Развитие современной драматургии

Утро началось со звонка. В голосе врача не было ничего нового, и именно это было самым страшным. «Имплантация не состоялась. Беременность не прижилась». Сухая фраза, которая Эмме казалась ударом ножа, хотя, не будь она такой наивной дурой, могла бы уже и привыкнуть за столько месяцев попыток. Она долго сидела с телефоном в руке, потом всё-таки набрала Марка. — Шестой раз, — сказала она резко, даже зло. — Шестой, Марк. — Эмз… — он попытался вставить слово. — Я пустая. Слышишь? Шестой раз я — полный ноль. Без меня у тебя был бы шанс хотя бы с ICSI... Он заговорил твёрдо, слишком ровно, как только он умел: — Никогда так не говори. Это ложь. Это не ты. Это процесс. Никто не гарантировал нам быстрого результата, никто не обещал лёгкого пути. Тем не менее мы идём вперёд, Эмма. Вместе. Ты. И я. Она не слушала. Слёзы душили, но слова выходили резкими брызгами яда: — Ты можешь хоть тридцать раз повторить свои пафосные речи, но факты остаются фактами: я не могу. Я. Пустая. Он хотел возразить, но она нажала на кнопку сброса. И когда он снова звонил — и ещё раз, и ещё — она уже не брала трубку вообще. Он переживает за нее и в ярости. Пусть. Она тоже.

***

В январе вода Тихого океана была ледяной. Эмма стояла по колено в волнах, сжимая пальцы рук в кулаки, будто могла удержать хотя бы себя, если не новую жизнь, которая ускользала от неё раз за разом. Серый океан ревел, ветер рвал волосы, холод бил в кожу, и в этом было что-то освобождающее. Здесь, в шуме и соли, боль звучала честнее, чем в белых стенах клиники. Она шептала сама себе, глядя на линию горизонта: — Пустая… пустая… пустая… бесполезная... Никчемная....

***

Он нашёл её там, где и догадывался, хотя она и устроила ему незабываемые три часа, не отвечая на телефон и отключив навигацию. Тёмное пальто трепало ветром, но шаги его были уверенные, как всегда. Марк шёл прямо в ледяную воду, не думая ни о ботинках, ни о костюме, ни о том, что послезавтра «Золотой глобус». — Эмма. — Его голос перекрыл ветер. Она обернулась, глаза красные, ресницы мокрые — и не только от брызг. — Зачем ты пришёл? Он подошёл вплотную, взял её лицо ладонями. — Потому что ты моя жена. Потому что я тебя люблю. Потому что я не позволю тебе стоять здесь и чувствовать себя никчёмной. — А если это правда? — сорвалось у неё. — Это ложь, — резко. — Ложь, которая убивает нас обоих. Она закрыла глаза, но он заставил её посмотреть на себя. — Смотри на меня. Даже если мир скажет иначе — для меня ты всегда полна и достаточна. Полна силы, полна жизни, полна меня. Мы — уже семья. Ты — моя семья. — Я хочу этого ребенка! — Я тоже. Но саморазрушение, которому ты себя подвергаешь, делу не поможет. Она всхлипнула, и в этом звуке было больше отчаяния, чем она могла выдержать. Он прижал её к себе, несмотря на холод, несмотря на то, что вода била по ногам. И только тогда она позволила себе разрыдаться — не тихо, не сдержанно, а горько, отчаянно и зло. Он держал её крепко. И думал, что послезавтра, когда они будут улыбаться на красной дорожке и получать статуэтки, никто и не догадается, что сегодня они вдвоём стояли в ледяном океане, пытаясь выстоять против собственной боли.

***

Они шли к машине молча. Вода текла по ногам, ткань одежды прилипала к телу, ветер рвал волосы, но он не отпускал её руки. Сжал так, что пальцы побелели — не до боли, но без возможности освободиться. Он открыл перед ней дверь, дождался, пока она сядет, сам обошёл машину и завёл мотор. — Марк… — начала она, но он поднял ладонь. — Ни слова, Риверс. В его голосе не было ни крика, ни резкости. Но тон был такой, чтобы холод океана показался теплом. Она опустила глаза, кусая губу. Пыталась изобразить дерзкую усмешку, но получалось жалко. — Ну, я же ещё жива. Видишь? Не смотря ни на что. — Молчи, — повторил он. И от этого повторения внутри у неё всё сжалось. Дорога заняла двадцать минут. Он вёл уверенно, взгляд был прикован к трассе, но мысли были о ней. Горячая ванна и чай. Чтобы не простудилась. Первым делом. Потом — поговорить обо всём хорошем. Или наоборот? Нет. Сначала согреть, потом — он её спросит, слушала ли она, то ,что он говорил сотни раз. Об исчезновениях без телефона и навигатора, о саморазрушительных фразах. А потом — преподать такой урок, чтобы наверняка запомнилось. Он скосил взгляд: она сидела притихшая, с мокрыми ресницами, и всё-таки рискнула бросить: — Если ты собираешься читать мне нотации, то… Он резко повернул голову, и она осеклась. — Никаких нотаций сегодня не будет, Эмма. Она сглотнула, отвела глаза в окно. И даже не пыталась спрятать, то, что дрожит не от холода.

***

Внутри неё две силы боролись: привычные наглость и злость — укусить, уколоть, сорваться — и ясное знание, что он сегодня не остановится на словах. Он предупреждал. Она нарушила. Дважды: и сказала то, что он запрещал, и сбрасывала его звонки, зная, что он искренне и сильно боится за неё, каждый раз, когда она так делает. Он её любит. Но сегодня он её точно накажет. И она знала — заслуженно.

***

Когда машина свернула к дому, он уже решил. Сначала горячая ванна. Потом чай. И только после этого — разгвор. Тяжёлый, долгий, беспощадный, но только для того, чтобы она никогда больше не позволила себе ни этих слов, ни этого отчаянного опасного одиночества. Он заглушил мотор, обернулся к ней и сказал тихо: — Наверх. Шаг влево, шаг вправо — будет хуже. Она опустила глаза, но шевельнула губами: — Тиран… Он усмехнулся холодно, едва заметно. — Поздно жаловаться, Риверс. Ты сделала всё, чтобы оказаться в этой ситуации. И она знала: в доме её ждёт не только тепло, но и расплата.

***

Горячая вода шумела, заполняя ванну паром. На раковине уже стояла большая белая кружка с чаем, густым от мёда и имбиря. Она ненавидела имбирь, и он это прекрасно знал. Марк успел переодеться в сухое: тёмные спортивные брюки, мягкий тонкий свитер — он не собирался разделять с ней ванну, не было ни намёка на игру. Всё — подчинено задаче: согреть и вернуть её в чувство. — Раздевайся, — коротко бросил он, пока проверял воду. Она хотела что-то язвительно сказать, но его взгляд подрезал слова на лету. Без торга. Он помог ей стянуть мокрую одежду, каждое движение — уверенное, деловое, не оставляющее пространства для флирта. — В воду, — скомандовал он. Эмма осторожно опустилась в горячую ванну. Тело пронзило теплом, сначала почти болью — после ледяного океана и холодного ветра, кожа горела. Она втянула воздух сквозь зубы. — Терпи. — Марк сел на край, положил ладонь на её плечо, проверяя, не дрожит ли она. — Это должно согреть тебя быстро. Она попыталась криво усмехнуться: — Ну, Маэстро, романтика зашкаливает… Его пальцы сжали её плечо. — Эмма. — Голос был низким, и от него теплее становилось не больше , чем от морской воды. — Ни одной шутки. Не сейчас. Она замолчала. Марк взял кружку, поднёс к её губам. — Пей. Маленькими глотками. Она сделала глоток, сморщилась от жара и горечи, но он не отвёл руки. Смотрел прямо, пока она не осушила почти половину. Потом поставил кружку обратно. — Хорошо. Теперь медленно. Ещё глоток через пару минут. — Его голос стал мягче, но в нём по-прежнему слышалась сталь. Она закрыла глаза, позволяя теплу воды впитаться в кости. В груди возникло щемящее чувство: он заботился о ней, но так, что невозможно было забыть, что ждёт впереди. — Ты знаешь, что ждёт тебя дальше, — тихо сказал он, глядя на то, как её дыхание постепенно выравнивается. — Я сделаю всё, чтобы ты не простудилась. Но потом… я выполню то, что обещал. Она открыла глаза, встретилась с его взглядом. Попробовала шепнуть: — Может, отложим? Я и так… Он покачал головой. — Нет, Риверс. Ты прекрасно знала, что делала. Сначала ты согреешься, выпьешь чай, и только потом я тобой займусь. И в этот момент она поняла: ни океан, ни холод, ни её собственные слёзы не изменят его решения... Ей было страшно от этого. Но и страшно — спокойно.

***

Вода спустилась, оставив на коже Эммы следы жара и тепла. Она вышла из ванны, слегка пошатываясь, и тут же оказалась в его руках. Марк закутал её в огромное тёплое полотенце. Он двигался быстро, решительно, даже сурово. Ни лишних прикосновений, ни двусмысленности. — Стой. — Он прижал Эмму к себе локтем и начал вытирать её тело полотенцем: плечи, руки, ноги. Каждый его жест был скорее военным, чем любовным. Она хотела пошутить, что чувствует себя ребёнком, но встретила его взгляд и промолчала. Он достал из ящика плотные махровые носки и натянул их ей на ноги сам. Она пискнула от неожиданности, но он никак не отреагировал — просто убедился, что ткань плотно облегла стопы. — Сядь. — Он усадил её на край скамьи, взял фен и медленно, тщательно просушил её волосы. Его пальцы проходили сквозь влажные пряди твёрдо, но осторожно. Каждый прерывистый вздох, каждый её дерзкий взгляд в зеркало он игнорировал. — Пижама. — Он протянул ей мягкую хлопковую рубашку и штаны. — На голое тело. Она хотела возразить, но он уже стоял перед ней, и глаза его не оставляли вариантов. Она подчинилась. Ткань была тёплая, сухая и пахла их домом. Марк помог застегнуть пуговицы, поправил ворот, будто фиксировал броню. — Пойдём.

***

Он привёл её в спальню, усадил на центр кровати и снова взял кружку. — Допивай. До конца. Она сморщилась, но выпила, согревая горло и грудь. Марк сидел рядом, наблюдая, как она делает последний глоток. Только после этого он забрал кружку, поставил на столик. — Хорошо. Ты в тепле. — Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Теперь мы займёмся остальным. В комнате стало тихо, слишком тихо. Она знала: дальше не будет чая, пледов и заботы. Теперь будет то, чего она боялась и чего ждала.

***

— Встань. — Голос был ровный, без намёка на мягкость. Она поднялась, но опустила глаза, губы дрожали. Он взял её за руку, подвёл к кровати и наклонил вперёд. — Голову и руки на подушку. Живот — на матрас. Она подчинилась, чувствуя, как холодное предчувствие пробегает по коже. Её тело легло именно так, как он сказал: голова и ладони утонули в подушке, живот упирался в удобный матрас. Марк сел рядом. Его бедро оказалось точкой опоры для её ягодиц, вторая нога плотно прижала её ноги, лишив даже мысли о том, чтобы увернуться. Поза была безупречна: удобно настолько, чтобы выдержать, и надёжно настолько, чтобы не увернуться. Он не торопился. Спокойно стянул вниз пижамные штаны, оголив её бёдра и ягодицы. — Так удобнее, — тихо сказал он. — Ты должна запомнить каждое моё слово. Ремень ждал на комоде. Он не смотрел на него — пока. Первый удар прозвучал резко, звонко. Она дёрнулась, но его нога держала крепко. Второй был чуть ниже, третий — выше. Он бил размеренно, без спешки, будто отмеряя такт. — Шестой раз, — произнёс он между ударами. — И шестой раз ты называешь себя никчёмной. Ещё удар. — Я просил. Я запрещал. Тебе было на это наплевать. Ещё. — Ты снова специально сбросила мои звонки, прекрасно зная, как на меня это подействует. Снова тяжёлый шлепок. — Ты заставила меня найти тебя в океане. Ещё раз, и ещё , и ещё ,и ещё. — По колено в ледяной воде. Шлепок. — В январе. Она уже теряет им счёт. Она зажмурилась, пальцы сжали подушку. Слёзы уже текли от боли и стыда. Он сделал паузу. Его ладонь ещё лежала на её спине, тёплая и тяжёлая. Она почувствовала, как сдвинул её, привстал и потянулся к комоду. Металл пряжки звякнул тихо, и сердце её ударилось в грудь. — Теперь — чтобы ты наверняка поняла, насколько я серьезен. Он вернулся, снова уложил её крепче, ладонью пригладил волосы, как будто давал сигнал: «я здесь». И только потом ремень опустился. Первый удар — глухой, тягучий. Она выгнулась, но его нога не дала сдвинуться. Второй — ниже, горячая полоса. Третий — чуть вбок, чтобы она знала: он контролирует каждый сантиметр. Каждый удар сопровождался словами, спокойными и страшными в своей простоте: — Ты — не никчемная. Свист, удар. — Никогда больше не смей это говорить. Свист, удар. — Ты моя. И я решаю, кто ты. — Ты не подвергаешь себя лишнему риску. — Ты не терзаешь меня тем, что я не знаю где ты и что с тобой происходит. Ещё три пребольных удара. Она уже не сопротивлялась. Тело дрожало, лицо было уткнуто в подушку, дыхание сбивалось, но она знала: он не остановится, пока не будет уверен, что она запомнила. Она рыдала в голос , кожа горела от его ладони и ремня. Но он не закончил. Марк развернул её голову за затылок, заставил встретить взгляд. Его глаза были чёрные, стальные. — А за то, что мне приходится снова это повторять… — его голос был низким, страшно ровным, — будет по-настоящему больно. Он перехватил её бёдра крепче, сместил её чуть ниже, так, чтобы удары ложились точно на верхнюю часть бедра. Та самая зона, что будет напоминать о его словах каждый раз, когда она попытается сесть. Первый удар ремня — звонкий, обжигающий. Она вскрикнула, дёрнулась, но его нога и рука на талии крепко держали её. Второй удар пришёлся чуть ниже. Третий — по тому же месту. Слёзы текли, тело дрожало, но он хлестал, пока не уверился: она запомнила и поняла.

***

Ремень уже был на комоде, забытый, как оружие после боя. Эмма всё ещё лежала на животе, тяжело дыша. Кожа горела, пунцовые бедра и ягодицы пульсировали болью. Марк сел рядом, положил ладонь ей на спину. — Всё, Эмма. — Голос был низким, мягким, как бархат поверх стали. — Всё кончилось. Она вздрогнула, тихо всхлипнула. Тогда он аккуратно подхватил её под руки и прижал к себе, усадив на колени, как ребёнка. Она прижималась к нему, не поднимая глаз. Он держал крепко, одной рукой гладил её волосы, другой — обнимал за талию, стараясь своим теплом заглушить жар её кожи. — Ты — любовь моей жизни, слышишь? — сказал он тихо, но настойчиво, прямо в её макушку. — Ты моя. Полная жизни, упрямая, красивая, умная. И я не позволю тебе терзать себя. Никогда. Она всхлипывала, но уже не спорила. Только сжимала его свитер пальцами, как будто боялась, что он её отпустит.

***

Через несколько минут он поднялся вместе с ней на руках. Эмма дернулась, попробовала возразить: — Марк, я сама могу… и я тяжёлая! — Молчи, — коротко сказал он. — Я тебя донесу. Подумаешь, набрала восемь килограмм.... — Коэн!! Он вынес её в ванную. На скамье уже лежала чистая полотняная простынь. Он усадил её на край, смочил губку в тёплой воде и осторожно провёл по её лицу и шее. Каждое движение было медленным, вдумчивым — не как любовник, а как мужчина, который отвечает за то, чтобы её тело не разбилось. — Не простыла, — пробормотал он, касаясь её лба губами. — Горячая, но это от ванны и слёз. Дальше чай и ужин. Он снова поднял её на руки и отнёс в спальню. Усадил на кровать, подоткнул под спину подушки, закутал пледом. Подал кружку уже с ее любимым зелёным чаем с лепестками жасмина. — Пей. До конца. Она послушно сделала глоток. Горячая жидкость растекалась по горлу, смягчала дрожь внутри. Он ждал, пока она допьёт, сам придерживая кружку, если её руки дрожали слишком сильно. Время от времени он вкладывал ей финики и орехи прямо в рот, а она все ещё не могла перестать всхлипывать.

***

Когда кружка опустела, он снова усадил её на колени, держал её, качал медленно, как будто убаюкивал. — Тише, пташка. Ты со мной. Ты в безопасности. Она уткнулась лицом в его шею. Всхлипы становились реже, дыхание постепенно выравнивалось. Он чувствовал, как её тело обмякает, становится тяжелее в его руках — значит, отпустило. — Я не отпущу тебя, пока не уснёшь. Марк осторожно уложил на простыню, лёг рядом, снова притянул к себе. Его рука накрыла её живот — твёрдая, уверенная, тёплая. — Спи, — шепнул он. — Завтра мы отдыхаем, а послезавтра покажем миру, кто мы. Но сегодня ты моя девочка. Только моя. И она закрыла глаза, впервые за весь день чувствуя не пустоту, а покой.

***

Дом в Бель-Эйр был тише, чем когда-либо в последнее время. Никаких звонков, никаких ассистентов, никакого глянцевого хаоса — Марк заранее объявил этот день «буфером», и даже его железная команда не посмела спорить. Эмма проснулась не от будильника, а от того, что почувствовала его руку на своём животе. Тёплая, уверенная, тяжёлая ладонь — как защита, как клятва, что пока он рядом, ей нечего бояться. Она открыла глаза и увидела его профиль: тёмные волосы слегка растрёпаны, взгляд сосредоточен на ноутбуке. Он что-то печатал — и одновременно держал её, как если бы он мог выполнять обе задачи одинаково безупречно. — Ты снова работаешь, Маэстро? — её голос ещё сонный, чуть хриплый. Он кивнул, не отрываясь. — Первые наброски силлабуса. Предмет в Университете, для первого курса . "Основы западной классической драматургии. От античности до пост-модерна". Хочу сделать что-то простое, но серьезное. Он повернул экран к ней. Там были короткие, лаконичные строки: 1. Конфликт как фундамент. 2. Герой как функция и личность. 3. Судьба и выбор: античность по сравнению с пост модерном. 4. Катастрофа и катарсис. Она подтянулась к нему ближе, закинула ногу на его бедро, положила подбородок ему на плечо. — Читай мне. Но без лекционного пафоса, ладно? Я преподаватель со стажем и твоя первая комиссия. Он выключил ноутбук, отложил в сторону. — Только если ты обещаешь не спорить. — Я? Никогда этого не пообещаю, — усмехнулась она и закусила губу.

***

Пока он диктовал ассистентке по телефону короткие комментарии для Variety и New York Times, Эмма сидела рядом, укутавшись в его домашний свитер, который был ей почти до колен. Он говорил размеренно, уверенно, без лишнего пафоса — как будто речь шла не о нём, а о каком-то другом человеке. — …для нас это история о том, как текст Булгакова пересекает эпохи. Да, мы ждали сопротивления, но именно в противостоянии рождается сила. — …Оскары? Мы думаем не о наградах, а о том, как зритель увидел эту историю. Всё остальное — бонус. Она смотрела, как он сидит за столом, в тех же спортивных штанах, в очках, которые он редко надевал публично, и думала, что мир видит в нём гения, а она — мужчину, который ночью сам сушил её волосы феном.

***

Когда он отключился, первым делом направился на кухню. — Не надо, — запротестовала она, но вяло, зная, что спорить бесполезно. — У меня одно из главных и неизменных удовольствией в жизни: готовка. Не лишай меня его. Он достал из холодильника яйца, помидоры, зелень и приправы. На плите уже шкворчала сковорода. Его движения были быстрые, уверенные — он готовил как всегда, так же, как ставил сцену: точно, без суеты, но с абсолютной вовлечённостью. — Я сделаю отсрую шакшуку, как на Средиземноморье, — бросил он через плечо. — Чтоб ты вспомнила, что мы оба живые люди, а не ходячие протоколы, стимуляции, и пресс-релизы. Она сидела на барном стуле, наблюдая, как он разбивает яйца в соус, добавляет специи щепотками, словно дирижирует. И вдруг ей стало смешно: Маэстро Марк Коэн, покоритель Голливуда, накануне «Золотого глобуса» стоит у плиты и спорит с оливковым маслом. — Ты понимаешь, что завтра весь мир будет смотреть на тебя? — Пусть смотрят. Но сегодня я хочу, чтобы смотрела только ты. И ещё я хочу жрать. Шакшуку. Он подал ей тарелку: горячая шакшука, лепёшки, свежезаваренный кофе. Сел напротив, держа свою вилку, но всё время следил, как ест она. Она сделала первый кусочек и рассмеялась сквозь слёзы: — Это так вкусно, что я даже не чувствую гормонов. — Так и должно быть, — ответил он. — Я могу не всё, но это — могу лучше чем многие. Ты ешь неправильно. Лепёшку надо макать в яйцо, пока всё горячее. И в этом было их маленькое чудо: накануне красной дорожки, премий, вспышек и лжи они сидели вдвоём на кухне, ели завтрак и говорили не о мире — а о помидорах и орегано.

***

Он загрузил посудомойку с педантичностью хирурга: тарелки по рядам, чашки ручками в одну сторону, приборы аккуратными секциями. Щёлкнул дверцей, нажал кнопку — и в кухне воцарилась звенящая тишина. Эмма сидела на столешнице, болтая ногами, и облизала палец от соуса — нарочито медленно, глядя на него с прищуром. — Знаешь, — сказала она, как бы невзначай, — я подумываю собрать коллекцию твоих фоток и залить на OnlyFans. Марк обернулся. Его лицо застыло камнем. — …Что? — А что? — Эмма невинно хлопает ресницами. — Между прочим, очень выгодно! Мне профит, людям приятно, тебе — ну, скажем так, лишняя популярность никогда не мешает. Все довольны. Он выпрямился, плечи напряглись, глаза блеснули. — РИВЕРС!!! Его голос грохнул так, что дверца посудомойки звякнула. Эмма захохотала, сгибаясь пополам. — Ну не рычи, Маэстро! Представь: “Коэн и цветные черри”, “Коэн и горячая сковородка”… Миллионы просмотров! Я даже названия рубрик придумала! — Ты… — он шагнул к ней, медленный, опасный. — Ты решила сегодня умереть? Она всё ещё смеялась, но уже скользнула с поверхности столешницы, отступая назад. — Да брось. Я тебе сделаю VIP-страничку. Подпишутся только кинокритики, я обещаю. Он не дал ей договорить: схватил, подхватил на плечо, как мешок с мукой. Эмма завизжала от неожиданности — и тут же разразилась новым приступом смеха, стуча кулаками ему в спину. — Коэн!! Пусти меня!!! Это нарушение свободы слова! — Свобода слова закончилась на фразе “OnlyFans”, — рявкнул он, шагая к лестнице. Она болталась на его плече, хохотала так, что в глазах выступили слёзы, и не унималась: — А знаешь, какой у тебя задний ракурс, когда ты готовишь?! Вот за это я бы брала двойной тариф! Он рычал, не замедляя шага: — Заткнись, Риверс. — Никогда! — выкрикнула она победно. — Ты мой золотой фонд контента! Твои яйца-бенедикт будут легендой! Он взвалил её повыше, ладонью хлопнул по попе — абсолютно не сильно, но так, что она взвизгнула. — Марк!!! И снова расхохоталась.