18 августа. 2:37

Я пишу это с телефона, и у меня сильно дрожат руки. Простите, если будут опечатки, постараюсь исправить. Настя захотела пойти со мной 17 августа, хотя я сразу сказал, что это мой последний день. Но она не слушала. Она повязала мне с десяток фенечек на руки, сказала, что просто дарит их, без повода. В прошлые несколько смертей я совершенно не дёргался, но сейчас я с такой осторожностью переходил даже самые тихие улицы, как не ходил никогда, ни в одной из жизней. Боялся шума колёс и шарахался каждого потока ветра. Мы гуляли молча, она только поздоровалась, сообщила кратко про подарок и больше не говорила со мной. А мне было нечего сказать, я не хотел, всё внимание было только на окружающую среду, будто я – радар, обязанный выследить каждый объект. Я держал её за руку, даже не ощущая иногда, что за что-то держусь. Её рука была прохладной и влажной. Волновалась, наверное. Ближе к вечеру я стал ещё подозрительнее. Я шёл на смерть, я точно знал – я никак не могу поменять ход событий, от меня ничего не зависит, я не могу себя спасти. Но при этом я всё равно медлил. Это выходило само собой, автоматически! Мне так отчаянно хотелось жить. Сердце колотилось в груди аж до боли, будто пыталось настучаться за всё упущенное время на этом свете перед тем, как я покину его ради другого, новорождённого и маленького. У меня помутнело в глазах от яркого света фар, мерзкий звук гудка машины от сердитого водителя звенел в ушах сотнями колоколов, мешаясь со свистом колёс. Кровь будто вся ушла в ноги, потому что они в миг стали тяжелее чугуна и свинца вместе взятых, зато лицо и руки охладились до того, что я почувствовал, будто сама смерть попыталась выхватить из меня тепло и отнять дыхание, выбив весь воздух из лёгких одним точным ударом в солнечное сплетение. А потом стало вдруг совершенно тихо. Всё одеревенело и онемело, будто мышцы совсем перестали существовать, как и нервные окончания, сердце, самосознание. Казалось, так я пробыл вечность. В пустоте. Только потом медленно начал приходить в себя. Сперва я почувствовал, как тянет спину и отдаёт болью ниже к поясу. Потом жаркую боль в локтях. Затем огнём обожгло лёгкие, когда я вдохнул, так резко и глубоко, что, казалось, диафрагма сейчас просто не выдержит и лопнет. Потом покалывание в щеках и слабое тепло, контрастирующее с прохладным ветром, указало на слабый прилив крови к верхней половине тела. Запахло летним воздухом, пылью, бензином и морем. Как только я сумел собрать осколки сил на то, чтобы приоткрыть глаза, я увидел перед собой дорогу. Только совсем низкую. Сразу подумал, мол, странно, обычно я рождался в больнице, а не перемещался сразу к 3-4 годам. Ещё несколько секунд понадобилось, чтобы сообразить, как дышать. После нескольких вдохов и выдохов удалось открыть глаза чуть шире. Приподнялся на локтях и сразу понял, что они содраны и болят, а затем почувствовал наполовину онемевшим телом, что лежу на асфальте. Слегка подвинул ватные и тяжёлые колени ближе к корпусу, затем попробовал осмотреться. Когда окончательно очнулся, смог понять, что я на тротуаре около перехода. Осторожно повернул голову и почти что напугался, увидев колени Насти рядом с собой. Она присела на корточки и молча смотрела мне в глаза. Я видел это боковым зрением, но боялся ответить тем же. Я так и сидел минут 10, прежде чем подняться с асфальта и увидеть на запястье едва проявившийся синяк. Будто руку сжали со всей дури. Посмотрел на время в телефоне – было где-то 20:04. Потом посмотрел на Настю и начал вспоминать, что случилось. Она меня оттащила. Я не знаю, как, каким образом, почему она, почему так вообще получилось, как я остался тут, а не попал в другое место. Она дёрнула за руку что есть сил, и я грохнулся на землю, как убитый. И поднялся, как полуживой. Только через несколько минут я наконец двинулся из застывшего состояния. И первое, что я сделал – потрогал фенечки на руках. Они были там, настоящие, шершавые, с фактурными узелками. Потом взял Настю за руку и погладил её тонкие пальцы. Сжал в ладонях, пытаясь то ли согреть, то ли согреться. А потом набрался силы, обнял её, уткнулся носом в плечо и вздохнул с облегчением. Я не знаю, как, но она спасла меня там, где я сам не мог, сколько ни старался. Понадобилось неприлично много времени, чтобы опять сориентироваться в пространстве. Около часа только на то, чтобы доползти до аптеки, держась за руку моей милой спутницы, чтобы не потерять связь с реальностью. А после обработки ссадин и приёма успокоительного поход домой уже пошёл чуть быстрее. Я до сих пор дышу с такой жадностью, что иногда получаю лёгкое отравление кислородом и чувствую головокружение, тогда приходится через силу замедлить дыхание на какое-то время. Мы с Настей сейчас на лавочке возле моего подъезда. Уже просидели и закат, и сумерки, и начало ночи. Может, досидим и до рассвета. Придётся объясняться маме, но, надеюсь, она не слишком волнуется. Фонари как никогда яркие сегодня. Звёзды так мерцают в чернильно-синеватом небе, что я скоро ослепну от них, как от солнца, а луна видится неестественно большой, что каждый камушек можно разглядеть. Дом кажется уже не зданием, где я рос, а шедевром архитектуры. Моя скромная спасительница, кажется, задремала у меня на плече щекой. Молча сопит и не двигается. А моё запястье уже приобрело цвет, подозрительно схожий с цветом неба, только ещё с примесью фиолетового и зелёного. Но даже если бы Настя мне её сломала – пережил бы как-нибудь. Я до сих пор не понимаю, с чего вдруг жизнь так расщедрилась и дала мне увидеть, что существует 18 августа этого года, раньше, чем положено. Но сейчас я слишком хочу спать, чтобы задуматься об этом. Надеюсь, под козырёк здания машины не заезжают.