Лазурный берег

Шприц лежал на прикроватной тумбочке — прозрачный, холодный, тонкая игла блестела в свете лампы. Эмма смотрела на него так, будто в руках у неё был не инструмент медицины, а детонатор. "Овитрель". Финальный укол. Он должен был запустить то, о чём она мечтала: овуляцию, которую врачи затем поймают строго в нужный час, чтобы забрать яйцеклетки, соединить их с жизнеспособными спермотазоидами Марка под микроскопом, вырастить в инкубаторе и — если судьба позволит — вернуть их в её тело уже в виде эмбрионов. В надежде, что хоть один приживётся в её утробе. Эмма сжала шприц в пальцах. Этот укол — старт выстрела в гонке, где моё тело трасса — подумала она. Ей хотелось позвать Марка. Пусть держит за руку, пусть хотя бы увидит. Но нет. Его глаза, его тревога, его чувство вины — именно этого она не могла вынести. Пусть думает, что всё просто. Пусть работает, пишет, ведёт переговоры, готовится к Каннскому Фестивалю. Она стиснула зубы, ввела иглу, выдохнула — и сама же себе прошептала: — Пожалуйста...

***

— Процедура займёт двадцать минут. Короткий наркоз — вы сейчас заснёте и ничего не почувствуете. После — может болеть живот, слабость, тошнота, но ничего опасного. Когда медсестра протянула ей одноразовую шапочку, Эмма сухо усмехнулась: — Красота — страшная сила, да? Марк ждали в коридоре. Он хотел войти, но она обняла его перед тем, как лечь на кушетку, и шепнула: — Очередная рутина. Не трать на это свои нервы. Она была упряма, как всегда. Это её война. Его — сцена в Каннах. Через несколько минут маска коснулась её лица и сладковатый запах наркоза ударил в ноздри. Эмма дважды глубоко вдохнула по команде анестезиолога. Мир растворился.

***

Сознание вернулось рывком. Сначала — резкий холод кондиционера, потом — гул аппаратуры, потом — тихий голос медсестры: — Эмма? Вы слышите меня? Всё закончилось. Всё в порядке. Она открыла глаза и сразу почувствовала тяжесть внизу живота. Будто внутри оставили раскалённый шар, тянущий вниз. Слабость накатила, пальцы дрожали, но Эмма сжала их в кулак. Медсестра поправила одеяло: — Мы получили хорошие результаты. Врач всё объяснит чуть позже. Сейчас —отдыхайте. Эмма кивнула, уже зная, что отдыхать не придётся. У двери мелькнула тень — Марк. Он стоял, как тёмный силуэт, упёршись ладонью в косяк. Она видела напряжение даже на расстоянии. — Я в порядке, — поспешно сказала она, не дав ему и слова вставить. Голос звучал слабее, чем хотелось, но улыбка — настоящая. — Рутинная процедура. Я жива, здорова. И абсолютно готова лететь на Лазурный берег. Марк прищурился, но она махнула рукой: — Коэн, не смей драматизировать. Это не твой жанр. Он тихо хмыкнул, но взгляд остался настороженным. А внутри Эмма чувствовала: боль будет усиливаться, долгий перелёт станет испытанием. Но она выдержит его молча. Пусть голова Марка будет занята фестивалем, прессой, студией, переговорами, чем угодно — только не её телом. «Это мой фронт. Его фронт — мир. И я не дам ему сорваться обратно в свою чёрную дыру, в слово «мужское бесплодие». Она крепче сжала одеяло и отвернулась к окну, позволяя себе роскошь сморгнуть слезу. Одну единственную.

***

Чёрный внедорожник плавно въехал на территорию аэропорта, минуя основное здание. Частный терминал встретил их сдержанным дорогим блеском и вежливой суетой. Эмма в тёмных очках выглядела безупречно: свободное чёрное платье скрывало, то, что живот округлился раньше времени и ныл после процедур, лёгкий шарф — следы от инъекций на руках и плечах. Она шагала уверенно, но каждый шаг отзывался тяжестью. Марк кипел. — Как же я ненавижу частные самолёты, — прошипел он, как только сел в кресло у иллюминатора. — Они всегда воняют новым пластиком и чужим эго. — Ты ненавидишь всё, что не придумал сам, — тихо усмехнулась Эмма, пристёгивая ремень. — Я ненавижу тратить время, когда мог бы работать, — продолжал он, подаваясь вперёд. — В студии, в университете, хоть дома на кухне — но работать. Ассистенты — Луиза и Стивен — устроились ближе к хвосту. Они знали правило: не мешать. Они и не подозревали о главном: что в этот момент Марк и Эмма сражаются за желанного ребёнка. Никто, кроме миссис Харрисон, не знал о бесконечных попытках ЭКО, уколах, протоколах, слезах, лекарствах, отчаянии и боли. Для остальных их брак оставался безупречным и блестящим. Самолёт плавно оторвался от земли. Марк скосил на неё взгляд. — Всё в порядке? — Абсолютно, — улыбнулась она, и только сжатые пальцы на подлокотнике выдавали правду. Он кивнул, повернулся к планшету. А она снова прикрыла глаза.

***

Фюзеляж коснулся посадочной полосы в Ницце мягко, почти бесшумно, но для Марка это было не облегчением, а очередным поводом выругаться: — Девять часов в воздухе, а я чувствую себя так, будто отработал съёмочную неделю, — проворчал он, стаскивая с вешалки свой чёрный пиджак. Эмма засмеялась тихо, но искренне. Она выглядела собранной, хотя каждая ступенька трапа всё ещё отзывалась тупой болью. Она знала: Марк не должен видеть её слабость. Её работа — держать лицо, его работа — брать вершины. Уже на посадочной полосе их встретил кортеж: чёрные «мерседесы», сухие улыбки французских координаторов фестиваля. Марк молча уселся за руль первого автомобиля — правила не менялись, даже во Франции. Луиза и Стивен переглянулись, но мудро промолчали. Отель на набережной Круазет сиял золотом. Балконы утопали в белых цветах, флаги трепетали от морского ветра. Журналисты дежурили у входа, камеры щёлкали с первой секунды. Но внутри — прохлада, хрусталь и тишина. В трёхкомнатном роскошном номере класса экстра люкс с видом на лазурное море Эмма наконец позволила себе сесть на край кровати и снять туфли. Марк прошёлся по комнатам, проверил окна, балкон, даже телефонный аппарат, словно искал скрытые микрофоны. Потом остановился у стеклянной двери, смотря на солнце, скользящее по волнам. — Ты уверен? — спросила она. Голос её был мягким, но за словами стояла сталь. Он обернулся. — В чём? — Что ты возьмёшь Золотую Пальмовую Ветвь. Что это и есть твоя вершина. Он долго молчал, руки в карманах, взгляд на море. Потом тихо сказал: — Я не уверен. Я знаю. Она прищурилась: — А если нет? Марк усмехнулся — горько, но твёрдо: — Я всё равно уйду. Эмма встала, подошла ближе. Ладонь её легла ему на спину, тёплая, маленькая, упрямая. — А если да? Он развернулся, поймал её взгляд, прижал к себе. — Тогда весь мир будет мне аплодировать. Но я буду знать: главное — что ты рядом. Она улыбнулась — коротко, без привычного сарказма. И в этот миг, под шум моря за окнами, ей впервые показалось: да, может быть, в их безумной гонке действительно есть шанс на победу.

***

Вечером телефон Эммы завибрировал. Она вышла босиком на балкон, пока Марк спорил со Стивеном о завтрашнем графике. На экране высветилось: «Клиника». — Мы получили прекрасный результат, — сказал доктор Грант. — Оплодотворено шесть яйцеклеток. Но… только через пять дней мы сможем сделать перенос эмбрионов. По возвращении ждём вас сразу. Эмма сжала перила, сердце заколотилось. — Шесть… — прошептала она. — Это шанс? — Да. Настоящий. Всё решат следующие пять дней. Мы безостановочно наблюдаем за из развитием в инкубаторе. На данный момент волноваться абсолютно не о чём. Она кивнула, хотя врач её и не видел. За спиной раздался голос Марка: — Всё в порядке? Она оглянулась, улыбнулась слишком быстро: — Да. Просто звонок из клиники. И снова посмотрела на море, пряча правду за этой улыбкой.

***

Они вышли на пляж, разулись и теперь шли прямо по песку. Волны тихо шуршали у ног, щекотали пеной, и этот звук заглушал даже гул набережной. Марк в джинсах и простой белой футболке остановился чтобы закатать штанины. Эмма запрокинула голову и улыбнулась. — Знаешь, что я поняла? — спросила она. — Это самый дорогой пляж в мире. Но босиком он всё равно такой же, как Брайтон-Бич. — Ну ты и даёшь, Риверс, — буркнул он. — Ты только что сравнила Канны с Брайтоном. — Ну а что? — она фыркнула. — Песок как песок, вода как вода. А счастье — оно в том, с кем ты идёшь, а не где.. — Звучит, будто твоя будущая цитата для очередного глянца, — заметил он. — Да ладно! — рассмеялась она. — Если это попадёт в Cosmopolitan, я сама на них подпишусь. Он закатил глаза и махнул рукой: — Ты неисправима. Она подтолкнула его плечом: — А ты, между прочим, впервые за всю неделю не думаешь о переговорах, об интервью и о премии. Признай: я волшебная женщина. Марк остановился, уставился на неё и усмехнулся. — Волшебная? Нет. Ужасная. Потому что я должен психовать и злиться, а я иду босиком по пляжу и думаю только о том, как ты выглядишь в этом платье. — То есть, хорошо выгляжу? — она прищурилась. — Потрясающе, — признался он тихо, и в этот момент волна окатила его по колено. Эмма прыснула со смеху: — Вот видишь. Даже море на моей стороне. Он покачал головой, но улыбка выдала его полностью. И так они шли дальше, а в песке за ними оставались два ряда следов, которые смоет первая же волна.

***

Пять утра. Будильник взвизгнул так, как будто сам в был ужасе от времени, которое показывал. Эмма с головой накрылась подушкой. — Кто, мать его, решил, что на красные дорожки, которые начинаются вечером вставать нужно на рассвете?! — простонала она, глухо. — Дайте мне имя этого извращенца. Марк уже сидел на краю кровати, с хмурым видом натягивая спортивные штаны. Волосы взъерошены, глаза злые. — Французы, Риверс. Это их месть за то, что Голливуд вечно ворует их режиссёров. Эмма приподнялась, глядя на него сквозь спутанные пряди. Она обняла подушку, бормоча: — Я буду участвовать в бойкоте светских мероприятий. Всемирном. — Отлично. Только сначала встань и позавтракай. День будет долгий, нервный и раздражающий — он наклонился и потянул её за руку. Эмма скривилась, но поднялась, шлёпая босыми ногами по дорогому ковру. В зеркале на неё смотрела женщина с взъерошенными волосами и тенями под глазами, и она только фыркнула: — О, мадам Канны, муза гения. Какая прелесть. Так и пойду. Марк уже сбежал на балкон с чашкой кофе, бурча: — Господи, сколько людей нужно терпеть ради того, чтобы из тебя сделали “икону стиля”? — Не ворчи, — крикнула изнутри Эмма. — Тебя только в костюм упакуют — и всё. —Спасибо, боже, за то, что сотворил меня мужчиной... И, признай, Риверс, я в любом виде икона стиля, — ухмыльнулся он, отпивая глоток кофе. — Особенно, голый, — Она показала ему язык. Ровно в семь утра в номер ворвалась целая армия: два визажиста с чемоданами, парикмахер с феном размером с двигатель самолёта, стилист с двумя ассистентами и платьем в чехле, который держали так, будто внутри хранилась сама Венера Милосская. — Madame Cohen! — защебетали визажисты. — Время сиять! — Господи… — пробормотала Эмма, заворачиваясь плотнее в халат. — Я как будто в заложниках у индустрии красоты. Марк, ухмыляясь, снова ретировался на балкон. Через час волосы Эммы уже были подняты в изящный пучок, макияж лёг так, что она казалась отдохнувшей, будто не проснулась в пять утра, а выспалась десять часов на облаках. В номере царил хаос: кабели, щётки, пудра на ковре, громкая болтовня на трёх языках. Но за этим шумом в каждом взгляде чувствовалось одно — напряжение. Сегодня рождалась ещё одна легенда. Когда стилист торжественно вынул платье из чехла, Эмма попросила небольшой перерыв, поднялась и ушла в соседнюю комнату — чтобы хотя бы пять минут побыть одной и восстановить дыхание. Они начали одеваться в отдельных спальнях своей сюиты: он — молчаливый, сосредоточенный, привыкший к ритуалу больших вечеров, и она — взволнованная, с упрямым блеском в глазах.

***

Эмма вышла из своей комнаты первой. Платье от Диор село идеально — длинное, струящееся, мягко повторяющее изгибы её тела. Цвет — глубокий сапфир, под стать её глазам. На шее — ничего, только каплевидные серьги, и волосы, собранные в высокий пучок. Она поправила пышный подол, вздохнула и подняла глаза — ровно в тот момент, когда дверь напротив открылась. Марк вышел в костюме Ив Сэн Лоран. Чёрный, строгий, с идеально сидящей сорочкой и галстуком, который он всё-таки позволил завязать стилисту. В его образе не было ни одной лишней детали, ни единого изъяна. Он выглядел так, будто сошёл с афиши киноклассики — хищный, собранный, легендарный. Они замерли, встретившись взглядом. — Ты… — начала она, но голос предательски дрогнул. — Ты, — перебил он, обводя её взглядом с ног до головы. — Господи, Риверс… ты снесёшь Канны к чёртовой матери одним взглядом. Она улыбнулась, чуть нервно. Он подошёл ближе, взял её руку и поцеловал пальцы. За дверью уже гудели голоса стилистов, ассистентов, журналистов. В коридоре ждал лифт, за лифтом — Лазурный берег, софиты и ковровая дорожка. Но в этот миг они стояли вдвоём посреди своей сюиты, в своих парадных доспехах, и только для них двоих время остановилось. — Готова? — спросил он. — С тобой? — она посмотрела прямо в его глаза. — Всегда. Он улыбнулся той редкой улыбкой, которую знали только она и ещё пара близких людей — искренне, без маски. Они развернулись к двери. За ней начиналась новая глава его легенды.