себя в порядок. Пока завтракал тоже. Главред проявлял чудеса любвеобильности, ведь это его подчинённый обул такую крупную занозу всея городской журналисткой компании! И какой теперь был инфоповод! Его можно было доить неделю, а то и месяц! — Можно назвать статью «Йомблёна вошь», или «Речь Зорге в морге»! — изгалялся главред, а в редакцию всё поступали звонки от благодарных коллег. Которые сразу поняли чьих рук дела этот розыгрыш. Разговорник Мик предусмотрительно прихватил с собой и не выдал автора, но по воплям при побеге от Киришской комиссии, пресса быстро сложила два и два. В городе был только один «Валдис сука конченная, мудак, паскуда, урод, тварь, козёл, ублюдок, мразь…» и так до самого такси и потом ещё по дороге из Лисьего Острова, а оттуда до границы. Зорге всё же был Сирге и обладал похожим запасом добрых слов что и Адамкус… — Правда контракт всё равно подписали, — напоследок бросил уходящему Валдису главный, но тот не стал слушать. Знал — всё узнает из газет, которые сегодня специально напечатают после обеда, ведь нельзя же упускать такой повод! «Какой позор!» — сокрушался Валдис, шагая по родному Таллигу и, пьяными глазами бегая по строчкам первой попавшейся купленной на перекрёстке «молниеносной» газетёнке. Хотелось плакать как конченный алкоголик-маргинал. Заголовок на первой полосе гласил: «Кириш из Киришей, верный сын Мааршского народа Микаэль Зорге и его глубокие познания в языке малого народа Нордвеста». Там почти не издевались. В статье Йухана Наепалу было интервью с главой Киришской автономии и обзор с места событий. Оказалось Зорге произвёл очень хорошее впечатления на маленький, но гордый народ, маленькой, но гордой страны. Пан Уюркас Салакис глава Киришей восхищённо делился что давно не слышал такой уверенной речи, близкой к его народу, его чаяниям и культурному сохранению. «Когда лёхмя пан Микал Зоргуч-прыдуч сказал — Йомбль всему вашему йомблёному роду! — я сразу понял что это наш человек, которому мы можем доверить сохранность нас и нашего подрастающего поколения, йомблёна вошь!» — так кончалось интервью. А журналист многостаночник Йухан завершал статью на ещё более мажорной ноте — заявляя что все присутствующие старики, дети, женщины и беременные щинщилы узнали много нового и покидали зал лишь для того чтобы поделиться этим новым с остальными сорока народами населяющими Альянс. Правительство же с министерство Национальностей должно задуматься над образованием кадров, чтобы достичь такого же уровня, которого герр Микаэль Зорге достиг за границей в лучших Конунгнордских университетах. «Добрые слова…» — мрачно усмехался Валдис, уже на подходе к Собору. Он ощущал на своей спине десятки взглядов из кофеен и других питейных заведений. Ему казалось что все узнают его. Знают что это всё его вина. Что это он подложил такую свинью несчастным Киришам и вообще всем в Альянсе. Ведь это же надо какое событие — иностранец с трибуны материл всех и вся, а по итогам остался в выигрыше. Нет. Небо явно благоволило таким как Зорге, надо было это исправить. А потом написать Марте об этом, пусть посмеётся и поймёт что её исследования стали началом великой культурной революции в поморье… Внутри конфессионала было темно и стыдно. Последний раз Валдис стоял на коленях перед Богом когда-то в школе. Исповедовался тогда же. После было не до этого, но теперь… — Ты пьян, сын мой… — без осуждения вздохнул патер за перегородкой. Адамкусу стало ещё стыднее и неудобнее. Он выпил столько воды. Так долго драил лицо и брился, даже наодеколонился, но всё равно даже через решётку его видели насквозь. Нет. Он всё та же пьяная тухлая мёртвая рыбёшка, а не герой-любовник острослов. Всё было как в ту среду. Похмелье, фальшивая любовь, разлука, добрые слова… — Я согрешил… — наконец выдавил из себя Валдис, а потом изо рта и глаз полилось как будто его вырвало всем выпитым и съеденным за этот короткий дневной спринтерский запой. Его рвало отчаянным одиночеством. Тошнило сожалением и раскаянием. Он рассказал, выблевал и выплакал всю эту дурацкую историю. И про Лару, и про Мика, и про Марту. Ему почему-то казалось что от этого ему станет легче. За спиной стояли уже не бурундучки и ёжики, но маленькие Киришские дети в национальных костюмах, они смотрели с немым укором, тыкали пальцем и перешёптывались — «Вот этот лёхмя пыдрос научил Микала Зоргуча-прыдуча добрым словам!» Как после этого было смотреть в глаза невидимой Марте? Это было невыносимо! Валдис знал что он слабовольный болван с большим сердцем, но чтобы у него ещё и была большая совесть. Откуда? От большой Любви? Или от надежды что они ещё когда-нибудь встретятся с Мартой, если сейчас задобрить небо? Где-то рядом с Конфессионалом на подсвечнике перед иконой Валдиса Таллигского стояла самая дорогая и толстая свечка, а в самом конфессионале продолжалось это вынужденное промывание желудка и мозга. Дух трепетал, душа стремилась в полёт от невероятной лёгкости. Как ему теперь стало легко! Будто камень с плеч упал! Да на ногу — но и что? Лучше всю жизнь хромать, чем таскать на себе целую Киришскую общину детишек-матерщинников… Похмелья больше не было. И за спиной никого не было. Осталось только унять солёные слёзы и выбраться из этой страшной тьмы на свет без солнца, на солёный морской воздух из плена запаха воска и благовоний. Валдису было не важно простят ли его Там. Главное чтобы он простил себя сам, и он простил. Простил с такой лёгкостью будто прощал не себя, а Мика. А того он вообще давно простил на самом то деле. Просто не хотел сознаваться. Ну уехал и уехал? Забыл и забыл? Его право. Тоже человек. Тоже друг. Тоже брат… Как и все люди, особенно те которые выросли в соседних деревеньках в архипелаге северных болот… От этих сентиментальных размышлений Валдиса отвлёк странный звук из-за решётки. Пока рассказывал он и забыл что там кто-то есть. Просто представлял что стоит на коленях перед Богом, а тот вообще не ясно где, а значит плевать — главное сказать. Теперь же он вдруг вспомнил о патере… И тут же понял что тот так же задыхается там за перегородкой, только вот не от слёз раскаяния, а от смеха! Да! Звук был такой как будто душат пьяного баклана. Священник не хотел мешать его покаянию рвущимся наружу хохотом так что во всю старался не выдать себя, но когда Валдис кончил рассказ, через хрип и вздохи стало прорываться хихиканье, которое наконец вылилось в истерический сдавленный смех. — Сын мой… — наконец среди хихиков, промолвил невидимый патер, — Да разве это грехи? Не слышал исповеди смешнее… Валдис опешил и уже было хотел обидеться на Нордвесткую церковь в целом и Бога в частности, но тут патер взял себя в руки и прочитав разрешительную молитву прикончил: — Исповеди смешнее и искреннее. Человек оскверняется не тем что в него входит, а тем что из него исходит. А на небесах радуются об одном кающемся грешнике больше чем о ста безгрешных праведниках! Господь простил всё что ты сказал. Иди с миром и больше не делай так… Любовь никуда не уходит, а Надежда бессмертна. Добрые слова должны предназначаться добрым людям… Валдис пулей вылетел из исповедальни и не оборачиваясь на алтарь понёсся наружу. Нужно было срочно написать Марте письмо! С этой историей! И с их историей! Он её напишет! И издаст! И получит награду и признание и всё у него будет хорошо! Добрые слова! Какое чудесное словосочетание! А душесочетание вышедшее из них? Да! Хотелось тоже так же расхохотаться как патер за перегородкой. И чего на него обижаться? Прикинув примерный текст своих словоизлияний — «мудовых рыданий», Валдис понял что и сам бы заржал как конь, если бы ему поведали такую историю. Вот только она случилась именно с ним. Чтобы что? Чтобы он припёрся в этот красный пряничный родной столичный Собор и просадил часть награды от Мика на свечку и полчаса рыданий в Конфессионале? Нет уж! Чтобы эта история стала для него уроком, а для народа — достоянием! «Не всё же Мику культуру поднимать и сохранять! Добрые слова в массы!» — смеялся на бегу Валдис, выходя от Соборной улицы, на площадь Свободы, по которой вновь нёсся трамвайчик полный детворы в зелёных галстучках лесничат, небо собиралось в свинцовый молот, готовый ударить по наковальне мостовой, шпили на башнях вертелись как сумасшедшие. Где-то сбоку вновь послышались шаги и учащённое дыхание уже давно не его женщины. Валдис обернулся и, с нежностью пройдясь по привычной серой кофточке, улыбнулся возбуждённой, виновато глядящей Ларе. Опережая её очередное нетривиальное начало разговора, произнёс: — Здравствуй, опять с добрыми словами, Лар? Прости, милая, у меня своих полная тетрадка!