Honoris Causa

Дверь за ней тихо закрывается. В прихожей темно. Только в глубине, из кабинета, полоска жёлтого света на полу. Она тянется к выключателю — и замирает. — Иди в кабинет, — его голос звучит из темноты. Спокойно. Слишком спокойно. Она медлит. Сбрасывает сумку на пуфик. — Марк… — Не обсуждается. Он стоит у стола, пиджак снят, рукава рубашки закатаны. Смотрит прямо, не повышая голоса. — Садись. Эмма садится на край стола, скрещивая руки. Он подходит ближе, кладёт ладони на стол по обе стороны от неё. — Ты знала, что я буду звонить. — Я… — Ты сбросила. — Один раз. — Неважно. Ты не имеешь права сбрасывать мои звонки и не перезванивать. Она отводит взгляд. — Я была за рулём. — И при этом ехала быстрее, чем нужно. — Марк смотрит прямо в глаза. — На сильно превышенной скорости. Пауза. — Откуда ты знаешь?! — вскидывает голову она, но тут же осекается. Он знает... — И музыка. Так, чтобы нельзя было говорить. Так, чтобы ты делала вид, что не слышишь. — Его голос становится чуть ниже. Эмма сжимает губы. — Это было моё личное время. Моё пространство. — Нет, — отрезает он. — Ты решила , что твои дикие поездки по Лос-Анджелесу, твоя злость, твоё настроение — это личное дело, но когда это затрагивает твою безопасность, это и моё дело. Он выпрямляется. — Поднимись. Она встаёт. В этот момент понимает — будет больно. Не демонстрация, не «игра». По-настоящему. Марк садится в кресло, тянет её к себе за запястье и укладывает поперёк колен. Первые серии ударов ладонью — сухие, резкие, до тепла, которое мгновенно разливается по коже — За превышение скорости. — За сброшенный звонок. — За то, что решила, будто я не имею права вмешиваться. Он бьёт ровно, с паузами между ударами, чтобы слова успевали врезаться так же, как ладонь. — За то, что терзала себя пока меня не было рядом. К середине она уже держится за его ногу, уткнувшись лицом, но не просит остановиться. В конце он поднимает её и ставит на ноги, позволяя отдышаться. — Сейчас — ужин. Потом ванна. Ложимся рано. Она кивает, но молчит. Он не предлагает выпить — ставит перед ней тарелку с чем-то простым, но тёплым. Ест молча, следя, чтобы она тоже ела. Она чувствует, как злость смешивается с тихим облегчением, что он не оставил её одну в этой тишине.

***

Вода в ванной тёплая, пар стелится по комнате. Марк помогает ей снять платье, но делает это не с привычной медлительной лаской, а уверенно, деловито. Моет ей спину, опаласкивает волосы, следит, чтобы она расслабилась, но в его движениях всё ещё — контроль. — Спи, — говорит он, когда они возвращаются в спальню. Он гасит свет, ложится рядом. Не обнимает. Не тянется к ней. Она ждёт, но он лежит, как будто между ними стена. Через пару минут тихо, почти неслышно, Эмма начинает плакать. Не от боли, а от этого холодного расстояния. Марк переворачивается. — Не надо, — вырывается у неё обижено и зло— Поздно! Он молчит ровно секунду. А потом, без колебаний, перехватывает её и притягивает к себе так, что она оказывается зажата в его объятиях. Зарывается щекой в её волосы. Гладит ладонью по спине Эммы — медленно, ритмично. — Спи, — повторяет тихо. — Я здесь. — Я не хочу спать! — выпаливает она, резко садясь. — Я хочу, чтобы ты от меня отстал! Марк не спорит. Не читает нотаций. Только вздыхает — так, как он делает, когда понимает: словами сейчас не возьмёшь. Его ладонь снова находит её, легко ложится на кожу ещё пылающих ягодиц. Кончики пальцев начинают едва заметно, медленно, круговыми движениями, гладить. Не массировать, не утешать открыто — просто присутствовать. Тепло. Ровно. Спокойно. Ласково. — Марк… — в её голосе есть возмущение, но уже меньше злости. — Я серьёзно… — Я знаю, — тихо отвечает он. Она хочет оттолкнуть руку, но вместо этого чувствует, как тело само сдаётся — сначала чуть расслабляются плечи, потом дыхание становится глубже. Кончики пальцев двигаются медленно, будто стирая из памяти резкие удары. — Это нечестно, — бормочет Эмма, но уже с закрытыми глазами. — Возможно, — он почти шепчет. — Но это работает. Она тихо вздыхает, скользит чуть ближе и, не заметив, как, засыпает, уткнувшись в его грудь.

***

Шторы ещё не тронуты утренним светом, рассвет — серый, чуть холодный. Она лежит на боку, он — на спине, руки за головой. Голоса тихие, почти глухие в тишине спальни. — Ты спишь? — её голос всё ещё сонный. — Нет, — отвечает он, не меняя позы. — Ты… вчера был какой-то… другой. — Я знаю, — спокойно. — Я таким бывал много раз. — Что значит «бывал»? Он поворачивает голову, встречает её взгляд. — Эмз… я в таких отношениях с шестнадцати лет. Она поднимается на локте. — Так рано? — Так рано, — он чуть улыбается краем губ. — Тогда я думал, что нашёл что-то настоящее. А потом понимал, что настоящего почти нет. Есть игра. Есть декорации. Есть роли. Всё. Он делает паузу, будто решая, говорить ли дальше. — За эти годы были сотни женщин. И да, многие из индустрии. Актрисы, модели, певицы. Не один раз я слышал: «Возьми это у меня. Я хочу, чтобы это сделал ты». Умоляли. Некоторые даже требовали. Эмма моргает, не сводя с него взгляда. — И ты?... — Часто брал, — ответил Марк честно. — Но только чтобы потом… — он чуть прищуривается, — не быть в состоянии смотреть им в глаза. Потому что всё было фальшью. Даже боль. Даже слёзы. Они репетировали страдание перед зеркалом, а я это видел. — И всё равно… — Всё равно пробовал. Были платные сессии — дорогие, «честные». Казалось, так хотя бы никто не врёт. Но иногда после этого меня рвало часами. Не от вина, не от усталости — от себя. Эмма тихо спрашивает: — Почему? — Потому что фальшь я ненавижу сильнее всего. — Марк смотрит прямо на неё. — А я всё время искал живое. — И нашёл? Он медленно тянет руку и касается её лица. — Нашёл. Но ты слишком упрямая, чтобы признать, что это ты. Она фыркает, но взгляд не отводит. — А ты слишком упрямый, чтобы признать, что я могу быть ещё упрямее чем ты. Марк чуть усмехается. — Именно поэтому ты живая. Именно поэтому я с тобой. — Только поэтому? — Боже, нет... Вот, ты снова бесишь! Эмма вздохнула и закусила губу. — А скажи... Ты ведь пробовал что-то "круче". Экстремальнее. Специальную одежду. Мебель. Плети, кандалы, подземелья. Вся эта атрибутика... — Вся это попсовая атрибутика? Конечно, пробовал. — И... — Нет. — Почему? — с любопытством. — Это не для тебя. А мне никогда не будет ничего интересно кроме тебя.

***

Когда она ещё сидела на кухонном стуле в его толстовке, на пороге появился он — уже переодетый для церемонии Honoris Causa. Марк был в тёмно-сером, идеально подогнанном костюме от Brioni, белая рубашка с едва заметной фактурой, манжеты застёгнуты на платиновые запонки. Галстук — глубокого винного цвета, в тон кожаным туфлям, отполированным до зеркального блеска. Волосы, как всегда, аккуратно убраны назад, на скулах лёгкая тень от утренней щетины, глаза — сосредоточенные, но в них пряталось то холодное спокойствие, которым он всегда умел подчинять пространство. Он выглядел как человек, для которого почётная степень — не награда, а формальность — как тот, кто пришёл забрать то, что ему и так принадлежит. — Ты хоть улыбнись, — проворчала Эмма. Он перевёл на неё взгляд, и уголки губ чуть дрогнули. — Я улыбаюсь, — сказал он, хотя это была скорее тень улыбки, чем сама улыбка. Стилист и визажист для Эммы приехали ровно в девять утра, с чемоданами, которые выглядели как миниатюрные гримерки на колёсах. Марк, уже в костюме, пропустил их в гостиную, где для Эммы поставили высокий стул и развернули перед ней зеркало с подсветкой. — Доброе утро, — бодро произнесла стилист, распаковывая портативный рейл с платьями. — Это не утро, это слишком рано, — пробормотала Эмма, но покорно села. Визажист первым делом собрала её волосы в лёгкий пучок, затем тонкими кистями выровняла тон кожи, добавила лёгкий румянец и мягкие тени в тёплых золотисто-розовых оттенках. Никакой агрессии, никакой сценической маски — только то, что подчеркивало природную свежесть и глубину глаз. Помада — нюдовая, чуть теплее естественного цвета губ. Стилист тем временем раскрыл чехол с её украшениями: тонкое обручальное кольцо на правой руке, серьги из того же комплекта, к ним — изящное колье, тонкое, без лишнего блеска. Тиара — минималистичная, с деликатным сиянием, будто ловящая утренний свет. — Мы пойдём по принципу лучше меньше, да лучше, — сказала стилист, — сегодня вы — не платье, не украшения. Сегодня вы — сама суть. Платье выбрали светлого, почти жемчужного оттенка, с мягким шёлковым блеском. Лиф — гладкий, с глубоким, но строгим вырезом лодочкой, рукава три четверти, юбка — струящаяся, в пол. На талии — тонкий атласный пояс в тон. К моменту, когда работа была закончена, в комнате стало тихо. Даже визажист, обычно болтающая без умолку, замолчала, глядя на Эмму в зеркале. — Готово, — сказала стилист, сделав шаг назад. Марк, до этого момента разговаривавший по телефону в холле, вошёл, положил мобильный на стол и остановился. Он молча подошёл ближе, окинул её взглядом медленно, с головы до ног, и вернулся глазами к её лицу. — Пойдём, — сказал он просто. Они вышли из дома почти вовремя — по его, не по её меркам. Марк открыл перед ней дверцу чёрного, вычищенного до блеска седана. Она села, аккуратно подхватив юбку, но едва он устроился за рулём, как выдала: — А можно музыку? Громко? Spice Girls или Aqua или... — Нет, — коротко ответил он, включая навигацию. — Ну ты же разрешил дома… — Дома — да. В дороге — нет. Сегодня ты слушаешь меня. Она закатила глаза, но, заметив на экране его сотового звонок от какого-то продюсера, демонстративно достала свой телефон и написала что-то в чат её друзей. Он краем глаза это заметил. — Что пишешь? — Отчёт о том, что ты тира… — Она осеклась под его взглядом. — Что ты требовательный. — Я требовательный, потому что ты хулиганка, — спокойно отозвался он, выезжая на трассу. — Хулиганка? В таком образе? — Она сделала вид, что возмущена, и продемонстрировала колье и серьги, будто это стопроцентная броня против дисциплинарных мер. — Образ — не иммунитет, Эмз. — Он говорил ровно, но рука на руле сжалась чуть сильнее. — И если ты хочешь доехать в университет в хорошем настроении, советую вести себя как… — Леди? — подсказала она. — Как ты себя ведёшь, когда хочешь, чтобы я не забыл, что ты моя леди. Она надменно вскинула подбородок, но всё же убрала телефон. Через несколько минут, уже на светофоре, она осторожно коснулась края его пиджака. — Ты понимаешь, что если бы меня сейчас сфотографировали и подписали «жена Марка Коэна ведёт себя идеально», я бы умерла от скуки? Он повернул к ней голову, и уголок его губ чуть дёрнулся. — Поверь, Эмма… твоя репутация в опасности только тогда, когда я это решу. Она фыркнула, но на этот раз — с улыбкой. До кампуса оставалось минут пять. Ветер от приоткрытого окна трепал несколько прядей её уложенных волос, но она, вопреки мольбам стилиста, не поправляла их — скорее демонстративно наслаждалась моментом. Марк вёл спокойно, уверенно, но взгляд его на мгновение задержался на колоннах главного здания, вырастающих впереди. — Эмз, — начал он вдруг, не отрывая глаз от дороги, — я собираюсь уйти из Голливуда. Она медленно повернула к нему голову, думая, что ослышалась. — Что? — Не сегодня и не завтра, — уточнил он. — Но скоро. Я… думаю о преподавании. — Преподавании… чего? — она всё ещё моргала, будто пытаясь подстроить смысл слов под его привычный имидж. — Режиссуры, драматургии… актерского мастерства — всего, что умею. Здесь, в университете. Возможно ещё и в консерватории АFI...в старших классах школ искусств....— Он говорил спокойно, но пальцы на руле чуть сильнее сжали кожу. — Я устал от камер, от продюсеров, от гонки. От того, что живое искусство превращают в рекламный продукт. Она прикусила губу, разглядывая его профиль. — И ты решил рассказать мне это… за пять минут до церемонии? — Потому что именно сюда я хочу возвращаться. Не на съёмочную площадку — сюда. — Он мельком глянул на неё. — А ты слишком хорошо умеешь считывать меня. Если бы сказал раньше, испортил бы весь сюрприз. — Это не сюрприз. Это… переворот. — Именно, — кивнул он, и на губах появилась та самая тихая, упрямая улыбка. — А я в переворотах хорош. Она смотрела на него ещё несколько секунд, потом чуть склонилась вперёд, будто примеряя на слух новую роль: профессор Марк Коэн. И, что удивительно, это начинало ей нравиться.

***

Чёрный седан замедлил ход, и у входа в главный корпус их уже ждали: охрана, организаторы, несколько фотографов. Марк вышел первым — высокий, в идеально сидящем тёмно—сером костюме с глубоким, почти чёрным отливом, белая сорочка безупречно выглажена, галстук винного цвета — классический, узел затянут безупречно. На пальце — тонкое обручальное кольцо, единственная деталь, которая как будто соединяла эту ледяную строгость с чем-то личным. Он протянул руку Эмме, и она, чуть театрально задержавшись, позволила ему вывести себя из машины. На ней — длинное платье цвета топлёного молока, с идеальной линией плеч и лёгким, почти невидимым блеском ткани. На шее — тонкое колье, в ушах серьги того же комплекта, на голове — изящная тиара, словно случайно оставленная после королевского бала. Её волосы, мягкими волнами убранные назад, подчёркивали лицо, на котором играла та самая лёгкая, вызывающая улыбка, которой она обычно доводила Марка до предела. Фотографы защёлкали камерами, и Марк, даже не оборачиваясь, положил ладонь ей на талию — не как жест галантности, а как тихое предупреждение: держи себя в руках. Я с тобой. Она только чуть приподняла бровь.

***

Их провели в зал — амфитеатр, полный преподавателей, студентов, прессы. На трибуне — герб университета, по обе стороны — цветочные композиции. Когда их представили, аплодисменты заполнили пространство, и Марк кивнул коротко, без лишних улыбок, но глаза его задержались на первом ряду, где сидели несколько старых профессоров. Эмма ловила на себе любопытные взгляды — кто-то видел в ней безупречную спутницу, кто-то — ту самую «жену Коэна».

***

Церемония шла своим чередом: приветственные речи, поздравления другим лауреатам. Марк сидел прямо, пальцы сцеплены на колене, взгляд — внимательный, сосредоточенный, как будто он монтировал в голове фильм из происходящего. Она — чуть в полоборота к нему, изучала реакцию зала на каждое упоминание его имени. Наконец объявили: — Honoris Causa, Марк Коэн, за выдающийся вклад в искусство кино и развитие культурного диалога. Аплодисменты усилились, Марк поднялся — ровно, без паузы, и пошёл к сцене. Его шаги были тихими, но каждое движение — выверенным. Он принял диплом из рук ректора, коротко пожал руку и встал за кафедру. Микрофон чуть скрипнул, он поправил его и на мгновение замолчал, обводя взглядом зал. Его глаза задержались на Эмме, и она уловила в этом молчании то, что знал только он: в его голове уже звучала речь, совсем не из протокола. — Я… не люблю длинные речи, — начал он спокойно, но в зале всё же притихли. — И уж точно не люблю говорить о себе. Но сегодня… кажется, у меня нет выбора. Он посмотрел на диплом в руках, затем на зал. — Мне часто задают вопрос — что самое ценное в профессии режиссёра? И я много лет отвечал: свобода. Свобода творить, выбирать, рисковать. Но чем дальше я шёл… тем больше понимал, что свобода — не главное. Главное — правда. Он сделал паузу, как будто проверяя, слушают ли его по-настоящему. — Я снимал фильмы в разных странах. Работал с великими актёрами и с людьми, имена которых никто никогда не узнает. Я видел гениальные прорывы и фальшь, блеск и пустоту. И вот что я скажу: талант — это не умение притворяться. Настоящий талант — это умение быть живым. Даже когда это больно. Особенно — когда это больно. Он перевёл взгляд в сторону, где сидела Эмма, и на мгновение его голос стал теплее. — Я слишком много лет пытался найти жизнь там, где её не было. В сценах, в образах, в ролях. Иногда в людях. И всегда разочаровывался. И только однажды понял, что искал не роль, а человека. Зал замер, а он чуть улыбнулся краем губ: — Сегодня я получаю степень, которую не заслужил только своими фильмами. Я получаю её за то, что, наконец, нашёл смысл в искусстве. Он сделал шаг назад от микрофона, кивнул ректору и произнёс на тон ниже: — Благодарю за честь. Аплодисменты поднялись сразу — сильные, тёплые. А Эмма сидела неподвижно, чувствуя, что каждое его слово было адресовано ей, даже если весь зал думал, что он говорил о кино.

***

Церемония перетекла в небольшой банкет в старинном зале университета — высокие потолки, мягкий свет люстр, столы с шампанским, миниатюрными тарталетками и клубникой в шоколаде. Марк держал её за руку почти всё время, не выпуская, как будто напоминая — мы здесь вместе. Когда зазвучала тихая музыка, он вдруг наклонился и сказал: — Танцуем. — Здесь? — она удивилась. — А почему нет? Он вёл её уверенно, без сложных па, просто в ритме — так, что даже её лёгкое внутреннее напряжение растворилось. Её голова оказалась у него на плече, и впервые за день ей стало спокойно. — Ты в порядке? — тихо спросил он. — Даже слишком, — ответила она. Музыка стихла, и их тут же перехватила журналистка в чёрном платье с бейджем. Пара коротких вопросов — про его фильмы, про почётную докторскую степень, про планы. Марк отвечал ровно, не давая увлечь разговор в сплетни, но, когда речь зашла о личном, он положил ладонь ей на талию и сказал: — Всё, что на самом деле важно, уже рядом со мной. Интервью быстро закончилось, и, дождавшись, пока внимание переключится на кого-то ещё, он повёл её к выходу. На улице их ждала машина. Он помог ей сесть, захлопнул дверь, обошёл и устроился за рулём. Лёгкий шум зала остался позади, и только тогда он позволил себе коснуться её руки. — Теперь — уезжаем, — сказал он. — Сегодня ты уже достаточно выдержала чужих взглядов. Она улыбнулась краем губ, понимая, что он говорит не только о банкетах и интервью, а обо всём дне. Машина мягко выехала со двора университета, оставляя позади шум банкетного зала и вычурные фразы журналистов. В салоне стояла почти полная тишина, только шуршал кондиционер. Эмма сняла тиару, положила её на колени, покрутила в пальцах. — Ты не устала? — спросил Марк, не отрывая взгляда от дороги. — Устала. Но не так, как думаешь. Он чуть усмехнулся, не уточняя. И вместо того, чтобы свернуть в сторону дома, поехал к трассе на запад. — Куда мы? — Туда, где никого нет.

***

Через сорок минут они уже слышали море. Машина остановилась у тёмного, почти пустого пляжа. Ветер с океана тянул тонкие пряди её волос, и первый же порыв сорвал с неё остатки формальной осанки. Она сбросила туфли прямо у кромки песка и пошла босиком. Холодная вода лизнула ступни. Он тоже разулся. — И всё-таки, — сказал он тихо, — сегодня ты была совершенна. — Это ты так называешь «хулиганила в машине»? — Это я так называю — живая. Они шли вдоль прибоя, и свет от редких фонарей на набережной превращал волны в серебряные ленты. Эмма поймала себя на том, что впервые за день не думает, как она выглядит, не вспоминает ни банкет, ни интервью. Он наклонился и поцеловал её в висок, без намёка на страсть — просто так, как целуют что-то единственное. — Знаешь, — сказал он, — в зале было красиво. Но вот это — моё. Она прижалась плечом, не отвечая. И в шуме океана ей вдруг стало понятно, что этот вечер она запомнит не по его речи и не по награде, а по тому, как они шли вот так, босиком, вдоль волн и ничего больше не нужно было. Она тихо рассмеялась — коротко, беззвучно почти — и взяла его за руку. Волна откатилась, оставив их босые ноги в холодных, быстро исчезающих завихрениях воды. Марк не спешил отпустить её талию, и так они и пошли дальше — он чуть позади. Океан вздыхал, шумел, бросал к их ногам кусочки водорослей, ракушки и тонкие струйки пены. Луна поднималась выше, серебрила поверхность, а их двоих будто изолировала от мира эта полоса света и шума прибоя. Ни журналистов, ни аплодисментов, ни камер — только запах соли, ветер, и его рука, уверенно держащая её, будто этот вечер он взял себе целиком и не собирался делить ни с кем. Здесь — тёмный песок, океан, и Марк, который иногда слегка сжимает её пальцы, словно подтверждая: «Я здесь». Она повернула голову, встретилась с его взглядом. Он улыбнулся — редкой, спокойной, почти домашней улыбкой, без тени иронии. И они шли дальше, уже не считая шагов, пока город оставался за спиной, а в груди у обоих зрела простая, тихая уверенность: всё главное между ними произошло сегодня здесь, а не в университетском зале под вспышками. Марк едва усмехнулся и потянулся к ней. Поцелуй вышел медленным, уверенным, солёным от брызг, которые успел швырнуть им в лица океан. Его ладонь легла ей на затылок, другая — на талию, и он притянул её ближе, так что подол её платья намок, а прохладная вода охватила их ноги почти до колен. Она не отстранилась — наоборот, глубже вдохнула его дыхание, пока за спиной бушевал шум волн, а впереди был только он. Когда они разомкнули губы, Марк ещё секунду держал её, словно проверяя, вернулась ли она полностью в этот момент в реальность. — Вот теперь — точно моё, — сказал он тихо.

***

Душ дома был долгим — не спеша, под ровный шум воды, в котором растворялись и усталость, и остатки адреналина. Марк стоял за её спиной, ладонями опершись о кафель, и просто дышал, позволяя пару и теплу сделать своё. — Завтра снова в студию, — сказал он тихо, почти между каплями. — Тридцать шесть часов, может, больше. А потом всё — постпродакшн. Она обернулась, проводя пальцами по его мокрой щеке: — А потом ты опять будешь моим? — Я и сейчас твой, — просто ответил он. Она на секунду замялась, как будто решая, стоит ли говорить. Но глаза у него были внимательные, и отступать уже было глупо. — У меня… два фолликула, — сказала она почти шёпотом. — С потенциалом на здоровые яйцеклетки. Оба слева. Его брови едва заметно дрогнули. Он молча шагнул ближе, притянул её к себе, поцеловал мокрые волосы — не спеша, глубоко вдыхая её запах, и тихо сказал: — Тогда нам нужно беречь их. И тебя. И уже без единого слова подхватил её на руки, будто вес у неё был как у пёрышка, и понёс прямо из ванной в спальню. — Марк… — начала она, но он уже укладывал её на свежие простыни. — Может, немного «Танцев со звёздами»? — дразняще приподняла бровь. — Спать, Риверс, — твёрдо ответил он, но с теплом в голосе. — Завтра твои звёзды никуда не денутся. Он укрыл её, опустился рядом, положил ладонь на её талию. И в этом жесте было всё — и «спать», и «я рядом», и «мы дойдём до конца».