Я тебя научу

Он стоит в зале прилётов уже час. Рейс задержался. Весь в чёрном: куртка, футболка, джинсы, волосы небрежно взъерошены, руки в карманах — но пальцы внутри сжаты так, что костяшки белеют. Он мог бы послать за ней водителя, заказать VIP-встречу, выстроить цепочку ассистентов — но нет. Он сам. Потому что если он её не встретит — он себя не простит. Три недели ада. Три недели молчания, обрывков разговоров, её истеричного «Не звони мне каждые десять минут, я занята!», этих проклятых видеозвонков по пол-минуты: Эмма в больничном коридоре с потухшими глазами и пластиковой чашкой кофе. … Она даже не дала ему вмешаться чтобы помочь перевести её отца в онкологический хоспис. Истрепала ему все нервы… Когда она выходит из стеклянных дверей — у него на секунду темнеет в глазах. Бледная. Плечи острые, взгляд с трудом фокусируется. В пальцах — смятый билет, она почти без сил. Она замечает его и криво улыбается — как будто это должно всё сгладить. — Привет, — сипло. Он не отвечает «привет». Берёт её чемодан, так резко, что у неё хрустят пальцы, когда она не успевает отпустить ручку. Он быстро целует её в лоб. — Садись в машину. Бегом. Она вздрагивает, но слушается. Потому что знает — сейчас любое слово вырвет из него глухой рык.

***

Она откидывается на сидении и обессиленно прикрывает глаза. Ладонь прижимает под грудь — там внутри пусто, холодно и больно — гастрит, который она заработала в восемнадцать лет в колледже за эти недели разразился с новой силой. Марк ведёт машину и сжимает руль. — Ты хоть ела там? — выстреливает он наконец. Она не смотрит на него. — Когда получалось. — Сука. — не грубо, не громко. Просто констатация. — Ты неделями сидишь только на сигаретах и кофе. И думаешь, что железная? Она слабо шипит: — Что мне надо было делать, Марк? Искать личного шеф-повара, пока отец умирал в палате? Он бьёт ладонью по рулю и рявкает: — И ты бы очень помогла, свалившись рядом с ним?! Ты не имела права доводить себя до этого, Риверс! Не имела! Эмма замолкает, поворачивает лицо к окну. Слёзы жгут глаза, но она их глотает. Потому что если она сейчас расплачется — остановится не сможет. Въехав в гараж, он хватает её чемодан так, будто готов разорвать его голыми руками. Швыряет в угол прихожей. Она разувается, стоит в носках на холодном полу, чуть покачиваясь и шипя от боли в желудке. Миссис Харрисон только качает головой из-за кухни: «Господи, мисс Риверс…» Эмма улыбается ей — слабо: — Всё нормально. Марк слышит этот голос и скалится: — Нормально?! Ты себя видела? Она пытается пошутить: — Ну, ты вроде как любишь стройняшек если судить по постерам… Он подходит так близко, что её спина упирается в стену. — Не смей. Шутить. Об этом. В горячий душ. Сейчас. Пижаму я тебе приготовил. Ужин принесу в постель. — Коэн, не истери… Она моргает — и первый комок подступает к горлу. Но он не даёт ей упасть в жалость — уже вгрызается взглядом, пальцы цепляются за ворот её куртки: — Эмма. Наверх. Или я тебя отнесу. Она отталкивается от стены — шаг к кухне, мимо миссис Харрисон. Но ноги будто ватные. В глазах темнеет. Она едва успевает дотянуться до стола — и оседает на пол. Марк успевает подхватить её под локти. Она обмякает на его руках — голова откидывается, губы белеют. — Эй! Эмма! Чёрт… Харрисон! Женщина уже суетится: подушка под ноги, вода, звонок врачу. Марк держит её ладонь — и в этой хватке всё, что он не умеет сказать словами. Сквозь пелену на глазах она видит его лицо и хрипит: — Я в порядке. Просто устала.

***

Седой врач-терапевт, вызванный на дом, с тяжёлым взглядом и усталыми руками ставит ей капельницу прямо в гостиной. Эмма тихо стонет — глаза полузакрыты, губы дрожат. — Мисс Риверс, ваш гемоглобин очень низкий. Об обострении гастрита вы уже знаете. Железо на нуле. Ещё немного — и у вас началось бы опасное истощение. Марк сидит, опустив лицо в ладони. Плечи вздрагивают. Но когда он поднимает голову — глаза чёрные, как уголь. — Сколько времени займет восстановление? — Неделя полноценного сна и еды, минимальный стресс. Успокоительное я выписываю. Принимать железо и витамины — обязательно. Марк кивает и благодарит медика. Когда врач уходит, он садится рядом с ней. Она пытается отвернуться, но он хватает её лицо ладонями: — Почему?! Почему ты всегда так, Эмма? Она выдыхает ему прямо в грудь, беззвучно: — Потому что когда у меня неприятности… настоящие неприятности, я забываю про себя. Я просто перестаю помнить, что я — тоже человек. Всегда так было, Марк. Мама погибла, когда мне было двенадцать. Папа заболел через два года. А я — старшая. Кейт было всего восемь. Она всхлипывает, но слёз нет. Её голос — сухой, как бумага: — Ты не знал, с кем связался, Марк. Я…не могу по-другому. Я не умею. Он прижимает её к себе — так, что она не может вырваться. — Я тебя научу. Слышишь меня?

***

Когда она наконец проваливается в сон в его руках, Марк сидит рядом. Пальцы сжимают простыню. Внутри у него всё ноет и горит. На кухне миссис Харрисон тихо режет хлеб, оставляет под крышкой суп. А он, глядя на Эмму, думает: «Ты можешь уйти хоть тысячу раз. Ты можешь забыть о себе хоть миллион раз. Но я не забуду. Я тебя научу быть для себя важнее, чем все чёртовы катастрофы.И даже если ты меня за это возненавидишь — я всё равно тебя не отпущу.»

***

Профессор Джулия Джейкобсон, хирург мирового уровня и вечный ангел-хранитель их бешеной стаи ещё со времён «Эдэма» берёт трубку с таким голосом, будто готова резать на живую без наркоза, если это вызов от руководства медицинского центра или резидента в отделении. — Джейкобсон. На том конце провода — Марк. Он не дышит несколько секунд, и она слышит это — как его злость и страх скребутся по горлу, не находя выхода. — Джулия… Ты в больнице? — сипло, чужим голосом. — Выходной. Кто бы мог подумать. Раз в год он может быть и у меня, — у неё сарказм, как пластырь на открытую рану. — Что у тебя стряслось? Он пересказывает всё кратко. Пальцы сжимают телефон так, что трещит пластик: про обморок, про железо, про истощение. Джулия вздыхает: — Марк, радость моя, ты в курсе, что я вообще-то кардиохирург, а не терапевт? — В курсе. Просто скажи, всё ли правильно подобрали. Она молчит, но он знает, что сейчас она листает в голове свои протоколы, сметает лишнее. — Да, маэстро… Лечение адекватное. Сбалансированное питание, без острого, жирного и жаренного. Железо, витамины группы В, отдых. Через неделю повторить анализы гемоглобина, ферритина и эритроцитов. Всё правильно. А ты — попробуй не угробить её и себя своей паранойей. Понял? Он не отвечает. Только дышит. А Джулия сухо, профессионально и ужасно тепло добавляет: — И не вздумай сломаться.

***

Эмма просыпается от запаха тёплого молока и фруктов. Она слабо морщится, открывает глаза и видит Марка. Он сидит на краю кровати, всё ещё с той самой хищной складкой меж бровей. В руке — ложка. В другой — тарелка с овсянкой, мёдом и фруктами. На тумбочке кружка с ромашковым чаем. — Коэн… — сипло. — Ты выглядишь как чертов истерик. — А ты выглядишь как чертов труп, — рычит он. — Открывай рот. Она смеётся — этот смех хриплый, едва слышный, но в нём уже её привычная дерзость: — Люди иногда болеют. Это бывает. Не будь таким драматичным. Он швыряет ложку обратно в миску, шумно выдыхает — но через секунду снова черпает, подносит к её губам: — Жри. Пока я добрый. Между прочим, я сам приготовил. Она моргает, облизывает ложку — и фыркает: — Я чуть окрепну — и сразу же пересплю с тобой. Чтобы ты наконец заткнулся и успокоился. Он выгибает бровь, уголок рта дёргается: — Ты окрепнешь. И ты своё получишь. Можешь не сомневаться… Голос — низкий, ленивый, дышащий обещанием и угрозой. И ей внутри становится жарко. Словно кто-то наконец зажёг свет в этом пустом коридоре внутри неё. Он ставит тарелку на прикроватную тумбочку, кидает взгляд в окно — там уже разливается утренний свет. — Через десять дней мы с тобой летим. Она моргает: — Куда летим? Он не смотрит на неё — подбирает смятый плед с пола: — Красное море. Мэри и Сэм устроили семейную подлянку с яхтой. Маленькое торжество. Ты должна быть здорова. Но то, что в самолёте ты сидеть сможешь я тебе не гарантирую, девчонка. Эмма пытается укусить его за руку, но он хватает её за подбородок: — Учти, Риверс, если ты ещё раз доведёшь себя до такого — я тебя привяжу к чертовой кровати и откормлю как гуся. Она смеётся сквозь этот смех, который почти плач — и кивает, прижимаясь лбом к его ладони: — Хорошо, хорошо, тиран. Научи меня жить. Он только рычит: — Я тебя, блядь, научу. И целует её волосы.