Интеллектуальный монтаж

Эмма быстро выходит из ресторана. Папка с документами прижата к груди так, будто она держит там не декларации, а собственное сердце, которое вдруг забилось сильнее, словно её застукали на месте преступления. Ночь в Лос-Анджелесе — тёплая и душная. На стоянке она замечает своё отражение в тёмном стекле автомобиля: медные пряди выбились из строгого пучка, синие глаза сверкают из-под очков, губы чуть приоткрыты. Она выдыхает. «Это всё ещё только работа», — убеждает она себя. Но внутри свербит нечто такое, что не впишешь ни в один налоговый отчёт. Она садится за руль замирает с ключом в руке. Блин… В голове крутятся его слова: «Ты хочешь совершить ошибку». Она сжимает руль крепче, cмотрит на свои тонкие руки с короткими ногтями — те самые, которых он почти не коснулся, но будто бы прошёлся по ним лезвием. На светофоре она включает радио: обычно любимая "I’m So Excited" сегодня только раздражает. Она выключает его и слышит лишь собственный пульс.

***

Дома она медленно раздевается; пиджак летит на стул, блузка — на спинку кресла. Папка с декларациями всё ещё лежит на кухонном столе, как мина замедленного действия. Она открывает её и снова останавливается на строке «Детский госпиталь Эллиот». Что за демон в этом человеке? Зачем ему эти старики, дети, сироты? Эмма снимает очки, трёт пальцами переносицу. Из спальни доносится звук входящей почты. Она идёт проверить и замирает, увидев имя отправителя. «Marc Cohen». Тема письма: «Подпись». Три слова. Всего три: «Лично. Только лично.» Эмма тихо выдыхает сквозь зубы: — Мать его… В глубине живота что-то странно тёплое сжимается, распадается и тлеет. Она набирает короткое «Принято», но не отправляет. В итоге стирает и закрывает ноутбук. Стоит у окна. Медная прядь падает на голую шею. Ночью ей снится, что Марк сидит напротив, пьёт свой чёртов мартини и режет её мысли, как монтажную плёнку. Она просыпается с этим вкусом — вкусом опасности, от которой невозможно скрыться.

***

В следующий раз Эмма приходит не в офис и не в ресторан. У Коэна выдались редкие выходные, и он ждёт её на своей вилле. В руках у неё всё та же чёртова папка. Последняя подпись снова не там. — Ты издеваешься, Коэн? — голос хриплый от злости и недосыпа. Две ночи без сна — всё из-за него. Он сидит в кожаном кресле, лениво расстёгивая манжету рубашки. Его гостиная уставлена полками с книгами от пола до потолка. Его взгляд был цепким, чуть усталым, но в глубине искрился всё тот же волчий блеск. — Ты пришла, Эмма. Сама. Она швыряет папку на стол — бумаги разлетаются. — Да пошёл ты. Подпиши и всё. Он не двигается. Только кладёт ладонь на край стола и смотрит на неё так, будто давно уже раздевает — не глазами, а словами. Правдой. — Ты ведь знала, что придёшь, чтобы доказать, что ты не такая, как все, — он откидывается и медленно встаёт. — Вот она ты. Без декораций, без грима, без спецэффектов. Она отступает на шаг, но не дальше. — Ты снова ошибаешься. Я не одна из твоих актрис. Он приближается. Каждый его шаг отзывается у неё под рёбрами. Ее окутывает горьковатый запах кофе, кожи, дорогого табака и древесного парфюма. Он берёт её ладонь и медленно разгибает пальцы. Его рука горячая и слегка тяжёлая. — Я не хочу актрису. Он говорил тихо, но cлова ощущались громче любого крика. — Я хочу тебя — такую, какая ты есть. Со всей твоей гордостью и упрямством. Она сжимает челюсти, но что-то внутри уже сдаётся — как крепость, что сама открывает ворота. — Думаешь, я раздвину ноги, если ты красиво попросишь? Он обводит пальцем её запястье. — А я и не прошу. Марк наклоняется. Его губы замирают в миллиметре от её. Он не торопится. Это не поцелуй. Это — клятва. И тогда она сокращает это расстояние, сжимая его рубашку. Он смеётся в поцелуй — низко, хрипло, так, что у неё подгибаются колени. Она ждёт грубости, но он держит её пальцы, целует медленно — не просто нежно, а осторожно. Она плотно прижимается к нему, он же не спешит. Их верхняя одежда падает на кресло. Он раздевает её бережно, будто снимает кадры, которые нельзя будет переснять. Когда его рука ложится на её талию, она впервые за всё это время чувствует, что, чёрт, ей безопасно, потому что он держит её мастерски — требовательно, но аккуратно. Когда они падают на диван, он зарывается лицом в её волосы — медные, пахнущие дождём и лёгким фруктовым парфюмом. Он не шепчет глупостей. Говорит ровно то, что сбивает ей дыхание: — Ты настоящая, Риверс. Ты настоящая. Она слышит себя: сбивчивое дыхание, шорох пальцев на его спине, правду, которая рушит всю базу данных. Ни монтаж, ни статистика больше не имеют значения. Они отрываются друг от друга — и снова сливаются в поцелуе. Это не романтика и не охота. Он не торопится. Он ломает каждый слой ее обороны— не словами, а прикосновениями и шёпотом. Эмма проводит пальцами на по груди. Дыхание сбивается, но голос остаётся ядовитым. — Думаешь, ты сможешь сделать так, чтобы я умоляла? Он усмехается в темноте: — Ты ещё будешь, детка. И не раз.