Моя дрянная девчонка

Свет ещё ленивый, просачивается сквозь полуприкрытые шторы. Эмма просыпается первая — тело ломит сладкой ноющей памятью о том, что было. Её бедра и ягодицы ещё помнят безжалостный ремень Марка, а сердце предательски щемит от какой-то безумной, горькой, абсолютно неудержимой радости. Он ещё спит и дышит размеренно — эта тяжёлая, широкая грудь поднимается и опускается, этот едва слышный храп, от которого хочется улыбнуться. Она поворачивается к нему лицом. Он просто делает вид, что спит? Его рука всё ещё у неё на талии, чуть поглаживает кожу во сне, будто напоминая: «Ты моя, глупая девчонка.» Эмма выдыхает. И медленно, так осторожно, будто это ритуал, стягивает одеяло. Спускается по его телу губами, почти не касаясь. Она встаёт на колени между его бёдер. Её волосы скользят по его животу, когда она целует его там, где кожа нежнее. Ей нравится чувствовать, как он просыпается под её ртом — сначала медленно, с этим хрипловатым вздохом, а потом — резче, горячее, когда его ладонь вплетается в её рыжие волосы, стягивает их в кулак. Он открывает глаза и смотрит на неё сверху вниз —на эту рыжую ведьмочку, которая стоит на коленях перед ним. Которая жадно облизывает по краю, не спеша — потому что она — только его. И наоборот. — Дрянная девчонка… — он шепчет хрипло, лениво и проводит большим пальцем по её щеке. Она только кивает, соглашаясь с ним, и глубже берёт его в рот. Он стонет. Медленно. Этот звук срывается с его губ — как предостережение: Ещё чуть-чуть — и он сломает ей челюсть своей рукой и своим телом. Но она не боится. Она жадная, а Марк — крупный мужчина. Её ладонь обнимает его основание — чувствует пульс под нежной кожей. Она не отрывается. Дыхание её рвётся в этот горячий стержень между её губами. И Марк, бог съёмочных площадок, откидывает голову назад и шепчет хрипло: — Да… дряная девчонка… тебе тоже нравится это. Так и есть. Она делает это медленно, потом быстро, потом снова медленно — пока он не подается бедрами навстречу. Пока его пальцы не стискивают её волосы так, что глаза увлажняются не от страха — от наслаждения. Его голос срывается. В самый миг, когда он рвётся внутри неё — он хрипит: —Да! Давай! Глотай. До капли. Моя хорошая девочка… И она принимает. После, он ещё тяжело дышит. Лежит с закрытыми глазами. Но как только она поднимается к нему — лоб к лбу — он ловит её за затылок и долго целует. Этот поцелуй другой: не властный, не угрожающий — благодарный. Потом Марк садится, тянет её за руку так, что она оказывается у него на коленях боком — чтобы её бедра не касались простыней лишний раз. Он разворачивает её к себе, разводит её ноги шире коленями — и пальцами, медленно, почти нежно, касается её лона. — Вредина… — шепчет он. — Ты только посмотри. Вся мокрая. Это от чего? От того, что ты сосёшь меня, или от того, что ещё помнишь мой ремень? Она хрипло всхлипывает, выгибается под его пальцами. Он смеётся тихо, но глаза — тёмные, серьёзные: — Теперь моя очередь. Он скользит в неё пальцами — чуть медленно, чуть дразняще. И когда он видит, что она почти стонет, почти захлёбывается — он склоняется и шепчет прямо в её ухо: — Ты заслужила, Эмма. Сейчас ты кончишь. И ещё раз. Пока не запомнишь, что я всегда забираю тебя до конца.

***

На следующий день они оба просыпаются раньше будильника — инстинкт или привычка. Марк первым выходит из душа — запах его одеколона воцаряется в воздухе, когда он подходит к ней, застёгивая последние пуговицы на рукаве темно фиолетовой сорочки. Он тянет её к себе, целует в висок, легко, почти машинально. Но когда она лениво пытается что-то пробурчать, он смотрит на неё строго: — Без фокусов сегодня. — Не обещаю, — хмыкает она. Он наклоняется, шепчет в ухо: — Ешь нормально. Отвечай на сообщения. Если почувствуешь, что тебе плохо — звони мне сразу. Поняла? — Ммм… поняла. Она пытается прикусить губу, чтобы не расхохотаться. Он резко сжимает её подбородок — не больно, но так, что она смотрит ему прямо в глаза: — Я не шучу, Эмма. Он целует её резко — и так же быстро отпускает. — Всё. Иди завтракай. Я уезжаю. У Эммы мелькает мысль, любит ли он её или свою власть над ней… Ведь самого главного он тоже пока не произносит… И она — нет. Хотя его поступки говорят сами за себя… И всё же. «Бог мой, во что же ты так вляпалась, Риверс…»

***

В репетиционной жарко от света софитов и напряжения. На площадке восемь ассистентов, каждый с планшетом, где-то с плёночным рулоном, кто-то с айпадом. Марк шагает по рядам, снимая наушники с ушей и швыряя их на стол. — Какого чёрта у меня до сих пор нет ни одного прослушивания на роль Воланда и Маргариты?! Я более чем ясно прояснил свои требования по кастингу. Если вы прогуливали курс производственных процессов, я вас всех за парты должен усадить, чтобы всё двигалось в темпе? Мы начинаем завтра закрывать кастинг. Весь. Мы начнем рабочий день, — быстрый взгляд на часы — без пятнадцати шесть утра, а закончим… Когда закончим. Если кому-то сложно работать в таком ритме, проваливайте и идите работать на Netflix. Коэн перебирает файлы. Откладывает два в сторону. — Я должен утвердить его максимум в пятницу, а вы присылаете мне этих мальчиков с площадок «мыльных опер»?! Он рявкает так, что звукорежиссёр едва не роняет микрофон. — Ты видел эти глаза? Ты видел, что у него под глазами лосьон от отёков?! Воланд не может выглядеть так, как будто он всю ночь фейс-фитнесом занимался! Он должен прожигать людей взглядом. Идиоты! Вы меня доведете — я начну вам выдавать список обязательной литературы на дом, а вы будете мне каждую неделю сдавать эссэ. Может, научитесь сами понимать требования текста… Он подзывает кастинг-директора: — Кто остался в шорт-листе? Коротко и ясно. — Файнс, Мадс Миккельсон… еще Скаарсгад. — Какой из них? — Билл, сэр. Все выразили готовность явиться хоть завтра, в если очень надо, то и сегодня. — Так. Они читали произведение? Вы помните, что тот, кто нет — не войдёт в эту студию. — Да, мистер Коэн. — На какой из вопросов ты мне сейчас ответил? — На оба, сэр. — Хорошо. Следующий раз, будь добр выражайся так, что бы я тебя понимал с первого раза. Марк посмотрел досье актеров. Задумался. Наконец, улыбнулся хищной улыбкой. Его черные глаза горели как угли от творческого азарта. — Скаарсгард пускай явится сюда ровно в пол-седьмого. Попросите Файнса не уезжать. Миккельсену уже можно сказать, что он свободен. Чек лист по женским ролям готов? — Вот он, сэр. — Прекрасно. Хоть кто-то сегодня пришел на работу. Этих троих — сразу — нет. Её… Её… Вот эту… И вот эту. Пусть будут готовы на завтра на одиннадцать утра и на послезавтра к часу дня. — Я вас понял, сэр. Выслать им текст? — Ни в коем случае. Я ещё не решил, что каждая из них мне покажет. — Мистер Коэн… мы также всё ещё ведём переговоры с Бланшетт, но она настаивает на другом графике. — Не обсуждается. Это — не проект удобного графика. Коэн поворачивается к режиссёрской команде: — Сняли все три сцены? — он кивает на ассистента с хлопушкой. — Сцены с Иваном и Мастером готовы? — Да, сэр. Идеально, сэр. —Ну, давайте посмотрим, что для вас «идеально»…

***

Через пятнадцать минут просмотра, Марк говорит: — Переведите эти сцены на сервер с пометкой «финальная версия». Рэдклиф и Рэон вздыхают с облегчением и обмениваются улыбками. Коэн снова бросает взгляд на часы: — Дэниэл. Ты остаёшься. Все остальные — проваливайте обедать. Марк кивает на чёрный кожаный диван: — Садись. Сегодня учим тебя говорить как положено. Сценическая речь, а ты как думал? На полу раскиданы листы сценария, карандаши, правки от Марка. Рэдклифф сидит прямо, как на экзамене. Марк ходит вокруг него, напоминая волка на охоте. — Мастер не жалуется. Не ноет. У него нет фальши. Он сломан и несчастен до такой степени, что он уже не может испытывать гнев, ощущение несправедливости… Он уже не полностью пренадлежит этому миру. Когда его лишили возможности творить, он похоронил себя. Для него — психиатрическая больница не тюрьма, а убежище. Человек искусства не может жить без творчества. У тебя отобрали имя, жильё, любовь, достоинство — это трагедия. Но — не самая страшная. Самая страшная твоя трагедия — невозможность творить. Марк держит паузу. Сцепляет руки в замок и смотрит прямиком на Дэниэла. — Сэр, я чувствую, что понимаю это. В самом деле. Марк усмехается. — Визуально ты в этом убедителен. А вот с точки зрения звука… Ты жалуешься голосом, ты показываешь гнев голосом и ты надеешься на лучшее голосом. И это — проблема. А ну-ка, давай любое предложение из текста. Сейчас! Дэниэл вздыхает и произносит в образе: — Никаких я ваших стихов не читал! Марк кивает: — Повтори. На опоре. Дэниэл ещё раз: — Никаких я ваших стихов не читал. — Нет! , — прикрикивает Марк, — откуда идёт твой звук? Рэдклифф вздыхает: — Связки… —Вот именно! А нужно чтобы шел из диафрагмы. Дэниэл вздыхает, но готовится снова. — Нет. Вставай. Они оба поднимаются на сцену. Марк стоит прямо напротив Дэниэла. — Пока ничего не говори. Слушай. Дыши. Просто Дыши. Повторяй за мной. Раз два — вдох. Три — держим — Четыре — начали выдох — пять выдыхаем медленно через нос. Дышим диафрагмой. Рэдклифф пытается. Марк кивает — кладет руку на грудную клетку Дэниэла: — Не горлом! Глубже. Почувствуй вдох и выдох вот здесь. Я тоже должен это чувствовать… Так. Лучше. Ты не должен кричать — все оттенки голоса: хриплые, неуверенные, страдающие — всё это ты подаёшь через диафрагму. Давай! Ещё раз! Марк кивает: — Лучше. Но ты ещё не там. Рэдклифф выдыхает, снова прогоняет фразу раз за разом. Марк щурится: — Стоп. Снова встаёт напротив Рэдклиффа. Одной рукой держит его за затылок, вторая на диафрагме. — Поехали. Вдох… Выдох. Через нос. Медленно. На звук «сссссссс». Давай вместе со мной! Проходит ещё пол-часа. Обеденному перерыву самого Марка сегодня тоже не суждено состоятся. — Вот так. Молодец. Делай эти упражнения два раза в день по десять минут. Береги горло. Никакого кофе. Как можно меньше чая. Теплая вода или молоко. Хорошо добавить сливочное масло и мёд. Нижние регистры, Дэниэл, они у тебя есть. Напомни им, что они ещё живы. Завтра я ожидаю прогресса. — Конечно, сэр. — Вот и молодец. Свободен на сегодня.

***

Гостиная почти не освещена — только торшер у кресла и настольная лампа на столе. Эмма сидит на ковре по-турецки, босая, в одной из любимых ею марковых футболок и — листает тонкие тетрадки своих студенток, красной ручкой выводит чёткие «X» и «√» рядом с их дробями, которые у всех оставляют желать лучшего. На диване — Марк с планшетом руках и огромным количеством папок, блокнотов, разбросанных листов со сценарием. Телефон моргает напоминаниями о завтрашнем съёмочном дне. Он читает вслух какие-то реплики, откидываясь головой на спинку дивана: — «Яду мне яду… — он щёлкает пальцами, ищет нужный ритм. — Чёрт, не то… —Он перечёркивает строку прямо на коленке. Эмма вскидывает голову: — Тебя сегодня никто не слушается. Даже сценарий… Голубые глаза из-под очков хищно блестят, в голосе неприкрытая усмешка. Он на секунду смотрит на неё — прищур, уголок рта дёргается, нахальный взгляд. Коэн решает не удостаивать это ответом, а лишь выразительно поднимает бровь. Эмма не унимается. Она роняет тетрадь и театрально швыряет красную ручку в его сторону. Не попадает, но жест красивый. — Да… Судя по тому, какой вымотанный ты пришел с площадки сегодня, мои студентки считают лучше, чем твои сценаристы пишут. Марк фыркает, листает страницы. — Осторожнее, Риверс. Ты у меня в списке любимых людей ещё держишься. Пока. Она подползает к дивану на коленях, берёт со стола его сценарий и хищно выдёргивает у него из рук. — Дай сюда. Покажи! — Эмма… — он протягивает руку за сценарием, но она успевает отодвинуться назад. — Верни. Сейчас же. — А ты меня догони. — Она хихикает. Чуть поддаётся на локтях. В свете лампы её колени выглядят такими маленькими и уязвимыми, но голос — дерзкий. Он рыкнул. По-настоящему — тихо, хищно. — Верни сценарий, пока я не отшлёпал тебя прямо здесь. Ты мне работать мешаешь. Эмма прижимает листы к груди, делает самые честные «щенячьи глаза»: — А если я скажу, что ты чертовски сексуален в момент, когда расстёгиваешь ремень… ммм …если бы я это знала, может быть, свалила бы с Гала ещё раньше, а телефон выкинула бы на помойку… Он хохочет низко, протягивает руку и притягивает её за запястье. — Ты меня нарочно сейчас бесишь, дрянная девчонка! — Мы же вроде как давно сошлись во мнении, что я обожаю тебя бесить. Она кидает сценарий прямо ему в руки, целует его быстро в уголок рта и шепчет: — А ты всё равно обожаешь, когда я тебя бешу. Марк отбрасывает бумажки на пол. Его ладони уже у неё на бёдрах — держат, как железные оковы, но голос почти ленивый: — Знаешь что? Проверяйте свои тетради, мисс Риверс. А за этот спектакль ты у меня потом получишь. Поняла? Эмма только фыркнула, обняла его за шею и уткнулась носом ему в скулу. — Ты от меня всё равно без ума. — Ага. — Он шепчет в её волосы. — Слишком сильно для нашего общего блага. И вдруг он начинает хохотать, а она смеётся вместе с ним.