Посмотрим...

Утром Эмма услышала звон посуды в кухне и тихое бормотание телевизора на нижнем этаже. Марк был ещё в душе. Она спустилась прямо в пижаме и, испытывая неожиданную робость, вошла в кухню. — Эм… Доброе утро? Крепкая женщина стояла за столом и нарезала салат. На вид ей было лет под шестьдесят. На плите уже булькали две кастрюли. Она сменила Эмму изучающим взглядом, но в глазах у неё было ироничное тепло. — Доброе, мисс Риверс. — Она сняла перчатки и вытерла руки. — Миссис Харрисон. Очень приятно. Если что-то понадобится — сразу говорите. Эмма чуть улыбнулась: — Простите, я не хотела вас спугнуть. — Спугнуть? — миссис Харрисон хмыкнула. — Мисс Риверс, я работаю у мистера Коэна двадцать лет. После него меня уже никто не спугнёт. Эмма сдерживает смешок, садится за угол стола: — Вы его так давно знаете? — С тех самых пор как он начал работать в студии — миссис Харрисон кивнула. — Вам омлет, глазунью или равиоли, мисс Риверс? — Спасибо, я редко завтракаю. — Сегодня она завтракает. В кухню заходит сам Марк. На нём чёрная футболка и лёгкие штаны, волосы ещё влажные, на переносице очки. Он кидает взгляд на обеих: — Всё нормально? Миссис Харрисон вскидывает бровь: — Всё чудесно, мистер Коэн. Только, может быть, купите наконец новую духовку? А то этот хлам я скоро выкину на свалку. Марк прищуривается: — Вы жалуетесь. Это значит, вы всем довольны. — Разумеется! — отрезает миссис Харрисон — И не вздумайте больше готовить овощи и мясо в ней без крышки, а отмывать потом средством для посуды. Я вам не позволю. Эмма хохочет: — О, вы его держите в узде? Наконец-то. — Кто-то же должен, мисс Риверс. Кто-то должен. Марку этого диалога хватает. Он подходит к Эмме сзади, кладёт ладонь ей на плечо — чуть сильнее, чем просто «нежно», чуть мягче, чем «держу». — Ты слышала миссис Харрисон. Будешь себя плохо вести — она тебя в шкафу закроет. Миссис Харрисон хмыкает и возвращается к салату: — Я — нет. А вот вы — может и сможете. Эмма отвечает дерзко хохочет, но глаза сияют: — Не дождётесь! Миссис Харрисон вышла из кухни — и в гостинной мгновенно взревел пылесос. Они остались наедине. Эмма села на столешницу, чуть задев его бедро ногой. Марк подходит ближе — в руке чашка кофе, глаза черные, ленивые и колкие. — Так-так-так… Это ты при Харрисон милая девочка, да? Скромная, тихая… Невинная. Эмма поджимает губы и склоняет голову набок — нахально: — Я всегда милая девочка. Это ты ко мне вечно придираешься по пустякам, Коэн. Марк ставит кружку на стол. Ладонь — к её бедру. Большой палец скользит по нежной коже бедра. — Серьёзно? Она улыбается дерзко: — Ну… почти. Его пальцы чуть сжимают кожу — едва-едва, но жар проходит по ней волной. — «Почти» — не считается. Эмма фыркает, но дыхание сбивается: — И что бы ты без меня делал, Коэн? Марк наклоняется к её уху — голос опускается до хриплого шёпота: — Ты у меня нарвёшься, Риверс. Сегодня вечером. За это «почти». Он отстраняется. Смотрит ей в глаза чуть дольше, чем нужно и намеренно медленно уходит за своей кружкой. Эмма скользит пальцем по месту, где он держал её — а в её улыбке уже играет сладкий страх и предвкушение.

***

В банковском зале переговоров — пыльные жалюзи, кофе, который пахнет освежителем воздуха и мужчины, которые говорят одинаковыми голосами. Эмма кивает, пишет, отвечает по шаблону, а внутри — пустота, тупой звон «и что?». Телефон вибрирует под папкой с бумагами. Она украдкой смотрит вниз — сообщение от Марка: «Ты в порядке? Не задерживаешься?» Эмма печатает одним пальцем, быстро: «Всё норм. Не ворчи» Через минуту: «Думаю, что подсыплю как-то утром тебе соль в кофе потому что ты такой вредный.» Ответ Марка — всего одно слово: «Нарываешься…» Она закрывает чат, смотрит на окно браузера — а там уже развёрнута вкладка: «Заявление на увольнение». Эмма допивает остывший чай. Ставит чашку в раковину, смотрит на своё отражение в стекле. — С богом, — шепчет себе. Заполняет форму. Дата. Подпись. «Благодарю руководство банка за возможность профессионального роста, вместе с тем прошу освободить меня от занимаемой должности…»

***

У Марка в руке простой карандаш, а на лице выражение, с которым он разбирает людей на атомы. Перед ним — Дэниэл Рэдклифф. Тот держит в руках распечатку текста. Лицо напряжённое, взгляд цепляется за каждое слово. — Ты здесь потому что у тебя есть опыт с этим автором и твоя работа с ним мне понравилась. Но я — не HBO… Смотри прямо на меня, — говорит Марк тихо. И в этом голосе слышно, как умирает жалость и рождается правда. Рэдклифф пытается — взгляд упирается прямо в глаза Коэну. — Ты сейчас держишься за текст как за спасательный круг. А мне нужно, чтобы ты утонул. Пауза. Марк откидывается на спинку, чуть скрещивает ноги, карандаш стучит по колену. — Скажи мне одну вещь, Дэниэл. Ты когда-нибудь действительно хотел исчезнуть в роли? Без остатка? Дэниэл молчит. Слышно, как на галёрке кто-то кашляет и замирает — никто не смеет прервать. — Не играй. Скажи. Да или нет. — …Да. — Отлично. Значит, ты знаешь, что значит стоять на краю. Марк подаётся вперёд, и в этом движении есть что-то животное. — Только в этой роли ты не стоишь на краю. Ты уже падаешь. И ты знаешь — никто тебя не поймает. Рэдклифф чуть дрожит. Текст у него в руках смят. — Ты готов дать мне это? Всю свою смерть, всю свою слабость. Не по сценарию. Свою. Рэдклифф кивает. Марк поднимает руку, делает крошечный жест пальцами. — Камеры. Сцена — отсюда. У тебя есть один дубль чтобы доказать мне, что ты не врёшь, Дэниэл. Это не угроза. Это правило на моем прослушивании. Он смотрит прямо ему в зрачки: — Покажи мне, что ты живой настолько, что тебе хочется исчезнуть. Ассистенты замолкают. Камеры тихо щёлкают. Освещение имитирует холодный лунный свет и безысходность. Рэдклифф начинает говорить. Когда сцена кончается, Марк не хлопает. Не говорит «молодец». Он лишь чуть склоняет голову, и Дэниэл понимает: он внутри.

***

Вечереет. Марк стоит у окна своего кабинета — телефон в руке, в стакане остатки эспрессо, на столе кипа пометок по кастингу и фотографии лиц, через которые он прошёлся как гусеница танка. Он пишет первым. — Ты дышишь? Ответ Сэма приходит мгновенно, как всегда. — Всегда. А ты? — Пока да. У тебя всё спокойно? — Если не считать, что эта чёртова Джен-джен пытается собрать пять детей в зум-конференцию… Порву. Мэри уже тебе сказала, что у неё юбилей? Мы с чудовищем заказываем яхту на два дня. Это будет сюрприз. Красное море. Через пару минут: — Тут Мэри спрашивает — ты с нами или с блядями? Марк хрипло выдыхает, вытирает губы костяшками пальцев. Печатает: — Ты и Мэри — идиоты. Он вздыхает: —Я сделаю всё возможное, чтобы прилететь. Пока не начался очередной цейтнот. Кто-то же должен за вами приглядывать. — Ха. Прилетишь один, или?.. Марк щурится, машинально перечёркивает чьё-то имя в блокноте— не тот. — …Или. — Ясно. Марк закрывает глаза. В груди на секунду щемит то самое старое: стая. Командир. Учитель. Плечи, которые никто никогда не видел согнутыми. Сэм не пишет больше ничего. И Марк знает — он в порядке. Мэри с ним. Всё в порядке. Все — в порядке. Потом он пишет Эмме. «Переезжай ко мне. Полностью. Без этого твоего «туда-сюда».» Через несколько минут приходит ответ: «Посмотрим.» Кулак упирается в стекло. Пальцы белеют от злости. Редко кто смеет сказать ему «посмотрим». Она — смеет. Именно поэтому — он её не отпустит.

***

Вечером Эмма сидит на краю кухонного стола, болтает босыми ногами. Марк открывает вино, бросает на неё взгляд через плечо — глаза тёмные, усталые, но в уголках играет что-то почти мальчишеское. — Риверс, я тебе должен кое-что рассказать, — говорит он, доставая какой-то тонкий конверт. Надеюсь, мой новый фильм всё-таки будет в твоём вкусе. — А если нет, ты ради меня бросишь блокбастеры и начнёшь снимать ми-ми-мишные романтические комедии? — она щурится, дразня его. Марк рявкает тихо: — Нарываешься. Иди сюда. Она смыкает губы и подходит ближе, залезает к нему на колени. Он одной рукой придерживает её за бедро. — Так ты переезжаешь? — голос у него низкий, ленивый, но в нём слышно, как он сверлит её насквозь. Она улыбается — снова это «посмотрим» у неё на языке, но она не успевает. Телефон в кармане джинсов жужжит. — Не бери, — рычит он, уткнувшись носом в её шею. — Сейчас ты моя. Но она уже видит имя на экране — и белеет. — Марк… — её голос вдруг срывается. — Что? — резко. — Больница… Папа… Господи… — она роняет телефон, подхватывает его трясущимися пальцами. Отходит на пару шагов. Отвечает. Выслушивает. Лицо теряет весь цвет. Он ловит её за локоть: — Что? Что случилось? Она почти вырывает руку из его пальцев: — Рецидив. У него онкология лёгких. Мне надо… — Хорошо. Поехали. Я организую тебе билет, водителя, такси, что угодно — — Нет! — отрезает она — Нет, я сама. Я должна сама. — Ты не поедешь одна. — Я УЖЕ ЕДУ. ОДНА. Они смотрят друг на друга. Она — ослеплённая страхом и привычкой всегда спасать себя сама. Он — бесконечно усталый, готовый разорвать весь мир за неё. — Эмма… — тихо. — Дай мне… — Ты не понимаешь! Я решаю такие вещи сама. Всегда. Эмма хватает пальто, сумку, ботинки — суетится у двери. Она уже вызывает такси, быстро целует его на прощание. — Будем на связи. — Когда ты перезвонишь? — голос у него ломается, но он держит ровный тон. Она уже со слезами в голосе: — Не знаю. Посмотрим… Он остаётся в коридоре один. Сквозняк от хлопнувшей двери треплет сценарий на столе. Марк Коэн, Маэстро, мужчина, который держит под контролем сотни людей, сцены и драмы — роняет карандаш на пол. Он тихо шепчет в пустой квартире: — Чёртова рыжая. Сама. Всегда сама…