Партитура дня

Свет бьёт в глаза ещё в холле — тот самый, больничный, вымывающий из лиц краску. Пахнет антисептиком и кофе из автомата, который, судя по виду, был куплен лет пятнадцать назад и с тех пор пережил не одну смену медсестёр. Эмма стоит у стойки регистрации, пальцы холодные, паспорт в руках. Улыбка — профессиональная, чужая. — Риверс, Эмма. Девятый кабинет, — говорит медсестра, ставя галочку в распечатке. Она идёт по коридору. Тут всё одинаковое: одинаковые двери, одинаковые таблички, одинаковые женщины в одинаковых куртках. У каждой — свой взгляд: усталый, напряжённый, отрешённый. Эмма ловит своё отражение в стекле: она сама такая же. В кабинете доктор — женщина лет сорока пяти, в голубом халате, с мягким голосом. И с глазами, в которых опыт уже давно научил прятать всё, что может ранить. — На сегодня фолликулов нет. Но это не значит, что мы теряем время, — говорит она. — Мы начнём стимуляцию по ускоренному протоколу. Ваша задача — дать нам хотя бы одну яйцеклетку. Одну. Мы сделаем всё, чтобы она была жизнеспособной. Внутри у Эммы разбивается ржавый, острый механизм. Наверное — это сердце. Живот стягивает, но улыбка ю остаётся неизменной. "Одну для Марка", — автоматически думает Эмма. Не для себя. Не для галочки в истории болезни. Для него. Чтобы в его глазах была эта улыбка, когда он узнает. — Вот схема гормонов. Уколы утром и вечером. Возможны побочные эффекты, — продолжает врач, показывая цветную распечатку с календарём. — Через пять дней контрольное УЗИ. Все вокруг — оптимистичны. Медсестра, выдающая ампулы. Женщина в очереди, которая делится опытом "у меня получилось с третьего раза". Даже доктор. Не оптимистична — только Эмма. Потому что она знает: нет фолликулов — нет шансов. Но она выучила наизусть правила этой игры: улыбка, кивок, "спасибо, я всё поняла". И никаких дрожащих рук, никаких заплаканных глаз. Выйдя на улицу, она глубоко вдыхает воздух. Пахнет городом, пылью, свежим хлебом из соседней пекарни. И внутри — только одно: "Выростить одну. Единственную. Для нас." Дверь клиники закрывается за её спиной мягким щелчком, и тут же всё вокруг меняется: шум улицы, звон трамвая, запах кофе с молоком от ларька на углу. Эмма идёт быстро — так, как будто каждая секунда на ветру стирает с неё липкий, стерильный утренний свет. В руках пакет с гормональными ампулами. На нём ещё наклейка с её именем, и этот чужой штамп "IVF" будто бы светится сквозь пластик. Она прячет его глубже в сумку.

***

Колледж встречает её привычным гулом: звонок, грохот шкафчиков, смех и шаги по коридору. Она меняет лицо, как актриса за кулисами — вот уже нет ни усталости, ни страха. Только ровная спина, уверенный взгляд, шаг, отмеренный до сантиметра. В аудитории уже шумно. Пара студенток спорят у доски, кто-то печатает что-то на ноутбуке с нервным стуком клавиш, а на задней парте трое смотрят в телефон и одновременно решают задачу. — Мисс Риверс! — одна из девчонок машет ей рукой. — Мы тут пытались объяснить Гретхен, что её решение неверное, но… — Но я уверена, что оно гениальное, — перебивает Гретхен, с вызовом глядя на Эмму. Эмма снимает пальто, кладёт сумку в угол, берёт маркер и пишет на доске одно единственное уравнение. — Хорошо, Гретхен. Давайте проверим вашу гениальность, — её голос ровный, с лёгкой усмешкой.

***

Внутри же у неё всё время идёт параллельное вычисление: пять дней до контрольного УЗИ, уколы утром и вечером, шанс меньше процента… и всё равно — вырастить одну. Единственную. Но сейчас она нужна здесь. Этим глазам, которые смотрят на неё с верой, что она знает ответы. И она знает. Она всегда знает, что сказать. Даже когда самой хочется спросить: а вдруг не получится?

***

На площадке царит хаос — свет, декорации, ассистенты, шум. Марк, в своём режиссёрском кресле, скользит взглядом по сценарию, пока телефон не вибрирует. На экране одно имя — Сэм — Mэри нет. Она уехала. Топовая секретность. Марк застывает. — Ты должен был давно держать её подальше от этого. Ей не двадцать лет. - Она не ребёнок. И не твоя подчинённая. Если ты забыл, я ею с одиннадцати лет не командую. У нее своя работа — у тебя своя. Это её решение. Марк встаёт, отходит в слепую зону, в тень декораций, где никто не слышит. Голос у него тихий, почти спокойный — тот тон, в котором прячется ярость. — Сэм. Верни её. — Марк… — пауза, — ты всё ещё думаешь, что можешь командовать всеми, кого любишь? Кроме всего, она вне связи. Ты же знаешь. Она может быть где угодно на земном шаре. — Да. — У тебя нет такой власти. — Я знаю, — Марк сжимает телефон в руке. — Но если с ней что-то случится, я не прощу. Ни ей. Ни себе. Ни тебе. На линии тишина. — Она осталась в войсках потому, что так хочет. Не потому, что я попросил. — Тогда скажи ей… что я этого не переживу, — он почти шепчет, но так, что слова режут. — Не моё это дело, Марк. И она скажет тоже самое. — Моё! — Марк обрывает. — Держи меня в курсе. Каждое. Чёртово. Движение. Он возвращается к площадке. Никто не знает, что только что его сердце рвало грудь изнутри. — Сэм, — Марк смотрит в темноту между декорациями, — тебе надо переехать. Ко мне. — Что? — В Лос-Анджелес. Рядом. Так, чтобы я мог доехать за двадцать минут, если мне что-то не нравится. — Это не отель и не казарма, Марк. — Я знаю. Но ты — единственный, кому я могу доверить… всё это. — он замолкает на секунду, не произнося имя Мэри, но Сэм и так понимает. — Мне нужно видеть, что с тобой всё в порядке. — Я не собираюсь жить под твоим надзором. — Это не надзор, — Марк срывается. — Это… моя семья. И я хочу, чтобы она была рядом. — У тебя нет такой власти, — повторяет Сэм, но уже мягче. — Тогда я буду строить её из того, что есть, — тихо отвечает Марк. — Начни с себя.

***

Бал у сатаны. Зал будто пропитан запахом горячего металла и грима. Камеры выстроены в полукруге, в свете прожекторов блестят бокалы с подкрашенным вином. В центре — Эмилия. Топлес, зеркало позади, камера напротив. — Стоп! — голос Марка бьёт по воздуху так, что даже осветитель наверху замирает. Он подходит неторопливо, но с каждым его шагом Эмилия будто сжимается. Он останавливается перед ней, скользит взглядом сверху вниз. — Ты снова флиртуешь с камерой, — ровно, но в этой ровности — предупреждение. — Не с партнёрами. Не с залом. С камерой. Он делает шаг вбок, оценивает её стойку. — И… — он сжимает губы, как будто болезненно. — Ты проваливаешь осанку. У тебя в этом кадре спина — как у офис-менеджера на третий час планёрки. Она открывает рот, но он уже стоит за её плечом, ладонью легко, но властно прижимает лопатки, вытягивает линию шеи. — Встань. Не так. Вот так. — Он обходит её и чуть подталкивает бедро. — Если болит спина — согни правую ногу в колене. Чуть-чуть и частично перенеси на неё вес. Она делает, как он говорит. — Всё. Больше в этой сцене ты себе ничего позволить не можешь. — Его голос становится ледяным. — За кулисами есть массажист. Но пока что, он вне твоей досягаемости. Он выпрямляется, отступает на шаг. — И теперь — в глаза. Участникам сцены! Не мне. Не объективу. Пошла! Он щёлкает пальцами, и оператор тут же даёт команду: — Камера! Мотор! Марка даже не видно в кадре, но его взгляд ощущают все. Эмилия держит осанку, как будто от этого зависит её жизнь. Следующий дубль не успевает толком начаться. Марк встаёт, прижимает сценарий к бедру, медленно обводит взглядом толпу массовки, собравшейся по обе стороны «зала бала». — Стоп, — тихо. Но в этой тишине есть гроза. — Что это у нас за панихида в декорациях к балу сатаны? Несколько статистов неловко улыбаются. Плохо. — Вы — гости. На Балу. У. Сатаны. Не на школьной дискотеке, не на репетиции хора, не в очереди за пивом. — Он поднимает палец. — У вас в бокалах кровь и амброзия. Вы пришли сюда потому, что ваш хозяин — бог и дьявол одновременно. А вы стоите, как будто ждёте автобус. Он подходит к одному из парней в маске: — Ты. Что ты сейчас изображаешь? — Эм… просто стою… — Ты просто теряешь моё время. Встань. Развернись. Смотри, как будто хочешь убить и трахнуть одновременно. Всё. Замри. Марка уже сносит в другую сторону. Он подталкивает плечо девушке в чёрных лохмотьях: — У тебя есть двадцать секунд, чтобы понять, что твой персонаж — королева бала. Даже если в сценарии у тебя нет ни одной реплики. Работай глазами, осанкой, дыханием. — Всё! — он отступает назад, хлопает в ладони, звук гулко отдаётся под потолком. — Я не хочу видеть здесь ни одного бездействующего тела. Если вы в кадре — вы живые. Если вы живые — вы в образе. Иначе вы мёртвые. А мёртвых я выкидываю. Кто-то в глубине неловко хихикает. Марк мгновенно ловит взгляд: — Ты. Ещё раз — и я лично отправлю тебя к постановщику трюков. Пусть отрабатывает падения с лестницы в горящем костюме. Пауза. Все замирают. — Камера! Мотор! — режёт он воздух жестом. — И давайте сделаем так, чтобы я на этот дубль не хотел наложить саундтрек из Титаника.

***

— Ну, ладно... — голос Марка стал мягче, но от этого опаснее. — Сейчас вы все посмотрите на двух людей и поймёте, что значит быть в кадре каждую секунду. Он поворачивается: — Питер. Дэвид. Ко мне. Динклейдж выходит из тени, медленно, как будто у него нет цели, кроме как победить сцену. Каждое движение — контроль. Каждое дыхание — игра. — Покажите им, — Марк даже не уточняет, что именно. Ему не надо. Динклейдж ставит бокал на край стола, делает шаг, наклоняет голову и просто смотрит. Массовка будто втягивается в его орбиту. А Тэннант, как всегда, идёт на эффект контраста — вваливается в пространство с улыбкой, от которой можно испугаться, и обыодит взглядом каждого, будто выбирает жертву. Он двигается так, что даже статистка в самом углу чувствует — он её уже «выбрал». — Видите? — Марк поворачивается к массовке. — Никто из них не ждёт, пока камера их «найдёт». Они сами идут к камере. Они сами создают себе крупный план. Кто-то из статистов нервно поправляет костюм. Марк мгновенно реагирует: — Вот, это уже лучше. Не бойтесь, что вас «не заметят». Бойтесь, что заметят и вы окажетесь пустым местом. Он снова отступает, поднимая руку: — Камера, мотор, и… живём, чёрт вас возьми!

***

Перерыв. Массовка рассосалась в сторону кейтеринга, а Эмилия всё ещё возится с лентой на своём корсете. Марк стоит в трёх шагах, молча. Смотрит. Так, что даже шум на площадке глохнет. — Ты видела, что сделал Питер? — спокойно. — Да, — осторожно отвечает она. — И Дэвид? — Да. — И ты решила… проиграть им. — Нет, просто… — она выдыхает, — я устала. — Устала, — Марк повторяет это слово так, будто оно ядовито. — В этой сцене твоя героиня не имеет права устать. У неё нет на это времени. У неё — кровь в висках, огонь под кожей, и мысль: «Ещё один шаг — и я добиваюсь цели». Она горит. А ты… сидишь на углях и жалуешься, что горячо. Эмилия хочет что-то сказать, но Марк резко поднимает ладонь: — Нет. Слушай. Ты можешь уступить кадр Питеру или Дэвиду — и никто не заметит. Но если ты уступишь Маргариту кому-то из массовки… Я перепишу сцену так, что тебя вырежут за пять секунд. Пауза. — Ясно? — Ясно, — почти шёпотом. — Отлично. Тогда вперёд. И если в следующем дубле я увижу усталость — мы будем репетировать этот бал до тех пор, пока ты не поймёшь, что усталость — это привилегия живых, а ты здесь играешь женщину, которая уже продала душу. Он отступает к монитору. — Камера. Мотор. Начали!

***

Сцена. Камеры уже пишут пятый дубль. Зал затаил дыхание. Воланд, возвышающийся над балом, произносит: — Каждому будет дано… по его вере… И вот тут Билл делает то, что бесит Марка до дрожи: вытягивает паузу, заламывает кисть, уходит в театральный надрыв, будто играет для галёрки XIX века. — Стоп, — тихо, но очень чётко. Все замирают. Марк поднимается со своего режиссёрского кресла и идёт к центру, медленно, не отрывая взгляда от Скаарсгарда. — Билл. Мы с тобой договаривались: ты — вечен. Ты — страх и покой одновременно. Ты — камень, в который ударит молния, и он не дрогнет. А сейчас… — он обводит рукой зал, — ты похож на человека, который очень хочет, чтобы ему аплодировали. Билл пытается возразить: — Я ищу грань… — Грань? — Марк поднимает бровь. — Ты сейчас ищешь грань между Воландом и любителем, который попал на конкурс талантов. И если ты её не найдёшь — я её найду за тебя. Пауза. Никто не дышит. — Ты знаешь, что страшнее пафоса? — Марк наклоняется чуть вперёд. — Тишина. Когда ты говоришь тихо, и всем становится холодно. Потому что они понимают: ты уже всё решил за них. Он разворачивается к камере: — Ставим снова. Свет — чуть ниже, на глаза. Билл, убери показное. Если я ещё раз увижу актёрскую игру, а не вечность, я поставлю Питера в этот монолог. Он сможет. Возвращается на своё место. — Камера. Мотор. Восьмой дубль. Билл опять уходит в демонстративный жест, чуть поворачивает голову в полоборота, словно хочет, чтобы объектив поймал «тот самый ракурс». — Стоп, — уже не тихо. Марка будто сдуло с кресла. Он подходит к нему, и звук его шагов по паркету бального зала — как удары молотка. — Ты что, серьёзно? — голос спокоен, но там слышится сталь. — Ты правда думаешь, что Воланд хочет выглядеть красиво? Он не хочет выглядеть никак. Он есть. Билл пытается держать взгляд, но Марк не отводит своего. — Я тебе верю, — почти шёпотом. — Я знаю, что ты можешь. Но ты, мать твою, прячешься за манерой. Потому что так проще. Потому что ты боишься просто стоять и быть тем, кого не переиграет даже адское пламя. Девятый дубль. Опять та же ошибка — и Марк уже не возвращается в кресло. — Всё. Встань, — бросает он. — Иди на место массовки и смотри, как это делается. Марк встаёт на его позицию. Никакого жеста, никакой позы. Только прямой, тяжёлый взгляд в пустоту. И тихо: — Каждому будет дано… по его вере. В зале всем становится не по себе. Даже операторы отвели глаза. — Вот это, Билл, и есть твой Воланд, — он отступает. — Теперь или ты делаешь так, или я зову дублёра. Десятый дубль. Реплика идёт — и снова это слишком. Не Воланд, а актёр, играющий себя в роли Воланда. Марк не поднимает руки, чтобы дать сигнал «стоп». Он встаёт. Двигается медленно, как будто через густую воду. Все видят, что он идёт к Биллу, но никто не понимает, чем это кончится. Он останавливается перед ним. Смотрит прямо в глаза. Молчание длится мучительно долго. И вдруг — короткое, резкое движение. Звонкая, но не оглушающая пощёчина. — За ложь на сцене, — тихо, почти ровно, но так, что леденеет воздух. На площадке — тишина. Даже светотехник, застывший на лестнице, перестал дышать. Билл не отводит взгляда. И не отвечает. Лишь медленно выпрямляется, словно сдерживая что-то внутри. — Десятый дубль, — спокойно говорит Марк, уже отходя. — Играем правду. Или не играем вообще. На площадке всё ещё стоит напряжение от пощёчины — вязкое, как перед грозой. Билл выходит на точку, и в этот момент в нём что-то меняется. Исчезает показная надменность актёра, которому платят миллионы. Исчезает игра «в роль». Остаётся тишина и… он. Воланд. Марк садится в режиссёрское кресло, но уже не отводит взгляда ни на секунду. Камера трогается. — …каждому будет дано по его вере… — голос Билла низкий, ровный, и вдруг кажется, что он идёт не только в микрофон, но и куда-то внутрь. К каждому. Он не повышает тон, не давит — он просто есть. Мрачный, вечный, как камень, который переживёт всех. Марк чуть наклоняется вперёд, глаза прищурены, пальцы сжимают подлокотник кресла. — …и тот, кто верил в ничто, получит ничто. — короткая пауза, от которой мурашки бегут по спинам операторов. — И тот, кто верил в ложь, утонет в собственной лжи. В зале для массовки люди не играют страх — они его чувствуют. — Стоп, — тихо говорит Марк, и это не тот «стоп», что он обычно кричит. Это как благословение. На площадке вздыхает кто-то из осветителей. Динклэйдж тихо выдыхает «чёрт». Марк встаёт. Проходит мимо Билла, не хлопая по плечу, не улыбаясь. Просто бросает: — Вот это — правда. Так и держи.

***

Марк выходит из круга света и, не сбавляя шага, уходит к противоположной стороне зала. Там, на разлинованном паркете, хореограф в чёрном худи нервно поправляет наушник и пытается построить массовку для финального прохода. — Стоп, — Марк встаёт рядом,       перехватывает планшет с раскадровкой, даже не глядя на того, кто его держал. — Третья пара, вы встали на линию четвёртой. Это не свадьба, это бал. Вы — собственность сатаны. Если я вижу хоть один шаг не в такт, я вас заменю декорацией. Хореограф начинает что-то оправдываться про уставших людей. Марк кивает — ровно один раз. — Если они устанут здесь — это будет в кадре. Если они устанут дома — это не моё дело. Он хлопает в ладони, ритм чёткий, как выстрел: — Музыку! Раз, два… и руки выше, как будто вы держите не партнёра, а своё бессмертие. Пошли! И всё. Ни намёка на то, что десять минут назад он ударил главного актёра. Ни тени эмоций. Только отточенное движение, взгляд, которым можно загнать целый зал в нужный такт.

***

Марк обрывает музыку коротким жестом. Три минуты до того, как вернут свет и прогонят весь эпизод ещё раз. Он бросает взгляд на часы — и этого достаточно, чтобы остальной мир перестал существовать. Вытаскивает телефон из внутреннего кармана пиджака, отходит на шаг в тень, где не достанет ни один объектив, и набирает быстро, без правок: «Любимая, ты у меня самая красивая. Даже когда ты злая. Даже когда устаёшь. Особенно — когда устаёшь. Я всё слышу. И всё помню. И я домой приду не к дому. Я к тебе приду.». Палец зависает над кнопкой «отправить» меньше секунды. Сообщение уходит, и он, не дожидаясь ответа, убирает телефон, уже возвращаясь в зал. — Так, где у нас четвёртая пара? — голос снова ровный, стальной, — начали с того же места.

***

Сообщение от Марка застаёт её в потоке машин на Санта-Моника бульваре. Солнце бьёт в лобовое стекло, отражается от крыш кабриолетов. На коленях — сумка с брошенной туда курткой, в подстаканнике холодный кофе, в колонках орёт старый Linkin Park так, что дрожит зеркало заднего вида. Она злится на своё тело так, как не злилась ни на кого в жизни. На эти пустые яичники, которые не дали ни одного фолликула. На протокол, который ей назначили как «последнюю надёжную попытку». На себя, что вообще допускает мысль, что всё может кончиться неудачей. Руль под ладонями горячий, пальцы сжаты так, что побелели костяшки. Она носится по Лос-Анджелесу, как будто от скорости можно оторваться от реальности: Бэль Эйр, узкие серпантины между домами с воротами. Даунтаун — стёкла небоскрёбов и запах асфальта. Побережье — ветер в окна и солёный вкус на губах. Юго-восток, промзона, безлюдные улицы, где никто не знает, кто она. Она крутит круги без цели, и чем больше миль наматывает, тем громче делает музыку.

***

Вибрация телефона на панели — она бросает взгляд. Марковы слова — тёплые, живые, слишком нежные. Она читает их один раз. Второй. Третий. И только тогда понимает, что плачет. Но не тормозит. Экран мигает входящим вызовом. Maрк. Она сбрасывает. Через час сама набирает. — Привет, — голос спокойный, почти ленивый. В трубке — тишина. Слишком долгая, чтобы быть случайной. — Почему у тебя так гремит музыка? — наконец спрашивает он. Голос ровный, но за ним слышится сталь. Она смотрит на дорогу, на стрелку спидометра, на блеск океана справа. — Потому что могу, — отвечает. Усмешка в голосе — нарочно. — Эмма... — И хочу. На секунду тишина снова сгущается, и даже шум ветра в окна кажется громче. — Ты где? — ровно, без эмоций. — Катаюсь, — она снова поднимает громкость, так, чтобы он слышал. — Это не ответ. — Это единственный, который у меня есть. Она знает, что он слышит — за этими двумя словами у неё сплошная усталость, злость, боль. Что она гоняет по Лос-Анджелесу, потому что иначе сгорит изнутри. — В следующий раз возьми водителя, — его голос обрывается на полуслове, но она всё равно слышит в нём то, что Марк не любит показывать: он сейчас зол. Очень. И не на музыку. Не на её слова. На то, что ему подчиняются сотни человек на площадке, но не одна единственная женщина, которую он любит. — Я никогда не брала водителей, — бросает она, чуть повысив голос, чтобы перекричать ритм в колонках. — И не собираюсь. Будет скоро вечер Гала в твою честь — там будет водитель. Сейчас — моё личное время и пространство, Коэн. Ещё что-то? На том конце тишина — длинная, как ожидание приговорa. — Да, — наконец произносит он. — Когда проедешь перекрёсток, выключи телефон, чтобы я не слышал, куда ты врежешься. — Очень смешно. — Это не шутка, — холодно отрезает он. Он отключается первым.

***

Марку хватает ровно три секунды, чтобы вернуть взгляд на монитор, где хореограф поправляет массовку. Потом он резко поднимается, идёт к рации: — Пятиминутный перерыв. Все остаются на местах. Билл и Динклэйдж переглядываются. Марк отходит в тень декораций, разворачивает телефон, вбивает короткое сообщение: "Когда вернёшься — поговорим." И он знает, что разговор сегодня будет не про музыку. Он видел и слышал всё: музыка на полную, игнор звонка, «потому что могу», «потому что хочу», обращение по фамилии — нарочно — как холодная дверь, захлопнутая перед лицом. Он не идиот. Он знает, что она так бьётся с болью, что хочет выбросить из себя злость и страх через скорость, сквозняк, шум и ярость. Но он ещё лучше знает: она делает это назло. Нарочно. Чтобы он услышал и понял — у него нет власти, когда речь о ней. Он встаёт, поправляет пиджак, возвращается к съёмочной группе с лицом, на котором ничего не читается. Но в голове у него уже всё решено: он дождётся, когда она вернётся. И тогда они поговорят.