Как пожелает режиссер

В зале кастинга полутемно. Везде стаканы с кофе, распечатки, стопки резюме, видео проб, ассистенты с планшетами и охрипший кастинг-директор. На столе перед Марком — большая доска с фотографиями актёров: до завтрашнего дня он должен утвердить роль Маргариты и роль Воланда. Ассистент подаёт Марку планшет: — Мы получили отклики от Пью, Честейн, Хэтэуэй, Бланшетт и Кларк. — Все прочитали материалы, все готовы прилететь на живые пробы. Марк, не отрывая взгляда от фото Джессики Честейн: — Честейн… слишком целевая. Там, где мне нужна женщина, готовая вывернуть душу наизнанку, она сыграет королеву. И только. Мне нужно нечто большее. Он берёт фото Флоренс Пью и чуть смягчается. — Пью — зверь, спору нет. Но она фактурно не вписывается в текст. Фото Энн Хэтэуэй он откладывает, даже не комментируя вслух. Просто сухо: — Шёлк. Мне нужен нож. Дальше. Бланшетт у нас сорвалась из-за графика. Ева Грин в другом проекте... — Сэр, может быть имеет смысл отложить эти сцены или хотя бы сделать скрин-тест Грин?... — Исключено, — резко роняет Коэн. Никто конечно же не спорит. Он берёт фото Эмилии Кларк — почти усмехается: — Матерь драконов, чёрт бы её побрал. Миллионы за спиной и образ хорошей девочки с сердцем на ладони. Какая нелепость. Ассистент спрашивает осторожно: — Но вы всё равно хотите её видеть? Марк кивает: — Хочу. Она сыграет один кусок монолога, который я ей дам за два часа до камеры. Без репетиции. Если её голос дрогнет именно в нужном месте — она получит роль. Что у нас дальше? Ассистент листает портфолио с фото и видеопробами: — Файнс, Миккельсен, Скаарсгард. Все согласны прилететь. Файнс просил лишний день на подготовку. Марк сразу, не поднимая глаз: — Нет лишнего дня. Кто готов, тот готов. Меня беспокоит тот факт, что Файнс может стать слишком академичным... Он смотрит досье Мадса Миккельсена дольше всех, но мотает головой: — Абсолютный хищник, слишком пластичен. Если бы я ставил это в театре, то вопросов бы у меня не возникло. Не вижу как он растворяется в тьме, сливается с нею, становится ею. Так что — не в этот раз. Фото Билла Скаарсгарда Марк вертит в пальцах, в глазах хирургический прищур: — А этот… Он слишком молод визуально, слишком пацан. Но эти глаза… Этот взгляд — как у зверька, который может вцепиться в глотку и не разжать пасть. Ассистент пытается возразить: — Скаарсгард всё ещё ассоциируется у публики с клоуном из «Оно»… Марк резко хлопает ладонью по столу: — Ни единого слова об "Оно"! Я всегда говорил вам, что фильмы как "Носферату" нужно сжигать, верно? Тем не менее, я посмотрел его дважды. Исключительно благодаря вокальной работе и ауре присутствия, которую создаёт этот пацан. Здесь он мне даст тоже самое. Без грима и спецэффектов. Марк усмехается — ледяной смешок: — Тем более — идеально. Мы вытравим этого клоуна к чёртовой матери. Пусть люди падают в обморок в кресле от ужаса , глядя, как он смотрит в их глаза, а за ним только вечность. Помните, что Тарантино сделал с Ди Каприо? Из золотого мальчика — сначала маниакального садиста, а потом и намного более весомого персонажа. Вот и мы его так сломаем — и заново соберём. Коэн встаёт и все ассистенты вскакивают со стульев. — Не трогайте актёров до моих проб. Никаких диалогов с прессой. Ни единого. Все сцены с ними сниму сам. Один дубль — я их расколю, а если хоть кто-то будет настаивать на эксклюзиве — скажите им, что в моём списке приоритетов они сразу же после кофемашины.

***

В репетиционной Марк сидит на тяжёлом чёрном стуле. За его спиной — ассистент с планшетом и оператор с камерой, вся съёмка — в жёстком контровом свете. Эмилия Кларк держит в руке листок. Ладони вспотели. Она раз за разом перечитывает: «Прости меня… как можно скорее забудь… Я тебя покидаю навек…» Марк смотрит прямо, глаза как ножи. — Давай. Громче. Но не кричи. С надрывом, но не пафосным. Не играй мне сейчас так, как будто ты играешь в тридцатых годах. Ещё! Эмилия поднимает глаза: — Я тебя покидаю навек… не ищи меня, это бесполезно… Марк щёлкает пальцами: Стоп! Он встаёт так резко, что стул скрипит по полу: — Ты подаёшь это как записку на холодильнике. Серьезно?! Где твоё тело? Где твоё горло? Ты сама слышишь свой голос? Эмилия сглатывает. Она делает глубокий вдох — и снова: — Я тебя покидаю навек! Не ищи меня… Марк кидает на пол свой карандаш: — Кларк, ты орёшь! Как обиженка! Это — не обида! Это — твоя последняя милость. Ты оставляешь ему только слова. Ты берёшь свободу ценой своей души! Это уже не истерика! Он подходит ближе, кладёт два пальца её верхний живот. — Вот отсюда! Не из горла! Из центра. Ты ведь актриса или кто ты, чёрт возьми? Ты же училась! В Лондонском Драматическом Центре этому не учили? — Учили, сэр... — Так не заставляй меня учить тебя этому заново. Ещё раз! Эмилия закрывает глаза, чуть дрожит, потом выдыхает — и уже чище: — Я тебя покидаю навек… не ищи меня… Марк всё ещё не доволен: — Лучше. Но ты всё ещё работаешь с эмоцией. А я сказал — не эмоция. Ты работаешь с импульсом. Слушай. Он подходит почти вплотную, шепчет ей прямо в лоб: — У тебя есть два встречных ветра. Один — это твоя разрушительная ярость. Ведьма. Эта сила внутри, которая готова проклясть весь мир за свои слёзы и страх. Второй — жертвенность. Женщина. Та, которая всё ещё хочет, чтобы он был жив и свободен. Ты их держишь оба. Одновременно. Понимаешь? Он ловит её взгляд так, что она почти не моргает: — Если ты сделаешь один сильнее — ты психопатка. Если другой — ты просто жертва. А Маргарита — не жертва и не психопатка. Она сама себя сожгла. Держи их равномерно. Балансируй их внутри. Если отпустишь один — всё рвётся. Эмилия вскидывает голову — глаза чуть блестят. Она вдруг вжимает плечи назад и вдох глубокий. Начинает тихо, но голос ровный, стальной под дрожью: — Прости меня… и как можно скорее забудь… Она говорит это так, будто сама разрывается — и в этом голосе слышно и холод, и боль, и ещё что-то почти жуткое, первобытное. —... Я тебя покидаю навек… Не ищи меня… это бесполезно… На словах «я стала ведьмой…» её голос срывается на рваное дыхание — и в нём слышится эта звериная ярость под ледяной жертвенностью. Камера ловит, как в её глазах мелькает отблеск ведьмы. — Мне пора. Прощай. Маргарита. Тишина. Она расправляет плечи и шепчет: — Невидима и свободна. Марк медленно отходит на шаг, задерживает взгляд на ней. Он снова спокоен — но все ассистенты видят по его лицу: он только что увидел свою настоящую Маргариту. — Вот так, Кларк. Вот так держишь это равновесие. Работаешь не с эмоциями — а с импульсами. Он наклоняется чуть вперёд, хищно: — Ты ещё не идеальна. Но ты единственная из всех этих девочек, кто умеет быть и ведьмой, и женщиной в одном дыхании. Он швыряет карандаш обратно ассистенту и бросает через плечо: — Остальные могут не приходить. Эмилия Кларк у меня в шорт-листе.

***

В переговорке на двадцать человек со стеклянными стенами и длинным дубовым столом, воздух пахнет кофе, который все давно пьют без удовольствия. Папки кастинга на столе — часть ещё с заметками от ассистентов Коэна. За стеклянной стеной — полутёмный коридор, где подслушивают те, кому нельзя здесь сидеть. Марк Коэн не сидит за столом, а просто стоит прислонившись к стене. Тёмно синяя рубашка без галстука, ворот расстёгнут, пальцы стучат по краю блокнота с пометками. Когда он говорит — все остальные перестают шуршать страницами. Один из инвесторов обводит присутствующих взглядом осторожно, но и язвительно: — Марк. Вы сами прекрасно знаете, что если бы вы взяли Воланда — пресса бы сошла с ума. Продвижение, фестивали, «Оскар»-бейт. Почему вы отказались? Марк не смотрит на него, смотрит прямо в окно, как в камеру: — Потому что Воланд не может быть человечным. А я человечный. Воланд — это абсолютный баланс между зверем и шахматистом. Ему не нужны мои личные комплексы. Я слишком хорошо понимаю, как его сыграть, а если Воланд — понятен, то это уже не Воланд. Он делает паузу, смотрит в глаза инвестору: — Если вы хотите кассу за счёт фамилии на афише — снимайте биопик о какой-нибудь поп-диве. Там фамилии работают лучше. Старший продюсер вступает в разговор более настойчиво: — Ну хорошо. Но вы могли взять Мастера. Зритель бы съел это без соли: «Великий Коэн — Мастер на экране и за ним. Всё ещё сенсация. Бокс офис. Марк наконец-то садится в кресло, усмехается, но не весело: — Если я сыграю Мастера — никто не поверит, что его можно сломать. Я не умею быть тихим. Мастер — человек, который прогнил изнутри, потому что он любит слишком сильно. Он не герой. Он — тот, кто выбрал себя похоронить. Дэниэл Рэдклифф подходит идеально: в нём есть эта вечная внутренняя дрожь. Он не хочет власти, он хочет, чтобы его оставили в покое. Камера влюбляется в эту слабость.Во мне такой слабости нет. Мне не поверят. Кто-то шуршит бумагами. Лёгкий смешок из угла — попытка сбить градус. Но Марк подаётся вперёд — и уже жёстче, с раскатами железа в голосе: — Вам нужны аргументы? Пожалуйста. Он загибает пальцы — ровно, будто читает лекцию нерадивым студентам: — Мастер — Рэдклифф. Потому что он ломается не как герой трагедии, а как человек, который не умеет жить в системе. Это — золото. — Иван Бездомный — Иван Рэон. У него глаза дикого пса, который всю жизнь провёл на цепи. Он может в одну и ту же секунду быть смешным, безумным и жалким. И он всё ещё — почти ребёнок внутри. Химию прекрасно держит со всеми в кадре в нужных пропорциях. — Иешуа — Тимоти Шаламе. Он не выглядит как спаситель. Он выглядит как мальчик, который не понимает, что его убьют за его доброту. В нём нет власти — только вера. И этот взгляд, который простит тебя, даже если ты режешь ему горло. Вам что-то ещё надо от этой роли? Мне — нет. Он выпрямляется. Говорит быстро, ровно: — Маргарита — Эмилия Кларк. Потому что она — это не ведьма в латексе и не Мадонна на Хэллоуин. Ведьма — это женщина, которая держит в одной руке костёр для себя самой, а в другой — твоё прощение. Эмилия умеет это делать. Точнее, учится каждый день, оттачивая себя снова и снова. Ассистент шепчет кому-то про Бегемота. Один из инвесторов не выдерживает: — Питер Динклэйдж — кот Бегемот? Это как вообще?! Вы серьёзно? Почему не CGI? У нас же есть все возможности! Марк резко отвечает: — Серьёзнее не бывает. Бегемот не «кот». Бегемот — самый жёсткий персонаж в моём виденьи. Питер — живое доказательство, что «маленький рост» и «огромная харизма» совместимы. Он будет сидеть на рояле с рюмкой водки — и вы ему поверите. Потому что он не играет кота. Он играет нас с вами — всех сразу. Второй инвестор не унимается: — И всё же. Рэйф Файнс и Мадс Миккельсен мечтали исполнить роль Воланда. Мечтали. Фестивали, пресс-тур, гарантированные номинации... А вы вдруг утверждаете Билла Скаарсгарда?! Марк кладёт ладонь на папку с финальной версией контракта: — Файнс и Миккельсен — это Воланд, которого зритель понимает и ждёт. А мне не нужен очевидный Воланд. Он медленно вытаскивает из папки старый драфт — с пометкой «Файнс». Сминает его в руке. Никто не дышит. — Они оба — невероятные. Но их зло — человеческое. А мне нужно, чтобы зритель почувствовал, что он смотрит на пустоту под маской. Скаарсгард умеет быть провалом в никуда. Ты смотришь ему в глаза — и у тебя холодеет затылок, потому что он не пускает тебя в свой ад. Он просто приоткрывает его дверцу. Мне не нужен дьявол, который нравится зрителю. Мне нужен дьявол, который въестся под кожу и поселится в подсознании. Он швыряет смятый листок в урну. Тишина. — Если вы хотите безопасный выбор — снимайте, блядь, очередного «Джокера». Без меня. Если вы хотите, чтобы об этом фильме спорили двадцать лет — мы идём этим составом.Все, кто готов — добро пожаловать в мой ад. Остальные — ну, вы знаете. Все молчат. Кто-то сжимает в пальцах визитку. Марк встаёт. Его голос снова холодный, режущий: — У нас всё? Отлично. Завтра в пять утра — первые сцены. Кто опоздает — больше не войдёт на территорию этой студии, — он усмехается, — даже если это я сам. Он идёт к двери. В воздухе пахнет киноплёнкой и чуть-чуть серой.

***

Он закрывает за собой входную дверь дома. Звон ключей — как выстрел в пустой прихожей. Ни звука. Свет в гостиной горит наполовину, торшер оставлен включённым — её привычка. Значит, она собиралась вернуться вовремя. Значит — не вернулась. Он смотрит на часы: 19:12. Её «я буду ровно к шести» звучит в голове, как издевка. Марк роняет портфель на низкий столик у стены, стягивает рубашку — окна распахнуты, но даже воздух в этом доме пахнет её духами и этой проклятой смесью свободы и упрямства. Он идёт на кухню, открывает холодильник. Там, конечно, только остатки. Вытаскивает бутылку холодной воды — жадно пьёт, не чувствуя вкуса. Щёлк. Телефон. Доставать? Не доставать? Пальцы всё равно нажимают контакт: «Риверс». Гудки. Она не берёт. Конечно. Он шепчет в пустоту, почти не открывая рта: — Чёртова девчонка. Ты ведь знаешь, что я тебя прибью, если ты ещё раз забудешь, кому обещала возвращаться домой вовремя. Он ходит по гостиной туда-сюда. В голове ещё отголоски проб Эмилии, взгляд Скаарсгарда, жаркий зал кастинга. Всё — шумит и гудит. А она — молчит. Он подходит к её столу, где обычно разбросаны тетрадки и красные ручки. На углу — открыт блокнот: её заметки по занятиям. «Мои девочки», написано углом маркера. Он улыбается сквозь злость. Эта её проклятая мягкость. Эта нежность, которую он не заслужил — и которую она, зараза, таскает обратно в мир, в котором его нет. Марк выдыхает, откидывается на спинку её рабочего кресла. Щёлкает пальцами по телефону. Отправляет ей только одну запись — голосовую, коротко, холодно: — Риверс. Если через двадцать минут ты не напишешь, что ты жива, я запущу поисковую операцию. Не испытывай моё терпение. Услышала? Щёлк. Он кладёт телефон на край стола. Смотрит в окно — и знает, что как только эта чертова рыжая ведьма переступит порог, он будет и домом, и адом для неё. Одновременно. Но пока её нет — он здесь один. Маэстро. Дьявол на кастинге. И всего лишь мужчина, который не может спать, если она опаздывает.

***

Он слышит, как тихо щёлкает замок. Дверь открывается — и она заходит на цыпочках. Рыжие волосы рассыпались по плечам, очки ещё на ней, глаза усталые, но светятся от её вечной привычки выгорать для других людей. В руках — чёрная сумка и стопка тетрадей, каких-то папок. Она сразу видит его в полутьме, в кресле у её стола. Замирает. — Ты ещё не спишь… — шепчет она, виновато, почти по-детски. Марк не двигается. Только пальцами трёт переносицу. — Ты опоздала на полтора часа, Эмма. — Его голос ровный, но под ним слышен металл. — Телефон ты игнорировала. Голосовое ты услышала? Она кивает и осторожно снимает пальто. — Я знаю… Прости. Он поднимает бровь. Только бровь — но у неё уже дрожат пальцы на пуговицах. — У девочек была контрольная. — Она выдыхает, ставит стопку тетрадей на стол. — Они все провалили бы её. Я осталась, чтобы пройти с каждой… Чтобы они поняли, где ошиблись. Я не могла иначе, Марк. Он слушает её молча. В горле что-то рычит — ему одновременно хочется схватить её за руку и швырнуть на колено прямо тут, чтобы отбить у неё желание исчезать, и одновременно — прижать к груди так сильно, что ни один холодный коридор колледжа больше не посмеет украсть у него его девочку. Он встаёт. Медленно. Она чуть пятится, но он только берёт её лицо в ладони. Горячие, тяжёлые ладони, пахнущие его вечным кофе и чернилами от заметок. — Слушай сюда, Риверс. — Голос глухой, но уже без ярости. — Ты можешь быть хорошей учительницей. Ты можешь быть гениальной. Ты можешь раздать себя этим девочкам до последней песчинки твоего терпения — но ты хотя бы предупреждай меня. Услышала? — Его пальцы чуть сильнее сжимают её скулы. — Я не спал. Я весь день рвал этих идиотов в студии, а потом рвал своё терпение, потому что ты молчала. Я всё ещё считаю, что должен тебя за это перекинуть через колено. Она тихо хихикает, хотя глаза блестят от усталости. — Поняла. Но ты этого не сделаешь. — Почему? — Он склоняется ближе, так что её лоб почти утыкается в его подбородок. Эмма чуть улыбается, совсем шепчет: — Потому что конкретно сейчас ты хочешь меня обнять, а не отшлёпать. Он выдыхает сквозь смех. Да. Да, чёрт возьми. Эта дрянная девчонка и правда знает, чего он хочет больше всего на свете. Она вдруг поднимает руки и берёт его за ворот рубашки, притягивает к себе и шепчет прямо в его тёплую шею: — Пойдём в душ. Это был такой длинный день… Я устала. Ты устал. Он почти рычит, когда проводит ладонями по её бокам — от шеи вниз, где тонкая ткань блузки ещё хранит тепло её заботы о других. — В душ, значит? — бурчит он. — Если ты снова попытаешься убежать раньше, чем я решу — я тебя вымою сам. Под холодным краном. И потом уложу в кровать и привяжу к ней. Она смеётся в его плечо, уже расслабленно, и кивает: — Как пожелает режиссёр. Он смеётся, легонько хлопает её по попке и ведёт по коридору — рукой обнимает за поясницу, прижимает ближе, уткнувшись лбом в её волосы. Усталый. Властный. Любящий её так, как он сам ещё не умеет сказать вслух.