В его руках

В отделении ЭКО медицинского центра "Пацифик" стены коридора пестрели фотографиями младенцев и детей постарше с письмами благодарности. Утренние пациенты ещё не успели заполнить коридоры, но кабинет доктора Гранта уже был готов к приёму. Марк и Эмма сидели рядом, их колени едва соприкасались. Доктор, сухо поздоровавшись, раскрыл папку и заговорил без лишних предисловий: — Мистер Коэн, ваш анализ подтверждает азооспермию. Это значит, что в эякуляте крайне малый процент жизнеспособных сперматозоидов — порядка нуля целых ноль пять процентов. Это — единицы из миллионов. Спонтанное зачатие невозможно. Единственный метод в вашем случае — ICSI, интрацитоплазматическая инъекция сперматозоида. Мы под микроскопом отберём один из немногих живых и морфологически здоровых сперматозоидов и введём его непосредственно в зрелую яйцеклетку. Если все пройдет нормально и зачатие произойдет то на третьи или пятые сутки мы перенесем эмбрион — будущего ребенка — непосредственно в полость матки Эммы и сделаем все возможное чтобы поддержать беременность. Эмма подняла взгляд: — Но зрелые, полноценные яйцеклетки у меня крайне трудно получить. Доктор кивнул, переворачивая страницу с её историей: — Именно. Поэтому мы должны использовать длинный протокол стимуляции. Это значит, что сначала мы полностью "выключим" ваши яичники медикаментозно — препараты агонистов ГнРГ на две–три недели, возможно дольше. После этого — высокие дозы гонадотропинов ежедневно, иногда дважды в день, чтобы простимулировать рост сразу нескольких фолликулов. — Побочные эффекты? — уточнил Марк, голос ровный, но в нём было напряжение. — Значительные, — доктор говорил спокойно, но без смягчений. — Отёки, резкие перепады настроения, боли внизу живота, бессонница, нестабильное кровяное давление иногда тошнота и рвоты. Повышенный риск гиперстимуляции яичников, что требует постоянного контроля — ультразвуки каждые два–три дня, анализы крови. После пункции — строгий постельный режим несколько дней. И всё это — в сжатые сроки, потому что нам нужно будет синхронизировать день пункции с днём забора биоматериала у вас, мистер Коэн. Марк чуть сильнее сжал её руку, но ничего не сказал. — Это будет сложнее и физически, и эмоционально, — доктор перевёл взгляд на Эмму. — Но шансы есть. У нас не так много времени, но нам есть ради чего бороться.

***

Они вышли из клиники в утренний город, который жил своей обычной, слишком лёгкой по сравнению с их реальностью, жизнью. Эмма сказала, что заскочит в аптеку за препаратами, список которых доктор только что отдал. Марк проводил её взглядом и уже на полпути к машине почувствовал вибрацию телефона. — Марк, — голос продюсера был бодр и деловит, ведь на другом конце не существовало личных трагедий, — у нас интервью для европейской прессы в одиннадцать, Zoom на двенадцать, и вечерний показ в Нью-Йорке, который надо согласовать. Фильм не ждал. Премьера не ждала. Голливуд не знал ни паузы, ни сострадания. А он стоял, держа телефон, и понимал, что сейчас балансирует между миром, в котором он — Маэстро Марк Коэн, и миром, где он просто мужчина, которому придётся пройти вместе с женой через путь, длиннее и тяжелее, чем любой съёмочный процесс в его жизни.

***

Эмма проснулась в редкую для себя тишину. За окном Бэль-Эйр уже веяло теплом, но дом, казалось, спал. Марка не было — он утонул где-то в бесконечной череде встреч и интервью, и эти две недели её присутствие нигде не требовалось. К счастью. Привычные две утренние использованные инъекции уже валялись в мусорной корзине. Она могла бы провести время в саду за книгой, в бассейне… но вместо этого сейчас стояла перед зеркалом в гардеробной, держа в руках свои любимые джинсы. Они не сходились. Даже если втянуть живот до боли, даже если лечь на спину и попробовать застегнуть молнию, — ткань упиралась в плотную, чуть болезненную отёчность. Она отступила на шаг, глядя на себя в отражении: лицо чуть шире, чем месяц назад; кожа, потерявшая привычную свежесть и упругость; живот, который уже невозможно спрятать под футболкой. Она знала, что это гормоны, знала, что так должно быть, — но разум не перекрывал того, что шептала внутренняя критикесса. Ты расползаешься. Ты уже не та. Он привык к другому. Он тебя не захочет. Глаза защипало. Она села прямо на пол, обхватив колени, и позволила слезам катиться свободно. Слёзы были не только о лишнем весе и не только о гормонах — они были о том, что тело стало чужим, непослушным и предавало её в самый важный момент. — Миссис Коэн? — тихо позвала от двери Миссис Харрисон. Она вошла, остановилась на секунду, увидев хозяйку на полу. — Ох, моя милая… И без лишних слов подошла, села рядом, обняла Эмму за плечи, поглаживая по спине. — Это всё… — попыталась выговорить Эмма, но голос сорвался. — Я… я просто не узнаю себя. — Я знаю, — мягко сказала Миссис Харрисон. — Но я узнаю. И мистер Коэн узнаёт. И это — самое главное. Миссис Харрисон замолчала. — Дорогая моя… — голос Миссис Харрисон был мягким, но глаза блестели тем самым деловым огоньком, перед которым редко кто устоит. — Знаете, что вам сейчас нужно? Эмма мотнула головой, всхлипывая, всё ещё глядя на отражение. — Нет, не “ещё одна чашка чая” и не “ещё час самокопания”. Вам нужен воздух. И витрины. И почтительные продавщицы, которые будут убеждать вас, что всё сидит идеально, и лезть вон из кожи чтобы так и было, — продолжила Миссис Харрисон, уже подходя к вешалке. — Couture. Потом The Curve. Marina Rinaldi. И пусть сегодня ваша кредитка работает на ваше настроение. Потратьте невообразимую сумму на новый гардероб, украшения, макияж, обувь, духи — так чтобы в багажник не умещалось. — А вы?.. — Эмма подняла на неё глаза. — А я останусь здесь и наведу порядок. У вас будет лучше получаться улыбаться, когда вы это всё наденете сама и выберете сама. Иногда женщине нужно идти на охоту в одиночку. Эмма слабо усмехнулась: — Охоту, значит? — Абсолютно, — кивнула Миссис Харрисон. — За платьями, сумками и ощущением, что вы чёртова королева. Идите. Переоденьтесь, накрасьте губы, поезжайте и вернись с добычей.

***

Через двадцать минут Эмма уже вела машину в сторону Беверли-Хиллз. Солнце било в лобовое стекло, радио играло что-то старое, глупое, попсовое и её любимое, возможно, Funky Town, но настроение медленно сдвигалось с мёртвой точки. И пусть впереди её ждали витрины, примерочные и, возможно, пара-другая импульсивных покупок, она чувствовала — хотя бы на пару часов она сможет снова быть собой, а не пациенткой клиники ЭКО.

***

Беверли-Хиллз дышал теплом и утренним шёпотом дорогих машин, которые мягко скользили вдоль улиц и пальмовых аллей. Эмма припарковала свой автомобиль у блестящей витрины Couture и на секунду осталась сидеть в тишине, чувствуя, как внутри борются два состояния — усталость и тихое предвкушение. В бутике её встретил аромат свежесрезанных лилий и ровное мурлыканье французской речи — две консультантки, идеально одетые, будто сошедшие со страниц глянца, оценили её взглядом и мгновенно развернули атаку: — Bonjour, madame. Какой у нас сегодня повод? Эмма задумалась на долю секунды. Повод? Она усмехнулась про себя. Повод — остаться в живых, не сойти с ума, не утонуть в гормональном хаосе. — Сегодня повод — это я сама, — сказала она и почувствовала, как продавщицы синхронно кивнули, и блеснули улыбками, будто это был лучший ответ из возможных. В примерочной за занавеской она меняла наряд за нарядом: летящие платья, мягкий кашемир, смокинг в мужском стиле, который сидел на ней так вызывающе, что одна из консультанток даже восхищённо ахнула. Она крутилась перед зеркалом, и впервые за две недели взгляд её не застревал на отёчном лице или бёдрах —эксклюзивная ткань скользила по коже, цвета играли, и в этом было что-то магическое. Через час пакеты с логотипами Couture уже занимали половину заднего сиденья её машины, но Миссис Харрисон велела — значит, будет и Curve. В The Curve всё было другим: чуть более дерзким, с мягким светом и музыкой, которая едва слышно вибрировала в груди. Здесь она выбрала бельё — кружево, шёлк, пару вещей настолько откровенных, что продавщица приподняла бровь с тихим одобрением. — Это для особого случая? — с лукавой улыбкой спросила она. Эмма только кивнула, но внутри знала — особый случай будет тогда, когда она снова почувствует себя хозяйкой своего тела, а не заложницей своих собственных яичников. Когда она вернулась к машине, пакеты с шуршащими лентами лежали, как доказательство, что этот день — хоть на пару часов — принадлежал ей. Она завела двигатель, включила радио и впервые за долгое время позволила себе подпевать, глядя в зеркало заднего вида на собственную улыбку. Она уже собиралась ехать домой, когда взгляд зацепился за витрину мужского бутика на соседней улице. Чистые линии костюмов, выверенная палитра, блеск металла и кожи. "Марк бы одобрил", — подумала она и свернула, припарковав машину впритык к бордюру. Внутри пахло свежей кожей и чем-то сдержанно-деревянным, как в его кабинете. Эмма провела ладонью по витрине с аксессуарами и остановилась на ремне — тёмный, широкий, цвета глубокого шоколада, с матовой пряжкой и идеальной, почти архитектурной строчкой. Не просто ремень — кутюрная деталь, которую он будет носить годами. Или не только носить.... Консультант уже стоял рядом, готовый завернуть покупку в фирменную коробку с ленточкой. — Это подарок? — спросил он с вежливой улыбкой. — Для мужа, — ответила она. — Он терпеть не может, когда вещи живут недолго. В мужском бутике она не просто выбирала, а ловила себя на том, что играет. Гладкая кожа ремня, строгая пряжка — всё это просилось в руки. Но пока консультант несёт его к кассе, взгляд Эммы скользит по витрине с галстуками: густой бордо с лёгким блеском, глубокий изумруд, который будет идеально контрастировать с его чёрными глазами. Она берёт оба, почти не раздумывая, и ещё пару пар запонок — хотя прекрасно знает, что дома у Марка их уже целый ящик в его гардеробной. — Запонки к подобрать к галстукам? — уточняет продавец. — Нет, к его настроению, — усмехается она, и в этой усмешке уже проскальзывает игривость, которой она не чувствовала последние дни. Когда дело доходит до ремня, она чуть склоняется к консультанту: — Заверните его отдельно. Не просто в пакет — красиво, так, чтобы было… моментом. Тот кивает, понимая, что это не просто покупка, а жест с подтекстом, и достаёт упаковку с фирменным тиснением и чёрной шёлковой лентой. Эмма наблюдает, как ремень исчезает в слоях бумаги и ткани, и уже представляет, как вручит его Марку — с невинным лицом, в новом белье, и с тем взглядом, который точно прочитается без слов. С пакетами она выходит на улицу и замечает своё отражение в витрине соседнего книжного. И впервые за утро улыбается самой себе. В книжном пахнет свежей бумагой, кофе и чем-то почти забытым — спокойствием. Она берёт пару новинок по театральному искусству (Марк вечно говорит, что знает всё, но ей нравится подсовывать ему что-то новое), тонкий альбом по истории архитектуры и тяжёлое, роскошно изданное собрание стихов Серебряного века — для его ночных чтений в кабинете или в спальне, когда он думает, что никто не видит. На полке у кассы взгляд цепляется за маленький, аккуратно выполненный сборник рассказов Агаты Кристи в кожаном переплёте. Она берёт его без раздумий. И только потом, на выходе, замечает соседний сувенирный. Внутри — полки, забитые фарфором, стеклом, безделушками, и в самом дальнем углу, словно поджидая её, стоит винтажная статуэтка единорога. Не блестящий пластик из зала игровых автоматов, а тяжёлый, с вытертой от времени бронзой и тонкой гравировкой. Она берёт его в руки и сразу понимает — он будет стоять у Марка в кабинете. Напоминание о том дне, когда они, как двое беззаботных подростков, дрались за жетоны, смеялись до слёз и вышли с единорогом и акулой в руках. — Заверните, пожалуйста, отдельно, — просит она, и снова, как с ремнём, следит, чтобы упаковка была безупречной. Выйдя из магазина с несколькими пакетами, она чувствует, что настроение поднялось ещё на пару делений. Сегодня она привезёт домой не просто покупки — а маленькие послания, каждое со своим подтекстом.

***

Марк появляется в дверях , когда Эмма, одетая лишь в новую умопомрачительную кружевную бордовую комбинацию, уже раскладывает покупки на диване. На столе — аккуратная коробка с ремнём, галстуки, запонки, книги. На подлокотнике кресла — завернутый в крафт-бумагу единорог. — Ты, похоже, устроила рейд, — его голос тёплый, но с тем хищным подтоном, от которого у неё всегда слегка дрожат колени. — Миссис Харрисон сказала, что это необходимая терапия. И охота, — отвечает она невинно, но глаза блестят. Он берёт ремень, разворачивает упаковку, проводит ладонью по мягкой коже. Улыбка становится шире, чуть опаснее. — И это ты называешь «мелочью»? — Ага. Как запонки — у тебя же их миллион. — Этот ремень не мелочь, Риверс. Это заявление. Он поднимает взгляд, и в нём уже горит что-то неприкрытое. — Марк… — начинает она, но не успевает: он шаг делает — и она уже в его руках. — Отпусти меня! Я тяжёлая! — визжит она, но скорее от смеха, чем всерьёз. — У тебя ровно одна секунда, чтобы взять свои слова обратно, — рычит он, и тон этот куда опаснее, чем игривость в его глазах. — Это новое бельё. Будет жаль, если я его разорву. Она смеётся, но ладони уже вцепились ему в плечи, сердце стучит в горле. — Маэстро… вы ужасный человек. — И ты меня за это любишь, — отвечает он, целуя её в висок.

***

Марк не спешил. Он развернул её лицом к себе, скользнул взглядом от глаз к губам, к линии шеи, будто запоминая её снова и снова. — Скажи мне, что ты прекрасна, — тихо произнёс он, и в этом тоне было гораздо больше, чем просто просьба. — Я… — она едва не улыбнулась, но он прервал её лёгким поцелуем в висок, затем в уголок губ. Он опустил её на постель так, будто боялся сломать что-то драгоценное, и в то же время уверенно прижал её к себе. Его ладони скользнули по её талии — медленно, вдумчиво, с лёгким нажимом, будто проверяя, помнит ли она, что каждая линия её тела принадлежит ему. — Марк… — её голос дрогнул, но в нём не было ни капли протеста. — Тише, пташка, — прошептал он, проводя пальцами по её щеке. — Сегодня я хочу, чтобы ты просто чувствовала. Он снял с неё комбинацию — аккуратно, но с той властной решимостью, которую она знала и любила. Его пальцы оставляли после себя тепло, от которого дрожь пробегала по всему телу. Он целовал её медленно, не торопясь, меняя ритм — то нежно, то чуть жёстче, будто проверяя, насколько она готова ему отдаться сегодня. Она вцеплялась в его рубашку, притягивая его ближе, и чувствовала, как с каждой секундой он забирает её мысли, оставляя только ощущение его кожи, дыхания, силы. Когда он наклонился к её уху, его голос стал тихим и низким: — Ты — лучший подарок, который у меня есть. Она улыбнулась сквозь полузакрытые глаза, зная, что эта ночь будет долгой. Не только из-за страсти, но из-за того, как он умел превращать каждое прикосновение в обещание — и всегда его держал.

***

Эмма сидела за столиком в углу спальни, привычно раскладывая на салфетке всё необходимое: ампулы, шприцы, салфетки со спиртом. Марк, облокотившись на столешницу, молчал, наблюдая за каждым её движением. Он уже знал, что она не дрогнет — за эти дни она научилась держать лицо, будто все эти инъекции ничего не значат. Она ввела иглу в бедро почти механически, быстро, без театральных жестов, вытащила, прижала ватный тампон. Лёгкий выдох — и только по нему можно было понять, что это всё-таки не совсем просто. — Через два дня — вечер Гала в честь фильма, — сказал Марк, не меняя позы. — И твоё присутствие со мной там обязательно. До Оскара осталось не так много времени. Она подняла на него глаза. В них не было возмущения и протеста — только тихая усталость и чуть заметная складка между бровями. — Я знаю, — выдохнула она. — Просто… мне придётся влезть в вечернее платье. Чёрт знает как. Он подошёл ближе, опёрся ладонями о спинку её стула, словно закрывая её от всех проблем снаружи. — Завтра у тебя встреча с лучшим стилистом в этой сфере. У нас дома. И, Риверс, всё будет строго конфиденциально. Никто не узнает, кроме нас и него. Её губы дрогнули, то ли от облегчения, то ли от ещё большего стыда — ведь он снова всё взял на себя. — Ладно, Коэн. Но если он попробует надеть на меня что-то с пайетками, я свяжу вас обоих твоим галстуком и сбегу в твоё бунгало в Малибу. Он наклонился к самому уху: — Я позабочусь, чтобы ты захотела сбегать только со мной. Эмма аккуратно убрала ампулы и выкинула использованные салфетки и шприцы, но взгляд у неё был отрешённый. Марк присел рядом, чтобы что-то спросить, и в этот момент она, глядя в пустоту, выдохнула почти шёпотом: — Впрочем, какая теперь разница, что я надену на выход… Всё равно я превращаюсь в безобразную, раздутую от гормонов… Просто посмешище. Её голос дрогнул, но она продолжила, словно хотела сама себя добить: — Огородное пугало вместо идеальной жены для твоего звёздного часа, Коэн. Марк замер. Медленно повернул к ней голову, и его глаза потемнели. — Эмма. — Голос стал низким и опасно ровным. — Я позволяю тебе многое. Я позволяю тебе злиться. Я позволяю тебе спорить, орать до хрипоты. Я позволяю тебе плакать у меня на руках хоть каждую ночь. Он придвинулся ближе, взял её за подбородок, заставив встретить взгляд. — Но я не позволю тебе оскорблять себя. Ни сейчас, ни когда-либо. Я не буду повторять это дважды. Ещё раз я услышу, что ты так о себе говоришь… — он замолчал, и тишина между ними стала тяжелее стали, — …я тебя накажу. И ты прекрасно знаешь, что я это сделаю. Она попыталась что-то возразить, но он только покачал головой. — Считай это последним предупреждением. Она сидела, всё ещё чувствуя тяжесть его слов, но он уже сменил тон. Марк опустился на колено рядом, ладонью коснулся её щеки. — Пойдём, пташка, — тихо сказал он, так, словно этот разговор уже завершён. — Нам обоим нужно отдохнуть. Он поднялся и протянул ей руку. Не требовательно — уверенно. Она вложила свою ладонь в его, и он мягко повёл её в постель. Там он помог ей лечь, сам лёг рядом, притянул к себе так, чтобы её спина упиралась в его грудь. Его рука легла поверх её живота — тёплая, тяжёлая, успокаивающая. — Спи, — почти шёпотом. — Я здесь. Она закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание выравнивается, как тепло его тела обволакивает её, не оставляя места холодным мыслям. И, как всегда, в его руках сон накрыл её быстро и глубоко, будто он одним своим присутствием мог отодвинуть весь мир за пределы её сознания.