Несовершенно совершенная

Пассажиры выливались из ворот, как вода из прорвавшей плотины: дети на руках у родителей и в колясках, чемоданы, спешка, уставшие взгляды. Эмма шла медленно. Она была в чёрных джинсах, мятой универской футболке с надписью, которую любила ещё со времён аспирантуры, и в простых кроссовках. Под глазами — следы бессонных ночей. На лице — всё ещё свежая боль. Она не накрасилась. Зачем? Она вообще не думала, что он приедет. Но он приехал. Просто стоял у выхода, в серой толстовке нараспашку в черной бейсболке, и держал бумажный стаканчик кофе и чёрную упаковку с печеньем. — Ты сам? — спросила она, как будто не верила. — Нет, это мой двойник. Я на съёмках. — Он усмехнулся, взял у неё чемодан. — Конечно же, сам... Тебе не хватает сахара, когда ты грустная. А в овсяном печенье с клюквой много сахара. Кофе сладкий, как ты любишь. Он помолчал и добавил тише: — Я скучал, Риверс. Она не ответила. Просто шагнула вперёд и уткнулась лбом ему в плечо. Он обнял её. Не быстро. Не на показ. Так, как обнимают женщину, без которой неделя была слишком длинной. — Как Кейт? — Держится. Вернулась в универ. Я теперь… главная. Это странно. — Привыкай. Ты давно главная. Просто только сейчас поверила. Они стояли на парковке, в середине бетонного ада. Мимо проносились люди, машины, проклятия, чемоданы, сигналы такси. А у них — было своё время. Свой воздух. Своя точка опоры. Он не стал говорить ничего громкого. Просто открыл ей дверцу машины. Внутри на сиденье лежала коробочка с помадой, её любимого оттенка. Новая. Та, которую она забыла взять с собой в Нью-Йорк. — Я не романтик, — сказал он тихо, заводя двигатель. — Но я помню, какой у тебя был цвет губ, когда ты впервые назвала меня подонком. Она смеётся, впервые за несколько дней. — Это был комплимент, Коэн. — Я знаю. И он выехал со стоянки, одной рукой держа руль, а другой — держась за её пальцы. Крепко. Без шансов выпустить.

***

Дом Марка был тёплым. Не по температуре — кондиционер работал исправно. А по каким-то другим параметрам, невидимым, но абсолютно ощутимым. Пахло жасминовым мылом, пармезаном с тостов и его парфюмом — тем, который она всегда замечала, когда он обнимал её сзади и прижимался подбородком к её плечу. Он был в серой футболке, с лёгким следом муки на груди — за готовкой. Готовкой в его исполнении. То есть, макароны с сыром и мускатным орехом, домашняя тосканская колбаса, с тонким вином, открытым будто между делом. — Ты ел? — спросила она, расстёгивая босоножки. — Я ждал тебя, но если бы ты не прилетела, я бы сожрал всё сам. Без сантиментов. Она смеётся. Устало. Тепло. — Ты — козёл, Коэн. — Я — лучший. За ужин они садятся босиком, прямо за деревянным кухонным островом. Она пьёт воду, он — вино. Её волосы ещё влажные после душа. Он поднимает взгляд — и просто смотрит. — Что? — спрашивает она. — Ты дома. — отвечает он. — Это уже очень много. Они завершают ужин поздно. Им сейчас некуда торопиться .

***

Она сидела рядом, поджав ноги с распущенными волосами. Усталость сказывалась — похороны, дорога, сдержанные слёзы, он — весь день в декорациях, в костюме, в гневе, в гриме, в чужой эпохе. Но сейчас — не эпоха. Сейчас — их время. Их вечер. Когда она уже почти задремала на его плече, он шепнул в волосы: — Что тебе сейчас хочется, Эмз? Она не сразу ответила. Промолчала. Вдохнула запах его кожи. Потянулась. И только потом, очень-очень тихо произнесла: — Быть твоей малышкой. Он даже не кивнул. Не улыбнулся. Просто встал и протянул ей руку. — Пошли, девочка моя. Пора спать. Она пошла за ним босиком, как будто это был ритуал, которому тысячу лет. Он уложил её на кровать, мягко подоткнул подушки и одеяло. — Хочешь, я тебя переодену в пижаму? Она кивнула. Он аккуратно снял с неё джинсы, не спеша, как будто обнажал душу, не тело. Натянул на неё свою собственную тёплую домашнюю рубашку, обнял. — Так хорошо? — Мм… — она просто устроилась у него на груди, спрятав руки внутрь рубашки, как ребёнок прячет пальцы от ветра. Он гладил её по спине — медленно, равномерно, нежно. Никаких команд. Никаких сцен. Только сердце к сердцу. Только дыхание в унисон. — Завтра у нас выходной, — напомнил он, почти шепча. — Я хочу, чтобы ты выспалась. Потом мы куда-нибудь поедем. Только вдвоём. Ты выберешь. Я всё отменю. Никаких звонков, никаких съёмок, никаких встреч. Окей, моя хорошая? Она кивнула, не открывая глаз. — А послезавтра — снова в бой. Но ещё не сейчас. Сейчас — только ты. Моя девочка. Она не ответила. Уснула, тихо, глубоко, абсолютно безопасно. Он остался рядом. Не шевелился. Он знал, что она в это время не взрослая. Не сильная. Не нужная. Не умная. Не правильная. Просто — его. И больше ничего не нужно.

***

Свет уже пробивался сквозь шторы, золотил потолок. Было позднее утро — их утро. Пахло свежим кофе. Тихо играло радио. Он был на кухне, босиком, в тёмно-серой футболке и спортивных штанах, с кружкой в руке и своим привычным выражением «я хотел бы, чтобы этот день не существовал». Когда она появилась — в его рубашке, едва прикрывавшей бёдра, волосы растрёпаны, глаза лениво прищурены — он уже знал. Она больше не его малышка. Она — его ураган. — Ты рано, — заметил он. — Это ты слишком громкий , — отозвалась она, зевая нарочито демонстративно. — Я собиралась спать до полудня. Почему уже не ночь? Он прищурился, подняв бровь. — Потому что уже давно утро. Потому что ты выспалась. Потому что завтрак уже готов. А ещё потому, что я хочу жить. Она пересекла кухню и села на барный стул, закинув одну ногу поверх другой. — Ты обещал, что мы сегодня ничего не будем делать. — Да. Я также обещал себе не влюбляться в женщину, которая пьёт моё последнее молоко и хихикает, когда я пытаюсь быть серьёзным. И посмотри, как всё вышло. Она протянула руку, не получая свою кружку. — Марк… кофе. Сейчас. Или я превращусь в тыкву. Злую. С когтями. — Нормальный завтрак, Эмма. Кофе — это привилегия. Она закатила глаза. Он поставил перед ней кружку. Она отпила. Смотрела на него. Прямо. Долго. Нагло. И да, глаза блестели — та самая искра. — Ты был милым вчера. Слишком милым. Подозрительно. Он вздохнул. — Восемь часов ты спала, уткнувшись мне в грудь, и храпела. Вчерашний милый режим исчерпан. Она усмехнулась. — Ты не против, если я надену платье, от которого ты не сможешь думать? А потом буду приставать к тебе весь день, пока ты не потеряешь терпение? — Ты хочешь испытать судьбу? — Хочу, чтобы ты снова поймал меня за талию у книжной полки и прижал к стеклу. Он подошёл. Молча. Наклонился. Прошептал в самое ухо: — Ты не просишь. Ты нарываешься. Она подмигнула. — Хочешь — наказывай. Хочешь — выгуливай. Я тебе весь день выделила. Используй с умом. Он отступил на шаг, оценивая её взглядом режиссёра: — Так. Ты. Одевайся. Потом мы поедем в книжный, потом ещё куда-нибудь , потом в кафе-мороженое, потом — домой. А вечером ты будешь говорить: "Марк, прости, я больше так не буду". И хныкать. Звучит как хороший план на день? Она делает театральный вздох. — Звучит как сценарий, который я подписываю телом. Он закатил глаза. — Ты будешь наказана. — Ты возбуждён. Он развёл руками: — Официально. Доброе утро

***

— Я не понимаю, как ты это делаешь, — протянула Эмма, поднося к губам вилку. — Это яйца? Или тайна мирового масштаба? — Это я, Риверс, — спокойно отозвался Марк, разливая чай по чашкам. — Весьма скучный мужчина, который умеет готовить. И не потерпит, чтобы его омлет называли "просто яйца". Осторожно с формулировками. Она склонила голову вбок, как будто разглядывала его под новым углом. — Ты знаешь, если бы я была хорошей девочкой, я бы тебя поблагодарила. — Если бы ты была хорошей девочкой, я бы волновался, что тебя подменили. Она фыркнула, потянулась за тостом, но он резко перехватил тарелку, чуть не дав ей укусить воздух. — А вот это уже похоже на настоящую провокацию. — Ты назвал меня провокаторшей? На своей кухне? Когда сам стоишь передо мной с голыми руками и бицепсами, будто специально? Он сжал губы, выдохнул, глядя на неё, как на котёнка, который только что сбросил вазу. — Сегодня же выходной. Я хотел завтрак, потом книги. Но, видимо, у кого-то план: вывести меня из себя до полудня. — Это комплимент? Потому что я готова. У меня даже аргументы есть. Во-первых — ты скучал. Во-вторых — я не собираюсь вести себя прилично, пока ты так смотришь. В-третьих — ты готовишь лучше, чем любой ресторан в округе, и я тебя за это ненавижу. Он взял вилку, медленно поднёс к её тарелке, положил туда аккуратный кусочек бекона. — Ешь. Или следующая сцена будет на коленях. И ты будешь не за столом. Она сделала театральный жест, прикладывая руку к сердцу. — Марк Коэн угрожает мне расправой за бекон. Кто бы мог подумать. Он сел рядом. Посмотрел. Долго. Устал. Влюблён. И немного обречён. — Не угрожаю. Предупреждаю. Ты в режиме дрянной девчонки? Окей. У меня в планах целый день, чтобы это исправить. Она откусила с удовольствием. — Планируешь? Зря. Я всё испорчу. Специально. Это будет весело. — Это будет саботаж. Он потянулся к ней через стол, взял за подбородок и, не мигая, прошептал: — Это будет твой любимый день.

***

Larry Edmunds Bookshop встретил их пыльным запахом редких изданий, старых афиш, кинофотографий и шелеста прошлого. Это было то место, где Марк чувствовал себя как дома. И то место, где Эмма неизменно вела себя как в музее, в который её пустили без присмотра. — Только не трогай ничего без перчаток, пожалуйста, Риверс, — проворчал он, когда она потянулась к раритетному изданию «Касабланки». — Я аккуратная. В отличие от некоторых, кто уронил тостер в раковину в прошлом месяце. Он не ответил. Он делал вид, что её нет. До тех пор, пока не услышал: — О, смотри, тут есть твоя любимая — «Производственный ад: хроники съёмок "Апокалипсиса сегодня". Хочешь, я тебе подарю, чтобы ты сравнивал с нашими буднями? — Спасибо, конечно, но у нас, слава Богу, нет Марлона Брандо. Хотя иногда я начинаю подозревать, что ты им вдохновляешься. — Это был комплимент? — Нет. Это было предупреждение. Они выбрали три книги. Одна — сценарии Куросавы. Вторая — фотоальбом из архивов MGM. И третья — внезапно — сказки братьев Гримм без цензуры. Эмма настояла: "Вдруг моя внутренняя тёмная фея захочет почитать сказку перед сном?" Потом был Blue Bottle на Фэйрфакс, где они спорили, чей кофе вкуснее, и почему Эмма вечно ворует у него из чашки. Потом Amoeba Music, где она заставила его слушать живой альбом Джони Митчелла, потому что «только так можно понять, что такое душа, Марк». Потом — арт-магазин на Мелроуз, где она примеряла абсолютно ненужную, возмутительно дорогую, но потрясающе красивую шёлковую маску для сна с надписью Drama Queen, и он купил её, не моргнув. Потому что она — его королева драмы. — Ты меня балуешь, Коэн. — Я себя обрекаю. Но добровольно. В середине дня они шли по улице, держась за руки, как будто не было камер, не было голливудского шума, не было сценариев и дэдлайнов. Просто Марк и Эмма. Он даже купил ей мороженое. Себе — нет. Потому что она будет ныть, что съела всё, а потом доедать его. Это тоже стало традицией. — Сколько у нас ещё времени до понедельника? — спросила она, глядя на него поверх очков. — Чуть больше суток. Ты хочешь расписание или хочешь… быть наказанной за то, как ты вела себя утром? Она игриво усмехнулась. — Можно и то, и другое. Но сначала — домой. Я хочу в душ. И в твою футболку. — Хорошо. Но знай — футболка тебя не спасёт. Утро ещё не забыто и не прощено. — Я на это надеюсь. — Тебе не кажется, что тебе давно от меня не попадало? Она потягивается с кошачьей грацией и шепчет, проходя мимо: — А тебе не кажется, что ты угрожаешь слишком часто, а реализуешь — слишком редко? Он прикусывает губу, чтобы не выругаться. А она уже торжествует. Первый раунд за ней. В следующем магазине она подходит к кассе первая и, конечно, достаёт карту. Он даже не успевает вставить слово. — Эмма. Я сказал — я плачу. — Поздно, уже оплачено. Ты платишь, когда не мешкаешь. Он смотрит на неё — тяжело, долго. Как на сценарий, который всё равно придётся переписать с нуля. — Ты специально. — Нет. Я просто уверена в себе. Это возбуждает тебя, признайся. Он шепчет почти в ухо: — Меня возбуждает только мысль, как ты у меня вечером за всё это ответишь. Она улыбается. Ей нравится этот тон. Он обещает ад. И рай.

***

Они возвращаются домой. Эмма забирает оба пакета с азиатской едой, притворяясь, что не слышит его протестов. И, как всегда, первым достаёт его любимый спринг-ролл. — Ты серьёзно? Это был мой. — Но теперь он мой. Так бывает. Он тянет бровь: — Ты точно просишь, чтобы я составил список. — Ты всё равно забудешь. — Я уже записал: книжный, пластинка, еда, поведение, взгляды, фразы, карточка… — Карточка — не повод. Мы равные. Современная пара. Феминизм. Двадцать первый век. — Ты будешь произносить это с набитым ртом, лёжа на животе. Она давится смехом, но не сдаётся: — Сначала догони. Он не двигается. Только усмехается. И медленно подаётся вперёд, будто хищник. Она смеётся и убегает вверх по лестнице. Он смотрит ей вслед. — Беги, Риверс. Вечер у тебя будет длинный.

***

Уже стемнело. Город мерцал внизу, будто подглядывал, но не решался приблизиться. Эмма сидела на подушках у низкого стола, босая, с распущенными волосами. Она всё ещё в его рубашке, которую украла утром, — через чур длинная, с запахом кофе и чего-то только его. Под рубашкой — ничего больше. Марк раскладывал еду медленно, почти ритуально. Тарелки с суши, васаби, соевый соус. Подогретый саке. Он не говорил ни слова, только смотрел на неё — пристально, выжидающе. Она уже знала этот взгляд. Он не просто смотрел — позволял. Или запрещал. — Руки. Убери. — его голос был низкий, спокойный. — Ты ешь с рук. Сегодня. С моих. Она не возразила. Только медленно опустила руки на колени и кивнула. Почти невинно. Почти. Он взял палочками кусочек тунца, слегка обмакнул в соус и поднёс к её губам. Но не сразу дал — чуть дразня, задержал в сантиметре. Она потянулась — и тогда он позволил. Касание рыбы к её губам — как первый поцелуй, медленный, тягучий. Он наблюдал, как она ест. Как закрывает глаза. Как медленно облизывает губу. Он дышал глубже. — Хочешь ещё? — тихо. Она кивнула, не открывая глаз. — Тогда скажи. — Хочу ещё, — прошептала. Он улыбнулся. Он любил, когда она умела быть такой — мягкой, податливой, но всё ещё с огоньком внутри. Следующий кусочек — лосось. Он кормит её, не торопясь. Иногда касается пальцами её щеки, иногда позволяет ей слегка облизать его кожу, когда соус чуть стекает. Это уже не еда. Это язык. — Ты такая хорошая девочка, когда молчишь и ешь с рук. — Не всегда же мне быть плохой… — еле слышно. — Ты — всегда ты. Просто разная. И я любую версию твою знаю наизусть. Он кормит её ещё. И ещё. Между кусочками даёт глотнуть саке с его пальцев. Её язык касается его кожи. А потом он просто гладит её волосы, долго, без слов. Когда еда заканчивается, она утыкается ему в грудь, мягко мурлычет, уже почти засыпая у него на коленях. Он обнимает её, укрывает пледом и шепчет: — Ты моя. Маленькая. Упрямая. Невыносимая. Совершенная. Моя.

***

Она устроилась у него на коленях, уютно устроившись, прижавшись виском к его скуле. Её пальцы лениво скользили по вороту его футболки. Он провёл рукой по её спине, обняв плотнее. Голос его был низким, бархатным, почти сонным. — Ты была хорошей девочкой. Она слегка повернула голову, глядя на него снизу вверх. В глазах — лукавый огонёк, ухмылка появилась раньше слов. — Ты говоришь это каждой, да? Молчание. В комнате воцарилась та самая тишина, которая страшнее любого крика. Марк не ответил. Он только резко встал, и она, соскользнув с его коленей, оказалась на полу — растерянная на секунду, а затем испуганно-возбуждённая. Он смотрел на неё сверху вниз, как хищник на неосторожную добычу. — Снимай трусики. Сейчас же. Она чуть хихикнула — на автомате, от неловкости, от адреналина, — и почти сразу перестала. Он не повторил. Он просто смотрел. Эмма встала медленно, словно сопротивляясь самой себе, но дрожь в пальцах её выдавала — голая снизу, растерянная, с пылающими щеками. — Марк… — попыталась было отшутиться. Но он только сел на диван, выпрямился, похлопал по своему бедру. — Живо. Ты знаешь, где твоё место. Она сглотнула. И подчинилась. — На колени, Риверс. Животиком ко мне на бедро. Руки вперёд и на пол. Она легла на его колени, как много раз до этого — но теперь воздух вибрировал возбуждением. Щёки пылали. Она чувствовала себя и дерзкой, и уязвимой одновременно. Он сжал её талию одной рукой, крепко, властно. Второй — медленно провёл по её ягодицам, как будто прицеливаясь. — За дерзость. За сомнение. За "ты это каждой говоришь". Я говорю это — только одной.И ты это, чёрт возьми, знаешь. Первый удар. Тихий шлепок, но в нём не было нежности. Второй. Она вздрогнула. Щека прижата к его бедру. Третий, четвёртый, пятый. Чётко. С паузами. Без спешки. — Ты знаешь, что я не терплю лжи. Даже если это игра. Даже если ты улыбаешься. Шестой. Седьмой. Восьмой. Он бил с той самой золотой мерой — чтобы жгло, чтобы она трепетала, чтобы не забыла. Она начала тихо хныкать, но не вырывалась. Её бедра извивались под его ладонью. Девятый. Десятый. Одиннадцатый. — Ты моя. Одна. Без “как у всех”. И ты об этом пожалеешь. Двенадцатый, тринадцатый… четырнадцатый. Она дышала часто. Глаза блестели. В теле — пульсирующее напряжение, где боль давно сплелась с вожделением. Он задержал руку. — И последний. За то, что ты знала, чем всё это закончится. И сделала это специально. Последний удар. Самый звонкий. Она захныкала, вжалась в него, вся дрожа — не от страха. От стыда. От желания. От остроты момента, где её обнажённая, покрасневшая кожа была в его руках, а вся душа — в его власти. Он провёл ладонью по её спине, теперь уже мягко. И молча держал. — Всё. Поднимайся. На колени — но передо мной. Не на мне. Я хочу видеть твои глаза. Она сползла с него медленно. Встала на колени. Подняла взгляд. Он поднял её легко, как куклу — сильными руками. Властно. Она прижалась к нему, голая снизу, почти потерянная. Но он ничего не сказал. Просто обнял. И повёл в ванную. В ванной полумрак. Горит ароматическая свеча, вода уже набрана — он позаботился заранее. Тёплая, с солью и жасмином. — Влезай. Сама. Но аккуратно. Она послушно вошла. Он встал за спиной. Поднял её волосы, заколол их. Опустился на колени рядом с ванной, взял губку и начал мыть её — шею, плечи, спину. Движения мягкие, почти нежные, но в них — вся его власть. Он не говорил. Только смотрел. И тут она, с этим своим мерзко-сладким тоном, фыркнула: — А теперь будешь мне ножки тереть, мой повелитель? Или вызовем камердинера? Пауза. Он положил губку. Медленно. — Повтори-ка. — Что? — она уже притихла, но поздно. Он не стал объяснять. В одно движение вытащил её из ванны. Мокрую. Голую. Беззащитную. Развернул лицом к зеркалу, прижал к раковине. — Руки вперёд. Не шевелиться. — Марк… — её голос дрогнул. Но не от испуга. От трепета. От того, что она знала: сейчас будет по-настоящему. И было. Раз. Мокрая ладонь по мокрой попе. Хлёстко. Больно. Сразу же след. — Вот так мы разговариваем, да? Два. Три. Она всхлипнула, захлебнулась звуком. Не ожидала, что будет так больно. Четыре. Пять. Уже горячо. Уже слёзы на глазах. — Ты забыла, кто здесь кто? Я напомню. Сейчас. Шестой удар — сильнее. Она взвизгнула. Пыталась удержаться на локтях. Сердце стучало в ушах. Седьмой. Последний. Он не мучил. Он показал границу. Чётко. Молча. Бесповоротно. Он поднял её, прижал к себе. Долго держал, пока дыхание не выровнялось. Пока не осталась только дрожь. Потом — в спальню. На кровать — лицом вниз. Он стянул с себя рубашку, лёг на неё сверху, обнимая всем телом, накрывая. — Теперь я сделаю с тобой всё, что хочу. И ты будешь только стонать и умолять. Ни слова больше. Он наклонился, коснулся её губ. — Я — твой. Но и ты — моя, до последней слезы, до последнего вдоха. Поняла? — Да... Голос дрожал. Но в нём не было страха. Только преданность. Только правда. Он вошёл в неё резко, почти без предупреждения, как и обещал. Она вскрикнула — не от боли, нет, она была уже готова, влажная, пульсирующая от напряжения. Он знал. Он всегда знал. Он не дал ей ни времени, ни пространства — только себя, полностью, без остатка. Он держал её руки, крепко, за запястья, прижав к подушке, не позволяя двигаться. Её дыхание сбивалось, тело извивалось, но он контролировал каждое движение. Он наклонился ближе, его губы у самого уха, и голос — низкий, хриплый, обжигающе спокойный: — Моя. Целиком. Твоё тело, твой рот, твой пульс, твои стоны — всё моё. Ты даже дышишь потому что я позволяю. Она зажмурилась, сжала кулаки, но он шептал дальше, с каждой фразой проникая глубже — не только телом, но и голосом: — Малейшая дерзость — и я напомню тебе, как больно быть наказанной. Как стыдно плакать с голой попой на моих коленях. Но сейчас... ты будешь молчать. Пока я не скажу. Пока я не разрешу. Он двигался внутри неё медленно, мучительно точно, будто проверяя, насколько она выдержит. Она извивалась, пыталась поймать ритм, ускориться — но он держал её жёстко, ритм задавал только он. — Хочешь кончить? — прошептал он, касаясь языком её уха. — Да... пожалуйста... пожалуйста, Марк… — она была уже на грани, тело трясло, слёзы выступали на глазах. Он усмехнулся. Замер. Полностью. Оставил её на грани. — Нет. Рано. — Прошу... я не могу больше... Он покачал головой, двигаясь теперь медленно, мучительно ровно, сводя её с ума. — Можешь. Ты выдержишь. Потому что я сказал. А потом ты будешь умолять, чтобы я тебя отпустил. Чтобы позволил тебе сорваться. Потому что без меня ты не можешь. Она всхлипывала, хныкала, царапала простыню, терялась между стыдом и восторгом. Он смотрел на неё сверху — на свою невыносимо дерзкую, невыносимо покорную девочку, и только когда она уже почти потеряла голос, когда хрипло прошептала "пожалуйста, отпусти меня..." — он разрешил. — Сейчас. Только сейчас. Кончи. Громко. Я хочу слышать, как ты сломалась подо мной. Она закричала. Всей кожей, каждым нервом, всем своим существом. Это был не оргазм — это было освобождение под контролем. Он не отпустил её сразу. Остался внутри. Обнял. Прижал. Смотрел, как она дышит — затруднённо, будто её сердце билось в его ладонях. — Ты моя. Маленькая ведьма. Мой выбор. Моё наказание. Моя слабость. И завтра ты снова будешь дерзить. А я снова тебя поставлю на место. Она слабо усмехнулась, уткнулась в его шею. — Всё равно я не сдамся. Он поцеловал её волосы. — Тем слаще будет победа.