Ад. Дубль сто

Утром он не ждёт пока прозвонит будильник, а просто несёт её в душ. Даёт им обоим проснуться под шум воды, в объятиях и в пене. Он поднимает её мягко, будто она из стекла сделана. Завёрнута в полотенце, с мокрыми волосами, пахнущая ванилью и лавандой — она прижимается к нему, но, конечно же, не удерживается от комментария: — Ты знаешь, что ты банально слащав сейчас? — В каком смысле? — он уже идёт с ней в спальню — одеваться. — Ну вот это всё: ванна, крем, кутаешь, несёшь... Вот не хватало ещё плейлиста с романтическим джазом. — Риверс. — Ммм? Он останавливается. Смотрит на неё. — Ты — первая женщина, которую я ношу на руках. — Да ну?! — усмехается она. — Коэн, не заливай. Он молчит. Просто смотрит. Тихо, спокойно. Слишком спокойно. Её улыбка медленно гаснет. — Я серьёзно, — повторяет он. — Ни одну раньше. Только тебя. Молчание. Тёплое, веское, трепетное. Она не удерживается: — До меня у тебя были совсем толстушки? Или ты вел аскетический образ жизни? И вдруг он — выдыхает. Медленно, тяжело. И с ледяной ясностью в голосе бросает: — Кажется, я кое-кого мало порол за длинный язык. Она захихикала… зря. — Ой, ну не начинай... — Уже начал. Он втаскивает её на кровать как пушинку. Полотенце соскальзывает. Она уже не смеётся. — Марк… — Поздно, Риверс. Поздно. Он аккуратно, с демонстративной строгостью укладывает её поперёк коленей. — Ну, Марк, у меня ещё со вчера всё болит! — Очень хорошо. Следующий раз будешь думать. Это за “Коэн, не заливай”. — Ага, значит правда —у нас наказуема?! — Твой тон наказуем, умница моя. И первый шлёп! — хлёсткий, по голому бедру. — Ай! — А это — за попытку уйти от комплимента. Шлёп! — Марк! — И это — за то, что я сейчас краснею, а ты ржёшь. Шлёп-шлёп-шлёп. — Всё! Всё! Больше не буду! — Ах, ты ещё и врёшь. Прекрасно. Шлёп! Она визжит, но вгрызается в подушку, смеясь и рыдая одновременно. Он наклоняется к ней и шепчет у самого уха: — Я тебя носил. Ношу. И, к твоему сведению, буду носить и впредь. Всю жизнь. Жар её кожи под ладонью сводит его с ума, но он не показывает. Только голос остаётся спокойным: — Что бывает с маленькими девочками, которые дерзят? Она молчит. Насмешливо сжимает губы. — Эмма. — голос становится ниже и опаснее. — У тебя осталась ровно одна попытка сказать то, что нужно. — Дай подумать....Ммм: не дождёшься! Он молча поворачивает ее и устраивает ее удобнее для своей воспитательной процедуры. — Прости, пожалуйста, — пропела она, едва касаясь его бедра. — Поздно, Риверс. Момент упущен. — За дерзость. — За то, что не извинилась. — И два — от себя. По старой доброй любви. И начинает. Медленно. С чувством. С лёгкой паузой между каждым шлепком. Чтобы она думала. Чтобы её кожа пылала. Чтобы каждая нота в этой утренней партитуре звучала. — Ай! Марк… — голос её уже не такой дерзкий. — Не перебивай. — Ну… ладно…Прости, пожалуйста. Прости меня, пожалуйста… Он замирает. — Скажи, кто ты. — Твоя. Маленькая. Непослушная. Девочка. Он целует её в шею. — Умничка. Пойдём завтракать.

***

Марк ставит на стол тарелку с французскими тостами, фруктами, сыром, мёдом и мандаринами. — Садись, — говорит он. Она морщит нос. — А можно… на тебя? Он даже не отвечает. Просто тянет её к себе, легко поднимает и сажает на колени, лицом к себе, ноги перекидываются через его бедро. Она обнимает его за шею, утыкается лбом в ключицу. Всё ещё молчит. Он не торопит. Потом он берёт кусочек тоста, макает в мёд и подносит к её губам. — Открывай рот. Она смотрит на него снизу вверх. — Ты меня кормишь? — Надо же, моя вредина заметила! У тебя ограниченные привилегии, но ты определено заслужила завтрак с моих рук. — Я всё-таки хорошая? Он кивает. — Когда хочешь — ты ангел. А когда не хочешь — моя головная боль с синими глазами. И красной попой. Она хихикает, открывает рот и позволяет ему положить кусочек ей на язык. Жует медленно. Наслаждается не столько вкусом, сколько тем, как он на неё смотрит. Он кормит её дальше. Спокойно, размеренно. Фрукты. Сыр. Мандарин. Он ловит пальцами сок, стекающий с её подбородка, и вытирает его собственными губами. — Тебе удобно? — спрашивает он после пятого кусочка. — Да. Только ноги немеют. И попа болит. — Бедняжка, — он целует её в висок. — А ведь я предупреждал. Она шмыгает носом и пытается лизнуть ему щеку. — Не ври. Я знаю, ты наслаждался. — Конечно наслаждался. И ты наслаждалась. — Ну… чуть-чуть. — Лжёшь. — Он берёт ягоду и сжимает её у её губ. — У тебя даже стоны были благодарные. — Марк… — Что? — Не останавливайся. Никогда. Он смотрит на неё долго. Долго. Затем медленно произносит: — Я и не планирую. И кладёт её голову себе на плечо. Они сидят так ещё несколько минут — она на его коленях, полуодетая, сытая, всё ещё лёгкая от утреннего огня. Он держит её, как будто в этом вся суть мира.

***

Он всё-таки отвёз её до кампуса сам. Сел за руль, как всегда — молча, сосредоточенно, одна рука на руле, другая — на её колене. Она была в очках, в удобном кардигане, с ланчем в сумке и следами поцелуев на шее, замаскированными косметикой. Но в ней всё ещё жила та дерзкая девчонка, которая не хотела слазить с его коленей и лезла в ванну в трусах, за что получила очередной раз по попе. Она поцеловала его в щёку, когда выходила у колледжа. — Увидимся вечером, профессор? — пробормотал он ей вслед, всё ещё не отпуская её пальцы. — Может быть… если будете хорошо себя вести, мистер Коэн. Он усмехнулся, резко газанул — и она осталась стоять, улыбаясь его упрямой спине.

***

Класс. Лекция по основам статистики в алгебре. — …и если среднее арифметическое получается выше ожидаемого , то… В этот момент её телефон завибрировал в кармане. Сначала она его проигнорировала — не первый раз. Но вибрация повторилась. И снова. И снова. Пауза между звонками была слишком короткой, чтобы это было что-то обычное. После пары примеров она вышла в коридор. Неизвестный номер. Восточное побережье. — Эмма Риверс? — Да. Кто это? — Джейн Кассиди. Page Six. Простите, если вас прерываю. Мы хотели бы взять у вас короткий комментарий о ваших отношениях с Марком Коэном. Мир как будто замер. Как будто кто-то выключил звук в телефоне, и остался только гул в ушах. — Простите… кто вы? — спросила она тише. — Page Six. Нью-Йорк Пост. Нам стало известно, что вы провели вместе несколько месяцев в Лос-Анджелесе. Источник утверждает, что вы — пара уже давно. Возможно, даже живёте вместе. Мы просто хотели бы… Она нажала отбой, прежде чем услышала окончание фразы. Белая стена коридора. Спиртовой запах маркеров. Гул вентиляции. Лёгкий холодок по спине. Она не знала, что чувствовала: стыд? страх? злость? Но впервые в жизни — её имя, её, а не его — кто-то произнёс по телефону не как «преподавателя», не как «профессора», не как «мисс Риверс»… А как его женщину. Вторая вибрация. СМС от того же номера: "Если вы откажетесь от комментария, мы будем вынуждены ссылаться на наши источники. Статья выходит завтра." Она глубоко вдохнула. Медленно. Отвратительно медленно. Она знала, что этот момент наступит. Знала, что будет тяжело. Но она не знала, что он будет такой.

***

На столе в учительской лежала распечатанная газета. Она не собиралась её читать — клялась себе. Но кто-то уже аккуратно подсунул её на стол, будто между строк шепча: "мы все уже знаем." "ВЗЯТАЯ МАЭСТРО — ЭКСКЛЮЗИВ: Секретное увлечение Марка Коэна уже не секрет. Познакомьтесь с Эммой Риверс, преподавательницей математики, укравшей сердце сурового режиссёра." " Возникает резонный вопрос — какой пример может подавать женщина, которая преподает в бюджетной программе для девушек из слабых слоев населения?" Пальцы Эммы дрожали, когда она дочитала до этого места. "подавать пример " — они осмелились поставить под сомнение её право быть преподавателем, потому что она… влюблена. Потому что его мир грязный, публичный, шумный, а она осмелилась туда ступить — босиком, не зная, куда идёт. Дверь приоткрылась. Первокурсница с разноцветными дредами: — Мисс Риверс?.. Всё хорошо? Эмма выдавила из себя улыбку: — Конечно. Начинаем с параграфа 3.4. Хочешь объяснить классу, что такое матрица Якоби?

***

— Вы с нами, сэр? — бросил Билл. — Я здесь, — ровно сказал Марк. — Ещё раз. С 46-й секунды. Он подал знак оператору. — Камера, мотор. Поехали, чёрт побери. Камера остановлена. Помощник осветителя ждёт, нервно теребя перчатки. Гримёры замерли в сторонке. А посреди сцены — Билл Скарсгард. Сильный. Завораживающий. Почти идеальный. Но — почти. Перед ним — Марк Коэн. Холодный, как ледяной клинок. — Ты красив. Ты жуток. Величествен. Но ты не загадочен, — говорит Марк, медленно. — Пока ты играешь павшего ангела — ты ясность, не ужас. Воланд не вызывает симпатии. Он вызывает трепет. Билл прикусывает губу. Пытается спорить: — Он же не чудовище, он трагическая фигура. У него есть мораль... Марк подаётся вперёд. Голос понижен, но напряжён как канат: — Он — не человек. Ты хочешь, чтобы зрители его поняли? Нет. Они не должны. По сценарию, они только догадываются, кого видят. А ты слишком упрощаешь. Так не пойдёт... Сейчас ты просто парень, который прочёл сценарий. Проблема в том, Билл, что ты его не прожил. Скаарсгард отводит взгляд. Ошибка. — Смотри на меня! — рявкает Марк. — Если ты не можешь выдержать мой взгляд, как ты собираешься выдержать взгляд во вселенную? — Мистер Коэн, я стараюсь— — Не старайся. Будь. Встань. Пройди ещё раз. Скажи фразу так, будто в комнате нет никого, кроме тебя и твоего презрения. Воланд не говорит — он выносит приговор. Сцена снова начинается. Текст сказан хорошо. Но недостаточно. — Стоп. — Марк поднимает руку. — Ты всё ещё держишься за человеческое. Ты должен разучиться быть Биллом, Пеннивайзом и Орлоком чтобы стать Воландом. Он подходит ближе. Почти касаясь — Посмотри на меня, — шепчет Марк. — у тебя есть вокал. Есть мимика. Какого хрена я этого не вижу здесь?! Я — ты. Только двадцать лет назад. Я был слишком мягкий. Я хотел нравиться. Ты тоже хочешь. Проблема в том, что Воланд не хочет нравится. Никому. Он любит только одно — контроль. Дай мне эту сцену, как будто ты сжигаешь меня на медленном огне. Скаарсгард молчит. И вдруг — меняется. Челюсть чуть сжимается. Плечи — выпрямляются. Взгляд — уходит в вечность. — Камера. Мотор. Поехали. Сцена идёт. Марк не двигается. Несколько секунд — абсолютной тишины. Даже вентилятор замолк. Он кивает оператору. Медленно, с ледяным удовлетворением: — Вот теперь — ближе к делу. Дальше! Перерыв?! Перерыв будет вам на Нэтфликс! Огромные экраны с зелёным фоном колышутся на ветру. Прожектора гудят. Механики кашляют. Съёмочная группа пьёт шестой кофе.

***

Коэн сидит за мониторами. Его глаза — два провала. На нём тёмная водолазка — и всё равно, кажется, он в аду. От неидеального дубля. — Тишина на площадке! Режиссёрская команда умолкает. В глазах Рэона — ужас. Он дрожит под костюмом и гримом Ивана Бездомного. Он уже раз сорок бежал по гравию, хрипел, стонал, хватал Стэнли Туччи за рукав. Туччи (в кожаном пальто и с газетой в руке) играет Берлиоза как будто пьёт лимонад на завтрак. Лёгкость. Высокомерие. Психологический танец. Он — фаворит этой сцены. Но главный фокус — Воланд. Билл Скаарсгард в костюме: длинное серое пальто, берет в руке, глаза подведены — макияж лёгкий, почти незаметный, контактные линзы. Лицо — белое, как пергамент. Воланд вышел из-под пера — и из-под контроля. Марк смотрит на него, как хирург на пациента. — Скаарсгард. — голос в мегафон, ровный, но как нож. — Ты — не крутой злодей. Ты — Вечный Судья. Ты уже всё знаешь. Ты знаешь, когда он умрёт, но ты хочешь, чтобы он сам дошёл до этого. Своими маленькими атеистическими шажочками. Ещё раз. СЦЕНА! Квентин Тарантино сидит рядом, жует зубочистку, хотя его никто специально не звал. Он свой контракт уже отработал. Его наслаждение исключительно эстетическое и его привлекает режиссерский педагогический садизм Коэна, так похожий на его собственный. — Он сейчас взорвётся. Через три... две... одну... И Скаарсгард взрывается. — Чёрт побери, я знаю, кто такой Воланд! Я… — Тогда докажи. — отрезает Марк. — Пока ты просто длинный парень в пальто. А мне нужен Архонт Смерти. И больше. Гробовая тишина.Туччи с трудом сдерживает ухмылку. Скаарсгард стиснул зубы. Кивает. Берёт трость. Возвращается на разметку. Камера готова. Дубль снова. — КАМЕРА! МОТОР! Сцена начинается: Берлиоз (Туччи): — …так что вы, вероятно, и сами понимаете, товарищ, что Бога-то нет. Воланд (Скаарсгард, теперь тихо): — …неужели? Тон — изменился. Не театральный. Холодный. Ледяной и вкрадчивый. Он больше не играет. Он знает. Берлиоз, играя элегантного московского интеллигента, смеётся: — Ну, вы же сами человек образованный… Воланд наклоняется, едва заметно: — Имейте ввиду, что Иисус существовал... Сцена провисает. Даже Рэон забывает свою реплику. Квентин шепчет: — Щас Марк им всем даст по морде. И правильно сделает. Когда дубль заканчивается — гробовая тишина. Коэн не двигается. Потом кивает. — Вот теперь ты начал. Сцена двадцать четвёртая — переход на план с Берлиозом и реакцией Ивана. Рэон, молись, чтобы не облажаться. Сегодня вы вдвоём уже сполна исчерпали чашу моего терпения. Рэон цедит сквозь зубы: — Я уже замёрз и устал настолько, что молюсь автоматически. Коэн отвечает без тени улыбки: — Вот и хорошо. Бог услышит. Туччи ухмыляется и шепчет ему: — Не бери в голову, Марк просто любит убивать — а потом оживлять заново.

***

Туман из машины, капли влаги на съёмочной технике, Стэнли Туччи трет лицо ладонью, сидя на камне, будто уже прожил здесь три жизни. Рэон нервно грызёт ноготь в кадре. И только Билл Скаарсгард, в образе Воланда — опять — задирает подбородок и начинает свою реплику с театральным пафосом, будто он сейчас играет Гамлета на сцене "Глобуса": — …я был… при этом! Рука изящно взмывает в воздух. В глазах — пафос, в голосе — трагедия, как будто это не Воланд, а Мефистофель в дешёвой адаптации. Рэон чуть слышно стонет. Туччи: —....Господи Боже. Ну хоть кто-то вбейте в него настоящего Станиславского. Марк Коэн встал. Не вскочил. Не сорвался. Встал. Как ледокол поднимается со стула. Его капюшон медленно сползает назад. Камера не работает. Но все на площадке смотрят только на него. — Скаарсгард. Голос спокойный, опасный, мертвенно тихий: — Ты... что сейчас творишь? Билл, моргая, выпрямляется: — Ну, я… я показываю, что Воланд — свидетель. Он… был при этом… — Понимаю. — Коэн приближается. Каждый его шаг — как удар по оголённым нервам у всей съёмочной группы. — Ты показываешь. Отлично. Показываешь, как будто играешь в школьной постановке "Потерянный рай". — Скажи мне, Билл. — мягко. Почти шёпотом. — Ты кого сейчас изображаешь? Профессора истории с шизофренией? Или Джокера на премьере в Берлине? Билл (напряжённо): — Я… стараюсь прочувствовать его внутреннюю уверенность. Его грандиозность… — А ты знаешь, в чём его грандиозность? — Коэн склонился к уху. — В том, что он знает всё. Что ему не надо показывать. Не надо брызгать слюной и вращать глазами. Он просто говорит — и люди умирают. Или оживают, если мы каким-то чудом добьем этот акт. Тишина. Даже Туччи больше не шутит. Марк отходит на шаг. — У тебя есть два варианта. Или ты забываешь, как зовут твоего агента, кто ты, где ты, и становишься Воландом. Или мы заканчиваем на сегодня, и я ищу себе нового князя Тьмы. Угадай, сколько в Голливуде длинных, молчаливых, необязательно скандинавских актёров со скулами как у хищника? Билл пытается что-то сказать, но Рэон шепчет: — Просто кивни. Он уже убил тебя глазами. Скаарсгард кивает обреченно: — Хорошо. Коэн поднимает руку: — Сцена 24. Дубль 48. Поехали. (и тихо, прямо в микрофон, чтобы слышал только Билл): — И попробуй не облажаться снова.

***

Дубль за дублем, ад за адом. Операторы уже покрылись испариной от мучений, а помощник режиссёра стал похож на ожившую нервную тень. И вот — ещё один провал. Скаарсгард — Воланд — снова делает то, за что Коэн давно хочет выслать его обратно в Швецию на деревянной лодке. Дырявой. Рэон (Бездомный) уже не знает, как выглядят его собственные брови от постоянного вжимания в череп. Туччи (Берлиоз) терпеливо замирает, как Будда. А Марк… Марк стоит в тени камеры. Плечи напряжены. Руки в кулаках. И тут — ВЗРЫВ. — РЕШИ, — ревёт Коэн, — ТЫ АКТЁР ИЛИ КЛОУН ИЗ КАНАЛИЗАЦИИ, КОТОРЫЙ ПОЗИРУЕТ ДЛЯ ИНСТЫ?! Эхо ударяется о фальшивый фасад "Моссельпрома", пролетает над декорацией Патриарших и делает три круга почёта. Скаарсгард застыл, побелел и почти всхлипнул. Тишина. Мертвая. Мёртвее Берлиоза в третьем акте. — Ты — актёр, мать твою? Или ни хрена не стоишь без тонн силикона и спецэффектов?! — продолжает Марк, приближаясь. — Или ты думаешь, что за двадцать шесть миллионов долларов ты должен просто симпатично выглядеть в костюме Воланда? Билл, заикаясь, почти шепчет: — Мистер Коэн, я стараюсь… Марк резко разворачивается на пятках, вскидывает руки: — СТАРАТЬСЯ будешь на HBO, понял?! Где тебя за три фразы и пару драматичных вздохов овациями кормят! — Здесь, — указывает себе под ноги, — ты ИГРАЕШЬ. Он делает шаг вперёд. Билл пятится, как перед львом. — Перерыв 15 минут. Скаарсгард — никакого перерыва. Прогоняешь текст. При мне. Лично.Все остальные — свободны. Все замерли. Никто не двигается. Только Рэон тихо шепчет Станли Туччи: — Он опять стал Коэном Кровавым… — Нет, — хмыкает Туччи, вставая, — это ещё даже не полная фаза. Жди, когда он начнёт швыряться реквизитом. Ну, или молись, чтобы не в тебя. Марк поворачивается и взрывается: — Я СКАЗАЛ: ВСЕ ВОН С ПЛОЩАДКИ!! У КОГО ПРОБЛЕМЫ НЕ ТОЛЬКО С ВЫПОЛНЕНИЕМ АКТЕРСКИХ ЗАДАЧ, НО И СО СЛУХОМ?! Помощник выдыхает "ох, бля", и за секунду площадка начинает напоминать спринтерский финал Олимпиады. Бегут все. Даже продюсер. Даже директор студии, который просто зашёл глянуть на дубль.

***

Марк остаётся один с Биллом. — Начинай. С самого начала. И не смей мне делать глаза собачки из "Марли и я". Сделаешь пафос — уйдёшь голым в любимую канализацию. Пошёл. Камеры выстроены, как пушки на войне. Микрофоны висят, как приговоры. Погода в павильоне — ад, жар, свет, потом внезапно мороз — потому что режиссёр Коэн недоволен. — Фокус в том, что человек... внезапно... смертен...— Скаарсгард снова произносит фразу. Она звучит, как реклама таблеток от мигрени. Марк не двигается. Просто смотрит. И Билл понимает. Он. Всё. Запорол. Опять. Рэон (Бездомный) подавлен. Туччи (Берлиоз) листает сценарий, будто молитвенник: «Спаси и сохрани, Господи, этого шведа.» Марк приближается к Биллу. Медленно. Слишком медленно. — Слушай, красавчик, — почти ласково. — Тебя ведь мама любит. Говорит, ты талантливый. (наклоняется, смотрит в глаза) — Так вот, мама врёт. Скаарсгард молчит. Потеет. Хочет умереть. Или хотя бы уехать в модельное агентство в Осло. Марк поднимает руку и медленно, мучительно медленно, стучит пальцем по его груди: — Ты — не Воланд. Ты — Пеннивайз в другом гриме. Дай вокальную работу и присутствие в пространстве на уровне Носферату, и мы начнем говорить. У тебя есть эти два бесценных инструмента. И меня бесит то, что ты их не используешь. Воланд — это холод. Это презрение. Это… пауза. — Сыграй не слово. Паузу. Пауза — убивает. Да ты даже "внезапно" произносишь как будто человек сел в лужу, а не умер! — Коэн взрывается. — Где в тебе смерть?! Где в тебе сатана?! Где, чёрт возьми, Писатель и Голова Берлиоза на асфальте через пять минут экранного времени?! Не смей мне переигрывать. Держи баланс! Взглядом! Голосом! Ниже! Холоднее! Скаарсгард закрывает глаза. Вдыхает. На вдохе он — Билл. На выдохе… Камера пошла. Скаарсгард сидит на лавочке. Лицо — как лезвие. Взгляд — сквозь Бездомного. Рэон — идеален: дрожит, как листок, нахален и глуп, но глаза бегают. Берлиоз — украшение кадра. Сдержанный советский интеллигент, который не доживёт до конца сцены. И тогда — Воланд говорит. — Фокус в том... — (медленно, как раскручивающийся граммофон с приговором) — что человек... внезапно... смертен. Пауза. Лёд. Тишина. Муха зависла в воздухе и умерла. Оператор забыл дышать. Рэон, по легенде, чуть не описался по-настоящему. Туччи — неподвижен. И где-то за монитором Марк Коэн выдыхает: — Есть. Съёмочная площадка не аплодирует. Слишком боятся. И правильно. Но тишина — как шепот священника на исповеди. Все знают: роль сыграна. Начата. Подана. Скаарсгард — Воланд. На 48-м дубле. После ада. После того, как его сожгли, пнули, затоптали — он воскрес.

***

Коэн не двигается. Никого не отпускает. Смотрит на Скаарсгарда. Тот тяжело дышит. Рубашка взмокла, руки трясутся, но в глазах — что-то новое: страх и надежда. — Не смей расслабляться, — говорит Марк ледяным тоном, без интонации.— Если ты мне ещё раз притащишь в кадр свои инста-щечки и взгляд золотого мальчика — я тебя сотру с экрана так, что твои поклонницы подадут в суд за утрату визуального фетиша. Билл не успевает даже выдохнуть, как: — Луиза! — окликает Коэн старшую ассистентку. — Завтра. Ровно восемь утра. Разминка. Со мной лично. Скаарсгард. Без дублёра. Без визажиста. Без кофе. Без опозданий. И без шпаргалок. Он будет повторять реплики до тех пор, пока они не врастут в его нервную систему . Под моим руководством. — С- сэр… — пытается вставить Билл, но его голос предательски дрожит. — Что, Билл? — с вымученной, обманчивой мягкостью отзывается Марк, — У тебя дела? Съёмка TikTok в душе? Кислородная маска для лица? Завтра. Восемь. Я не повторяю.

***

Коэн заходит в кабинет. Медленно снимает наушник связи. Тянется к планшету. Автоматически открывает свежую рассылку прессы — как всегда перед уходом. Он всегда знает, кто и что о нём пишет. И тут она. Page Six. Жёлтая, гнусная, до боли живая. «Преподавательница из колледжа с программой поддержки небогатых студенток оказалась в центре скандала — её связи с режиссёром Марком Коэном, известным своими Оскарами и методами “психологической ломки актёров” Кто теперь должен объясняться — она или он?» На фото: Эмма. Улыбается. Где-то на публике. Не с ним. И комментарий под фото: "Профессорша? Или любовница на поводке?" У Марка дрожит челюсть. Но не от обиды. От ярости.

***

Марк держал чашку чая без сахара в руке. Его лицо не менялось, пока он читал. Только зрачки сузились. Он знал, что рано или поздно это произойдёт. Но всё равно — читать это, в таком тоне, с такими словами... про неё. "Украла его сердце"? Нет, мать вашу, она не украла. Он отдал. Каждый чертов грамм. А они сделали из неё охотницу. Маленькую хищницу с планом захвата маэстро. Он резко отодвигает планшет. Встает. Ему срочно нужно выдохнуть. Закурить. Пройтись. Потому что он отлично знает, что будет дальше: в её колледже начнётся шёпот, в студии — молчание.А в нём — вулкан. Он открывает окно офиса и смотрит в ночь. — Я тебя не подведу, Риверс. Ни пресса. Ни Голливуд. Ни ты сама — хотя ты себе враг хуже них. Но я — твоя защита. Он медленно достаёт телефон. Задумывается. Но не пишет. Пока. Пока он — дьявол на площадке. Но в душе — только её мужчина.

***

Никаких свечей. Никаких декораций. Просто дом, в котором они живут вдвоём. Тарелки не убраны. Музыка не включена. Сушёные цветы на подоконнике — живее, чем они оба. Эмма сидит, закутавшись в его серую толстовку. Волосы растрёпаны. Пальцы теребят край рукава. Она не плачет. Просто молчит. Марк, молча, наливает два бокала вина. Ставит один рядом с ней, но не настаивает. Сам делает глоток. Садится. Спина напряжена. Тишина висит. — Забей на них, — говорит он, глядя в окно. — На этих мразей из жёлтой помойки. Забей. Она качает головой, не глядя на него: — Будут ещё. — Похуй, — отзывается он просто. — Тебе — похуй. Ты к этому привык. Ты с ними заигрываешь, дерёшься, играешь на опережение. А я? Я — преподавательница. Я детей учу. Я… я не актриса. Я на это не подписывалась, Марк. Он поворачивает голову. Смотрит на неё. Долго. — А на меня? — тихо, чуть хрипло. Она моргает. Не понимает. — Что? — На меня ты тоже не подписывалась. С моими срывами. С моим блядским ПТСР. С режиссёрскими припадками. С тем, как я срываюсь на актёров, как ломаю людей и трачу себя до конца. Молчание. — Но ты здесь.и если бы можно было всё переподписать...Сейчас — подписалась бы? На меня. Не на голливудского режиссера. На Марка. Она смотрит на него. Слишком долго. Потом тихо ставит бокал. Встаёт. Подходит. Садится к нему на колени, обнимает крепко, упрямо, будто доказывает что-то не ему — себе. — Подписалась бы, — шепчет. — Только мелким шрифтом приписала бы: «с правом на пощаду». Марк хмыкает. Прячет лицо в её шее. — Пощады не будет, Риверс. — Знаю. — Но буду я. — Этого достаточно, — выдыхает она. И впервые за день им обоим становится легче дышать.

***

Плед сброшен. Окно приоткрыто. Пахнет ночной прохладой Лос-Анджелеса, выгоревшим асфальтом и жасмином. Они лежат, кожа к коже. Он — на спине, она — прижавшись щекой к его ключице. Он вздыхает. Тяжело. И вдруг: — Завтра в восемь у меня актёрская разминка с Биллом, мать его, Скаарсгардом, — голос глухой, усталый, но совсем не сонный. — Я закончу в девять пятнадцать. Если от него что-то останется. До полудня они будут репетировать без меня. Он гладит ей плечо: — Ровно в десять я заеду за тобой. И мы поедем в Даунтаун. И купим самое зашибись какое дорогое кольцо. Какое захочешь. А потом распишемся у юриста. Без розовых соплей. Без грамма пафоса. Просто ты, я, подписи. И всё. Станем официально мужем и женой. И ни одна шалава больше не откроет свой рот. Так как, Риверс? Молчание. Она приподнимается на локте. Щёки пылают, но глаза — в упор в его. — …Марк? — Если ты ждёшь, что я стану на колени и попрошу твоей руки, то это — в Warner Brothers. Не у меня в спальне. Банкета не будет. Прессу я не зову. Родственников у меня нет, кроме тех, с кем ты уже познакомилась на Красном море. Всё. Она молчит. Глаза широко распахнуты. Он смотрит на неё, почти угрюмо. — Ты только что… — Да, Риверс, чёрт бы тебя побрал, — бурчит он, закрывая глаза. — Я только что сделал тебе предложение. Молчание. И потом: — Я не хочу чудовищно дорогое кольцо… совсем не хочу. Он открывает один глаз. — Какое захочешь. Хочешь детское, пластиковое из игрового автомата? Получишь. Хочешь вообще без кольца — будет без кольца. Но, если ты скажешь "да" — это навсегда. Она смотрит на него. Глотает. Потом просто снова ложится на его грудь и обнимает крепко, будто уже дала ответ. Её пальцы дрожат на его коже. — Ты всё равно мой, — шепчет она. — Даже если бы не предложил. — А ты — моя, — отвечает он. — Даже если бы отказалась. Пауза. — Завтра всё равно едем. Она усмехается сквозь почти-слёзы. — Ладно. Но если ты скажешь продавцу: “это моя девочка”, я откушу тебе палец прямо в ювелирке. — Обещаешь? — Коэн!!! — Всё. Спать. У меня Скаарсгард в восемь. Надо быть в форме. Я же, блядь, его почти люблю до такой степени, что готов прибить. И оба, наконец, засыпают — посреди любви, страха, сарказма и невозможной близости. На своей странной, упрямой, настоящей волне.