Один сценарий на двоих

— Как насчёт провести время с кайфом? — Марк щурится на утреннее солнце, засовывая руки в карманы, когда они выходят из клиники. На асфальте тянутся длинные тени, в воздухе пахнет свежей выпечкой из соседнего кафе. — У меня есть время ровно до четырёх. — Поедем в очередной мишленовский ресторан на завтрак? — невинно предлагает Эмма, поправляя выбившуюся прядь. — Мне только надо переодеться. Он останавливается и смотрит на неё так, будто она предложила прочитать налоговый кодекс вслух. — Риверс… — его голос тянет её фамилию лениво, почти ласково, но с той самой нотой, от которой обычно исчезают все глупые идеи. — С тобой скука смертная. Ты вообще не умеешь развлекаться. — Это ты так говоришь женщине, которая вчера три часа выстояла твою пресс-конференцию и красную дорожку до и после премьеры? — приподнимает бровь она. — Именно. — Он сухо кивает. — Если красная дорожка для тебя — развлечение, то твои дела хуже, чем я думал. — Ну и чем, по-твоему, спасают от скуки? — Фастфуд, липкая газировка самого ядовитого оттенка, сладкая вата и полное уничтожение тебя в зале игровых автоматов, — отвечает он, уже сворачивая в переулок к парковке. — Ты в курсе, что фраза «полное уничтожение меня в зале игровых автоматов» звучит как плохое порно? Он усмехается уголком губ. — Выключи на пару часов внутреннюю преподшу математики — и сама увидишь.

***

…Марку вдруг становится смешно от того, что он, серьёзный взрослый человек, который в Голливуде может одним взглядом сорвать переговоры на миллионы, сейчас прячется со своей женой за каким-то облупленным киоском с мороженым, как школьник после побега с урока. — Ну что, бунтарка, — он вытирает каплю клубничного соуса с уголка её губ, — ты понимаешь, что это, по сути, твой первый побег с места преступления? — Я так и знала, что ты всё превратишь в драму, — хмыкает Эмма, пряча улыбку. — И вообще, это было не преступление, а... экспромт. — Ага. Экспромт. — Он чуть склоняется к ней, и в его глазах вспыхивает тот самый тёплый, почти мальчишеский огонёк, который знают единицы. — Ладно, скажем так: это была спецоперация. Они идут дальше по тихим улочкам, без охраны, без чьего-то визга «Марк Коэн!». Эмма впервые за долгое время видит, что у него расслаблены плечи, нет вечного напряжения в движениях, и он не считывает каждое лицо вокруг. Он даже смеётся вслух, когда мимо проезжает велосипедист с огромной связкой воздушных шаров, и один из них застревает на ветке. — А знаешь, — Марк снимает шар с дерева и даёт ей прямо в руку, — мне кажется, мы просто украли утро у всего мира. И я абсолютно не собираюсь его возвращать. Эмма, не раздумывая, переплетает пальцы с его.

***

Зал игровых автоматов шумел, мигал и звенел, как будто весь Лос Анджелес решил переселиться в один торговый центр. Марк, нахмурив брови, вцепился в рычаг игрушечного ружья так, будто от этого зависела судьба его премьеры. Эмма, прикусив губу, молотила по кнопкам соседнего автомата, обгоняя его на пару очков — и ухмылялась, потому что знала, что он это видит краем глаза. — Ты жульничаешь, — заявил он, не отрываясь от экрана. — Это называется талант, — огрызнулась она и выстрелила в последнего монстра. — Талант? В момент, когда я отвернулся, ты нажала какую-то левую кнопку! — О, прости, мистер «У меня всегда получается всё». Как там твои пять жетонов, всё ещё думаешь, что ты в плюсе? — Пять? — Марк покосился на её карман. — У тебя их было три, и вдруг стало семь. — Это магия, красавчик. Они синхронно вытянули жетоны из своих карманов, начали считать и одновременно кричать: — У меня больше! — Нет, у меня! Шум был оглушителен: грохот, мигающий неон, запах сладкой ваты и переженного попкорна. Где-то в углу визжали дети, а прямо над их головами кто-то выигрывал джекпот, ссыпая монетки в металлический лоток. Марк стоял перед автоматом с плюшевыми призами и выражением лица, как будто собирался взять «Оскар» . Внутри прозрачного куба розовым, нелепо улыбчивым боком к ним повернулся гигантский упоротый единорог с глазами-бусинами. — Ты понимаешь, что этот единорог смотрит на меня так, будто знает все мои секреты, — сообщил Марк, вставляя жетон. — И я его заберу. Эмма, облокотившись на автомат, уже обнимала добытую ею ранее плюшевую акулу почти размером с себя. — Ты час назад говорил то же самое про банан с глазами, и где он сейчас? — В багажнике. — Марк сосредоточенно опустил клешню в глубину автомата. — Я ждал подходящего момента, чтобы вывести его в люди. Клешня с трагическим пафосом ухватила ухо единорога, подняла… и в последний момент, естественно, выпустила. — Подожди, — Марк вставил ещё жетон. — Это война. Эмма прыснула от смеха, наблюдая, как её муж, который обычно ведёт переговоры с выражением «лучше подпишите сейчас, чем я передумаю», буквально торгуется взглядом с пластмассовой клешнёй. Через три попытки единорог рухнул в приёмник. Марк поднял его триумфально, как новорождённого, и посмотрел на Эмму: — Смотри в глаза моему упоротому жеребцу и скажи, что он не достоин места в нашей спальне. — Только если поставишь его на своей прикроватной тумбочке . — Эмма сжала акулу покрепче. — И знай, что акула его съест. — Упоротый единорог никогда не проигрывает, — с серьёзностью уверил он её. Он порылся в пакете с чепухой, которую они выиграли. Нацепил на Эмму пластиковую корону принцессы, в на себя неоновые темные очки. — Идеально для моей пресс конференции сегодня.

***

Два часа дня. Ещё два часа свободы. Они идут по залитой солнцем улице, а Марк, держа в одной руке пластиковый стакан с лимонадом, в другой — упоротого единорога, бросает взгляд на Эмму, которая всё ещё не выпускает свою акулу. — Думаю, пора рассказать тебе свой план, — говорит он как человек, собирающийся объявить об историческом событии. — Продать студию. Часть вложить в траст, чтобы ты и наш будущий ребёнок — никогда ни в чём не нуждались. — Нравится, продолжай, — Эмма улыбается, но уже настороженно. — И всё. Никакой гонки за золотыми статуэтками, никаких бесконечных пресс-туров. Максимум приватности. Я давно понял, что мне не нужен «звёздный» образ жизни. В 25 лет был уже сыт им по горло — Ты настолько уверен, что хочешь уйти из Голливуда? — спрашивает она, заглядывая в его глаза, как будто проверяет, не шутит ли он. — Абсолютно. Я знал, что этот момент наступит. С художественной точки зрения мне сказать больше нечего. Возможно, вернусь в документалистику… Социальное кино... Но точно не в скором времени. — И что, ты откроешь ресторан? — поддевает она. — Нет. Я подал резюме в Калифорнийский университет и Американскую Консерваторию. Хочу преподавать. Бакалавриат сценических искусств.... И....меня даже приняли на факультет. — Марк! — у неё даже лимонад чуть не пролился. — Только не говори, что ты собираешься работать со студентами. — Почему? — Потому что ты не из того теста. Они тебя сожрут без соли. Поверь мне, я —профессиональный преподаватель. В отличие от тебя. — Риверс, напомню, что когда мы познакомились, ты просиживала свою совершенную задницу в элитном банке. — Это совсем другое. У меня были долги за обучение, выплаты по ипотеке родителей. Я ушла, как только смогла. Диссертация по математике это не самое выгодное вложение. — Конечно, — протягивает он, явно забавляясь — тебе можно взобраться на верх пирамиды Маслоу и чувствовать признание, остальным смертным это не дано. — И всё-таки? — Эмма прищуривается — ты не договариваешь. — Обещай, что ты не натравишь на меня свою акулу... Есть ещё один проект. Мы с несколькими людьми из индустрии создали фонд, чтобы открывать при школах театральные студии для подростков из неблагополучных районов. С двенадцати лет. Увести их с улицы. В деле я, Мэрил, Лиззи Мосс, Питер, естественно. Файнс тоже обещал. У Эммы челюсть буквально приоткрывается. — Это… вау. Я могу понять, зачем я это делаю, но ты? И да, как профессиональный педагог, я говорю со стопроцентной уверенностью — они сожрут вас. — Или нет, — он мягко улыбается. — Честно, твоя вера в меня очень трогательна, любовь моя. — Это ты на «Оскаре» скажешь. — Скажу. «Оскар», Канны… И я свободен, как ветер. — Коэн, ты всё-таки идиот. — Я тоже тебя люблю, — отвечает он, и единорог в его руке выглядит как официальный символ этой фразы.

***

Марков кабинет — стеклянные стены, а за ними суета секретариата, продюсерских и коммерческих офисов, которые гудят как улей. На столе — гора цветочных корзин, шампанское в ведёрках со льдом (открыто не всё), стопка конвертов с поздравлениями, и рядом — толстая распечатка пресс-клипов с выделенными жёлтым рецензиями. Рэнди из секретариата говорит сухо: — Цифры по бокс-офису на утро: 38,7 миллионов в первый уикенд. На два миллиона выше прогнозов. Дженни из пиар отдела поднимает глаза от планшета: — Но «LA Times» нам подгадил. Они похвалили визуал, но зацепились за третий акт. Марк коротко кивнул: — Я читал. Это не страшно. У «Variety» лично мне старый должок. Они не подведут. Он откидывается в кресле, переплетает пальцы, смотрит в окно, где сверкает в лучах солнца Лос-Анджелес. Рэнди продолжает: — Директора по маркетингу уверяют, что надо срочно запустить режиссёрскую версию в прокат через полгода. Мол, хайп удержим. Марк резко отвечает: — Нет. Мы не превращаем это в попсовую жвачку. Пауза. Дженни меняет вкладку на планшете: — Соцсети пылают. #PilateTrend в топе «Твиттера». Но есть и хейт — выложили кусок, где вы в крупном плане в сцене с Иешуа. Там уже спорят, это «гениально» или «вычурно и переиграно». По режиссерскому почерку Тарантино тоже прошлись... Марк сухо сказал: — Пусть спорят. Лучше шум, чем тишина. Рэнди перелистывает отчёт: — На Rotten — 81%. На IMDb — 8,4. На Metacritic — 76. Стриминги хотят права через 90 дней, но они давят, чтобы сделать эксклюзив через 60. Марк откидывается в кресле: — Шестьдесят они не получат. Тон холодный, режущий, без обсуждений. Дженни осторожно пытается: — Тогда хотя бы запишите серию интервью. У нас «Tonight Show», «GQ» и подкаст у Андерсона Купера. Марк искренне смеётся и отвечает с иронией: — Куперу скажу, что не снимаю кино для людей, которые смотрят его в телефоне на унитазе. Остальные можете закрывать всё, что считаете нужным. GQ, Vanity Fair, Variety пока я лично не сжёг их офис за всё хорошее, и помоги мне господь, Vogue можете утвердить тоже. Дженни закатывает глаза, но пишет в заметках.

***

Марк выходит на следущий брифинг, оставляя на столе полупустую бутылку минералки с газом и ощущение азарта и лёгкой усталости. Продюсеры — Энн и Грэг — листают новые распечатки: — Не меньше, чем "Падение Атлантиды" два года назад. Надо отыгрывать за счёт критиков и премий. Марк откинулся на стуле и тихо произнес с хищным прищуром: — Критики уже начали. "Визионер", "радикальная интерпретация", "рискованно и блестяще" — мне это определенно нравится. — Ладно, а как же фестивали? Венеция или сразу Торонто? Маркетинг-директор вклинился в разговор: — Если хотим "Оскар" — Венеция, потом Нью-Йорк, и только потом Лос Анджелес и премьеры для Академии. Марк встал и прошёлся взад-вперёд: — Оскар — это марафон. Мы должны держать фильм в обсуждении полгода, а не выстрелить и забыть. Значит, упор на авторские издания, лекции, пресс конференции с актёрами, панели о литературных адаптациях как таковых. — "Золотой глобус" проще. Там любят громкое и визуальное. Марк усмехается: — Глобус — это прелюдия. Настоящая битва — сценарий, режиссура, актёрские. Я хочу, чтобы Динклэйдж шёл на премию "второго плана" везде, где только можно. — А как же вы? Вы встанете в категорию "режиссура" или "актёрская" как Пилат? — Оба. И мы это сделаем аккуратно. Не как самопиар, а как признание ансамбля. Пауза. Все смотрят на него. Он, усталый, но наэлектризованный, стучит пальцами по столу. Марк говорит: — Сегодня — обзоры. Завтра — критики на кофе и бранч у нас на площадке. Через неделю — мы уже в разговорах про награды. Не потому что нам нужны статуэтки… а потому что эти статуэтки продадут ещё миллионы билетов. — Ладно, — взял слово один из продюсеров, листая бумаги, — прогнозы на награды... Динклейдж практически стопроцентно забирает лучшую мужскую роль второго плана. Скаарсгарда мы всё-таки ведём на лучшую главную, потому что, Марк в буквальном смысле выбил из него роль века. — Это не я, это Булгаков, — хмыкнул Марк, но никто не улыбнулся. — Вас, Марк, — вмешался глава пиар-отдела, — выдвигаем на две номинации одновременно: "лучший фильм" и "лучший режиссер". Это не обсуждалось с самого начала, но... в прессе уже делают ставки на вашу номинацию за "роль второстепенного плана" за Пилата. Марк откинулся на спинку кресла, глядя поверх очков: — Ну, жюри, скорее, сожрёт свои галстуки, но три статуэтки одному человеку не даст. Тем более — мне. Не переживайте, я не собираюсь ставить рекорды. Кроме того, я уверен, что статуэтка должна уйти Питеру. Даже Рэдклифф, Рэон и Шаламэ заслужили эту номинацию. Я не конкурирую с собственным актерским составом. — А в чем тогда ваша главная цель? — осторожно спросил молодой продюсер. — Золотая Пальмовая Ветвь, — ответ прозвучал спокойно, как поставленная точка. — И после неё этот период можно будет считать закрытым. В углу тихо усмехнулся Квентин,старый друг, режиссёр и учитель: — Я так и знал. Тишина повисла на пару секунд, но в ней уже чувствовалось — студия будет перестроена под эту цель, а всё остальное для Коэна на данный момент вторично.

***

За стеклянными стенами сумерки. Телефон на столе вибрирует коротко, требовательно. Марк поднимает трубку почти автоматически — голос на линии сухой, официальный. — Мистер Коэн? Это доктор Грант, отделение ЭКО. Мы получили результаты вашей спермограммы. Прежде чем я их озвучу… позвольте задать один вопрос. — Слушаю. — Какие средства предохранения вы использовали раньше? — Контактные, — отвечает он ровно. — Самого высокого качества, какие только есть на рынке. Но, разумеется, не с моей женой. — Понимаю… Скажите, вы когда-либо проходили химиотерапию? Переносили серьёзные травмы половых органов? Резко меняли условия жизни в худшую сторону? Марк молчит долю секунды, а потом отвечает, глухо, с поджатыми губами: — В пять лет я потерял всю семью из-за массированной террористической атаки. С пяти до восьми лет жил в детском концлагере «Эдэм», настроенным на идеологическое воспитание выживших детей и... прочие цели. Хроническое недоедание, психотропные препараты и гормоны — регулярно. В восемь лет недоедание и приём препаратов прекратились, в десять лет я уже был на реабилитации после падения группировки, которая захватила власть. Вся эта информация есть в Википедии... Доктор, вы можете объяснить, к чему этот допрос? На том конце линии короткая пауза. — Мистер Коэн… Процент жизнеспособных сперматозоидов в вашем эякуляте крайне низкий. Спонтанное зачатие в вашем случае никогда не было возможным. Мы говорим о 0,5% пригодных для оплодотворения. Это называется азооспермия. — Так… — голос Марка ровный, но пальцы так сжимают золотой «Паркер», что металл поскрипывает. — Мне понадобится донор? — Пока нет. Слишком рано об этом говорить, мы исчерпали далеко не полностью наш арсенал... Но нам придётся перейти на протокол с ICSI. Это процедура, в результате которой здоровый сперматозоид под микроскопом вручную вводится непосредственно в зрелую, здоровую яйцеклетку. А их мы тоже пока что не получили. С точки зрения миссис Коэн это будет означать более интенсивную и жёсткую стимуляцию, чтобы получить максимум яйцеклеток за один цикл. Я предлагаю встретиться завтра в 7:30 утра, втроём, и обсудить всё подробно. Марк закрывает глаза, выдыхает медленно. — Будем. Он отключает звонок, оставляя телефон на столе, и долго сидит в тишине, будто пытаясь привыкнуть к новому слову, которое только что стало частью их жизни. Частью его сути.

***

Марк сидел в машине, глядя перед собой, но не видел ни улицы, ни огней. Листок с анализами лежал на пассажирском сиденье, словно чужой, как будто это кто-то другой только что узнал, что у него ничего нет. Не он. Ноль. Пусто. Естественное зачатие не было возможно никогда. В голове не было ясных мыслей — только образы: Эмма на операционном столе, с бледным лицом, синими губами, дрожащими руками, её тихое «я в порядке» сквозь боль. Все уколы, гормональные бури, синяки на животе. И всё это ради него? Нет. Ради них. Но теперь он видел: ради того, чего может никогда не случится. Он должен был быть её опорой, а оказался ещё одним приговором. Ей будет тяжелее, больнее, хуже... Из-за него. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Он вспомнил, как она смеялась, как упрямо держала его за руку на каждом приёме, как говорила «мы команда». А теперь? Теперь он — груз, ещё одна цепь на её ногах, причина, по которой ей снова надо будет пройти через худший ад. И неизвестно сколько раз. Марк провёл ладонью по лицу, чувствуя, как горит кожа. Он не знал, что скажет, когда вернётся домой. Не знал, как посмотреть ей в глаза и не выдать, что он уничтожен. Но знал одно: он не даст ей увидеть его сломленным. Не важно насколько ему больно — он всегда будет ее щитом. Не важно, как глубоко он сам падает — он не даст упасть ей. Ему хотелось выть, бить что-то, кричать. Но он просто сидел и стискивал руль, пока суставы не побелели. Потому что, когда он войдёт в квартиру, он должен быть Марком Коэном, а не мужчиной, которому только что сообщили, что он бесплоден. Планы, кино, номинации — все это вдруг оказалось где-то в параллельной вселенной. Марку пришлось останавливаться на каждом втором светофоре — то ли город сегодня специально решил проверить его терпение, то ли он просто слишком остро замечал каждую мелочь. По радио тихо играл джаз, но он не слышал ни саксофона, ни пианино — мысли шли по своим извилистым маршрутам. Фары встречных машин мелькали как вспышки на съёмочной площадке — раздражали и давили на виски.

***

Он припарковался почти механически, даже не взглянув на идеально ровный заезд, и какое-то время просто сидел, глядя на свой дом через лобовое стекло. Тот выглядел спокойно и чуждо одновременно. Ключи звякнули в замке тихо, но этот звук прозвучал как выстрел. Марк вошёл и не включил свет — тёмный коридор встретил его мягкой тенью и тихим запахом дома. Он скинул куртку на крючок, не заботясь, попадёт ли та ровно, и прислушался. Дом был слишком тих. Он прошёл мимо гостиной — там всё лежало на своих местах, но в воздухе висела странная настороженность. Остановился у двери в ту комнату, где знал, его ждут. Пальцы чуть сжались в кулак, но он тут же разжал их, вздохнул и, наконец, толкнул дверь — Эмма. Сядь. Выслушай меня. Она сразу понимает по его тону — сейчас будет не просто разговор. Опускается на край дивана, скрещивает ноги, смотрит прямо. — Мне только что позвонил доктор Грант. Он не отводит взгляда. — Моя спермограмма. Пришли результаты. Пауза тянется, как струна. — И? — её голос ровный, но он видит, как её пальцы сжались в замок. — Естественное зачатие в моём случае невозможно. Качественных сперматозоидов — меньше половины процента. Это называется азооспермия. Он выдерживает секунду. — Нам придётся идти по протоколу ICSI. Для тебя это значит — жёстче, тяжелее, больнее, чем мы рассчитывали. Она не опускает взгляд. — Я сделаю всё, что надо. Я не боюсь. Ты же знаешь. Он чувствует, как сжимается горло. Он был готов к её злости — заслуженной. В другой момент она бы взорвалась. Но не сегодня. Она усмехается, и в этой усмешке нет веселья: — Значит, ещё больше фиолетовых гематом… ещё более раздутый живот и лицо… прыщи… перепады настроения, вены как у наркоманки, мои истерики… роскошная жена у тебя будет во время твоего звёздного часа, Коэн. Смех вырывается у неё короткий и безрадостный. Он садится рядом, берёт её лицо в ладони, заставляя смотреть прямо. Его голос — ещё ниже, чем обычно, твёрдый и безапелляционный: — Хватит. Не смей обесценивать себя или нас. Я твой муж, я твой партнёр, я будущий отец нашего ребёнка. И я сделаю всё, чтобы ты прошла через это и осталась целой. Она пытается возразить, но он продолжает, не давая шанса уйти в сарказм: — Это не твоё бремя. Оно наше. Я отвечаю за всё, что произойдёт. Ты не останешься одна ни на минуту. И да, Риверс, ты пройдёшь через это — потому что я рядом, и я доведу нас до конца. В её глазах мелькает то, что он видит в минуты близости и их жёсткой динамики — полное, безоговорочное доверие. — Завтра в 7:30 мы будем в клинике, — подытоживает он. — И начнём.

***

Далеко за полночь, после того как Эмма заснула, Марк сидел в кабинете, уставившись в одну точку, и в висках стучало так, будто кто-то пытался расколоть его череп изнутри. Марк, чёртов Коэн — человек, которому завидовали миллионы, лицо глянцевых обложек, режиссёр, которому подчинялись целые киностудии, мужчина, чьё имя шептали и прикосновения чьих рук жаждали сотни женщин. Богатый, знаменитый, безупречно контролирующий каждый момент своей жизни. И вот он — разрушенный до основания, с вывернутыми наизнанку внутренностями, осознающий, что всю свою жизнь был бесплоден. Не просто сегодня. Не после чего-то. Всю чёртову жизнь. Удар, который не смонтируешь, не переозвучишь, не переснимешь. Удар, который не лечится властью, деньгами и славой. И впервые за многие годы он не знал, что делать с этим сценарием. "Эдэм" не просто ставил своей целью вырастить безупречных воинов веры. Браки между воспитанниками лагеря и произведение на свет новых последователей Святой Системы были не менее важны. Марк не должен был выжить ни по каким критериям.