Погрешность в статистике

Эмма входит в пустую переговорную. На столе — ровная пачка уже подписанных бумаг. Марк, чёртов, Коэн сидит у окна боком к свету. У чёрной рубашки расстёгнут ворот, руки закинуты за голову — будто он лениво отдыхает. Глаза блестят так, что даже воздух плавится. — Вы вызывали меня? — Она не садится. Стоит, обхватив папку обеими руками. Он медленно опускает руки. — Да. — Что на этот раз? Он отвечает не сразу. Взгляд скользит по ней — от воротника блузки до тонкого ремня на талии. Марк подаётся вперёд, ставит локти на стол. — Садитесь, Эмма. — Мисс Риверс, — сухо поправляет она, но садится. Он наклоняется так, что их глаза оказываются на одном уровне. — Вы всё ещё злитесь? — Я не злюсь. Я выполняю свою работу, — голос глуховатый, взгляд — стальной. — Правда? — Он кивает на бумаги. — Тогда объясните вот что. Марк вытаскивает из пачки декларацию. — Скажите, мисс Риверс, — он медленно ведёт пальцем по строкам и вдруг едва касается её запястья, — Вы когда-нибудь думали, что за этими цифрами — люди? Она не отдёргивает руку, но смотрит прямо. — Для меня это всегда люди. И всегда факты. Я не путаю личное с работой. — Браво, — он откидывается на спинку стула. Его улыбка — ленивая, но ядовитая. — А Вы не думали, что Вы тоже всего лишь цифра? Эмма тихо хмыкает: — Я управляю своей статистикой, а не позволяю ей управлять мной, мистер Коэн. — Ну, да, — он крутит в пальцах телефон, не включая экран. — Только вот забавно: Вы сидите здесь, считаете мои пожертвования, смотрите на меня как на монстра — и всё же приходите вновь и вновь. Он резко кладёт телефон на стол. — Значит, Вам интересно. Её зрачки слегка расширяются. Несмотря на смятение, ее голос остался ровным: — Интерес — не повод портить карьеру. У меня правило: никаких связей с селебрити. — Это не Ваше правило. Это правило Вашего дешёвого страхового полиса, — он почти шепчет, разрезая воздух. — Вы боитесь, что станете чьей-то интрижкой и потеряете контроль. А Вы его уже теряете. Эмма резко поднимается, обходит стол и останавливается в полуметре от него. Он не двигается. Лишь поднимает голову — теперь она смотрит сверху вниз. — Я не твоя актриса, Коэн. Меня не срежиссируешь. Он криво улыбается. Медный отблеск её волос режет ему глаза. — Тогда почему ты здесь? Она молчит. Пальцы на папке белеют от напряжения. — Вот именно, — он поднимается и наклоняется ближе. — Ты — всего лишь красивая погрешность в моей статистике. Пауза. Она чувствует его тёплое дыхание у виска. — Тебе ведь интересно, да? — произносит он так, словно целует ей ухо. Эмма первая прерывает контакт, отступая: — Вы… ублюдок. — О да, — хищно усмехается он. — Зато честный. Она разворачивается к двери. А он и не удерживает. — Ты всё равно придёшь, когда захочешь быть не цифрой, а погрешностью в статистике. Положительной.

***

Дверь мягко закрывается. Он остаётся один, достаёт айфон, ставит галочку в календаре рядом с заметкой «Риверс. Проверить декларации» и усмехается. Думаешь, что знаешь все наперед? Ошибаешься, рыжая. Ты — сбой системы, в котором я нуждался.

***

В своём офисе Эмма захлопывает папку так резко, что бумага издает громкий хлопок. Пальцы дрожат не от страха, а бешенства. Оттого, что он снова втянул её в свой чёртов кадр. Одна подпись. Один автограф. Марк Коэн, серьёзно? Хочется вышвырнуть бумаги к чёрту, спихнуть всё юристам банка, закрыть отчёт и не видеть эти фонды и имена, но по протоколу она обязана запросить недостающую подпись лично. Только лично. Чёрт. Ноготь впивается в край папки. Раздражение режет изнутри, как ржавый нож — он опять сдвинул её рамки. И всё равно Эмму сжирало любопытство. Кто он — этот режиссёр-ублюдок, который жертвует миллионы на сирот и госпитали, а сам?.. Она выдыхает. Злость подпитывает азарт. Она всегда верила: «Никаких интрижек с селебрити. Я управляю статистикой, а не становлюсь ею». А теперь статистика смотрит на неё чёрными глазами и шепчет: «Ещё один дубль, Эмма. Лично». Она закрывает ноутбук и встречается взглядом со своим отражением. Синие глаза сверкают, очки сбились. Она знает, что вновь пойдёт к нему в руки. Потому что он бесит. Потому что интересно. Потому что она, чёрт возьми, собирается его обломать. Ну что ж, Коэн. Посмотрим, кто кого переснимет.

***

Офис студии Коэна — лабиринт стекла и стали — обычно давит даже на топ-продюсеров. Но не на Эмму Риверс. Она идёт через холл быстрым шагом. Каблуки отбивают ровный марш. В руке — папка, внутри — декларация без подписи. Её оружие. Секретарь пытается остановить девушку. — Мисс Риверс, мистер Коэн просил- — Передайте мистеру Коэну, что либо он подписывает то, что должен, либо сам окажется в реестре налогового суда, — роняет она.

***

Дверь кабинета распахивается, и Эмма едва не врезается в кадр, уже снимающийся Коэном. Марк стоял напротив парня в джинсовке, скрестив руки; запах перегара разит на весь кабинет. В углу ассистент с планшетом бледнеет. Марк не орёт. Он говорит тихо — и от этой тишины комната звенит. — Думаешь, ты особенный? — ледяная усмешка. — Твой «стресс» оправдывает твою вонь? Парень мямлит. Марк разом перерезает бормотание — как ножницами лишний кадр. — На моей площадке нет ни алкоголя, ни наркотиков. Ни капли. Ни грамма. Он подходит ближе и заглядывает в лицо этому «таланту». — Пьян? — вон. Кайфуешь? — вон. Неважно, ты светишься на афише или таскаешь провода, — Марк повернулся к ассистенту. — Напомни-ка ему тридцать пятый пункт. Штраф и вылет без права вернуться. — Сэр, я… я просто… — Ты просто думал, что я не замечу? — Марк резко отступает, как хищник, только что укусивший и планирующий напасть вновь. — Я не строю карьеру, закрывая глаза на дерьмо. Я режу его на корню. Если я даю тебе кадр — ты должен быть чистым. Приносишь перегар — ты вырезан. Понял? Парень пятится. Зная, что Эмма слышит каждое слово, Марк кидает через плечо: — Это не голливудская тусовка, мисс Риверс. Это мой монтажный стол. Прощений нет. Эмма удивлена, однако не может не признать, что да, он — тиран и мудак, но не лицемер. Сказал — сделает. Парень выскакивает. Дверь хлопает. Эмма щурится. Злость ещё пульсирует, но к ней примешивается странное уважение. Извращенный азарт. Она кладет папку на стол между ними, словно бросая вызов: — Ты жестокий ублюдок, Коэн. — К тем, кто играет грязно, — всегда, — он кладёт ладонь на обложку папки. Кончики пальцев почти касаются её руки. Впервые она видит не только хищника. Здесь нет наслаждения унижением — это правило стаи: чистым вошёл — чистым вышел. Под сердцем что-то чуть сжимается. Опасно, но ей… нравится. — Думаешь, я — очередной игрок? — Думаю, — он наклоняется, — ты пришла сюда в бешенстве, чтобы доказать, что ты не статистика. И знаешь что? Она не отступает. Синие глаза сверкают. — Что? — Я хочу увидеть это поближе. Без этих стен. Пауза. Она могла бы выстрелить коротким «нет». Могла бы швырнуть папку и уйти. Вместо этого внутри пробегает что-то тёплое и злое. Она кивает — быстро, будто сама себе не верит. — Хорошо, Марк Коэн. Я приду в первый и последний раз. Не вздумай устраивать сцену. Он улыбается — по-настоящему, опасно. — О, Эмма… Я не ставлю сцен с тем, кого мне нужно увидеть за кадром. Она берёт папку и поднимает подбородок: — Попробуй хоть раз быть честным. — Попробуй хоть раз быть неправильной. Она разворачивается, на выходе ловя его тихое, хищное: — До вечера, мисс Риверс.

***

Они сидят в ресторане, который выбрала Эмма — старый итальянский дворик с крошечными столиками и коваными лампами под низкими сводами. Теснота — идеальное алиби, чтобы их колени случайно задевали друг друга. Коэн откинулся на спинку; взгляд лениво скользит по чужим ключицам и возвращается к глазам. Перед ним сухое белое, у неё — минералка. Он на алкоголе не настаивает. Между ними лежит открытая папка. Глянцевые страницы поблёскивают в мягком свете. — Думаешь, все эти фонды — индульгенция? — Эмма спрашивает так спокойно, что её голос царапает ему под рёбрами. — А ты правда думаешь, что сможешь понять и проанализировать мои действия? — он чуть усмехается. Он сдвигает бокал; их пальцы почти встречаются на скатерти. — Я анализирую цифры. Они не врут, — её взгляд резко поднимается. — Но ты — странный случай. Ты режешь людей на площадке, но при этом платишь за протезы другим. Он смеётся низко, не стесняясь своей темной стороны: — Риверс, ты не представляешь, сколько протезов я вставил себе, чтобы не сдохнуть. — И всё же ты гордишься тем, что ломаешь людей. — Я их не ломаю, — он наклоняется ближе; голос становится глуше, однако все еще отдается эхом в голове Эммы. — Я делаю их честными. — Ты делаешь их уязвимыми. — Уязвимость проявляет истинную суть людей, — Марк щёлкает пальцами по стеклу бокала. — Ты просто не пробовала. Она склоняет голову, дерзко прищуриваясь: — Думаешь, ты первый, кто хочет вытянуть из меня исповедь? — Думаю, я первый, кто знает твоё самое страшное желание: ошибиться и быть принятой, несмотря на это, — кончики его пальцев едва касаются её запястья. — Хотя бы раз. Её дыхание сбивается, но рука не отдёргивается. — Ты невыносимо самонадеян, Марк Коэн. Он улыбается краем рта — так, что у неё холодеет под лопатками: — Я много повидал и знаю, когда человек готов сделать сцену, которую сам от себя не ждёт. — Ты могла не приходить, — его голос становится ещё ниже, — могла бросить всё моему адвокату и забыть. Она быстро облизывает губы. — Я пришла из-за работы, — упрямо. — Ты пришла из-за меня, — он выдыхает почти со смешком, и в этом смешке рычит зверь. — За тем, чего в отчёт не впишешь. Под столом она сдвигает колени и чувствует носки его ботинок своими туфлями. — Ты слишком уверен, что мне интересны твои грязные игры. — Твои грязные игры, Эмма, — он медленно подталкивает папку к краю. Молчание режет обоих. Её взгляд падает на страницу — там ещё пустует место для одной, последней подписи. Он замечает. — За тобой удивительно интересно наблюдать. А меня трудно заинтересовать. Она смеётся сухо, чуть сдавленно: — Скажи ещё, что я твой любимый персонаж. — Пока нет, — улыбается он в упор. — Но ты уже становишься моей красивой погрешностью. Она отстраняется первой и берёт папку. Ее пальцы дрожат, и Эмма старается это скрыть. — Доброй ночи, мистер Коэн. — Ещё увидимся, мисс Риверс, — выдыхает он ей следом.