Абсолют

Чёрный «Майбах» подкатывает к Дворцу фестивалей. На этот раз всё иначе — не бешеная толпа визжащих фанатов как в Лос Анджелесе, а плотный кордон публики с бокалами шампанского, французские репортёры, щёлкающие камерами, и лениво-ироничные, в чем-то сдержанные возгласы: — Magnifique! — Regardez, c’est Cohen! Когда дверь открывается, Марк выходит первым. Чёрный смокинг, сшитый на заказ, сидит безупречно, в его походке нет ни позёрства, ни вылизанности — он идёт, как будто ему совершенно наплевать на все эти софиты. Щетина, волосы чуть взъерошены, глаза за тёмными очками. Европейская публика встречает его не криком, а гулом восхищения — он выглядит не как «звезда», а как человек, которому принадлежат сцена и пространство. Через секунду из машины выходит Эмма. Платье от Диор — нежный сапфировый шёлк, мягко струящийся по её чувственно полной фигуре. На ней минимум украшений: только серьги-капли, а волосы собраны в высокий гладкий пучок, открывающий шею. Она идёт медленно, и публика будто втягивает воздух: не красотка на показ, а женщина, уверенная в себе. Марк протягивает ей руку, и в этот миг всё меняется: он будто отбрасывает маску хищного одиночки. Вместо холодного маэстро — мужчина, который без колебаний кладёт ладонь на талию жены и слегка притягивает к себе, заставляя её сместить центр тяжести. Французские камеры сразу ловят момент. Один из репортёров выкрикивает: — Monsieur Cohen! Un sourire, s’il vous plaît! Марк снимает очки, и впервые за всё время появляется улыбка. Не нарочитая, не профессиональная — а настоящая. Сухая, с иронией, но тёплая. Щёлк-щёлк-щёлк — камеры срабатывают десятками. Фотографы получают кадр, который наутро окажется на всех европейских обложках: легендарный режиссёр и его жена, вчера гулявшие по пляжу, сегодня блистают на ковровой дорожке. Они поднимаются по ступеням. Дворец фестивалей нависает, как храм, и толпа аплодирует не исступлённо, а с уважением — в этом чувствуется другая культура, другой масштаб. Марк чуть склоняется к Эмме: — Ну что? Готова? Сейчас начнётся шоу. Будем надеяться, что последнее. Она сжимает его руку в ответ и шепчет: — Маэстро, шоу у нас началось ещё вчера. Просто они этого не заметили. И они входят в сияющий зал — не как пленники индустрии, а как пара, которая диктует правила игры.

***

Они вошли внутрь, и словно воздух сменился: мягкий золотой свет, шорох вечерних платьев, приглушённые голоса. Волнение витало в каждом углу, как электричество перед грозой. Марк держал её за руку — не жест поддержки, а заявление. В зале они были не просто ещё одной парой на красной дорожке. Они были событием. Камеры следили, но в этот миг он видел только её. Оркестр, играющий под сводами, отдавался в груди гулом. Французские ведущие объявляли имена, звёзды шли и садились по местам, но для Эммы это было как во сне. Её ладонь в его руке, его профиль рядом, напряжённый, сосредоточенный, и — что-то ещё. Он светился. — Дыши, Риверс, — наклонился он к ней, — это всё ради одного мгновения. Она засмеялась нервно, но тихо, и кивнула: — Я дышу. Но у тебя вид такой, будто сейчас сам Шекспир выйдет на сцену. Он усмехнулся. — Никогда раньше не волновался перед церемониями. Это со мной впервые в жизни. Они сели. В зале погас свет. На сцену поднялся председатель жюри, голоса стихли. Волнение сгустилось до предела — будто весь мир замер на вдохе. Эмма наклонилась ближе, шепнув: — Если это случится… если ты возьмёшь Ветвь… ты поймёшь, что ты уже сделал невозможное? Он не отвёл глаз от сцены. — Если я её возьму — это будет абсолют. Но, Риверс, абсолют не в премии. Он повернулся к ней, и на миг, только для неё, улыбнулся. — Абсолют — это ты рядом. Всё остальное — декорация. Зал вспыхнул светом. Оркестр заиграл увертюру.

***

Марк сидел в первом ряду, пальцы сцеплены, костяшки побелели. В ушах гул крови. Всё остальное — как будто за стеклом: журналисты, вспышки камер, шелест нарядов. Даже дыхание Эммы рядом он не столько слышал, сколько ощущал. — Prix du meilleur film… Palme d’Or… Слова ведущего прокатились, и вот уже на сцене появился Альмодовар — с улыбкой, чуть ироничной, как будто он знал тайну заранее. — Et le prix va à… Пауза. Долгая, мучительная. — The Master and Margarita. Réalisé par Marc Cohen. Мир раскололся надвое. Взрыв аплодисмннтов, и тут же весь зал поднялся. Марк откинулся в своем кресле, будто от удара. Дыхание перехватило. Только спустя мгновение он понял — это не удар. Это триумф. Эмма вцепилась в его руку так, что ногти впились в кожу. Он повернул голову — в её глазах слёзы и смех одновременно. — Иди, — прошептала она. Он поднялся. Шаги отдавались эхом в голове. Подниматься на сцену было как взбираться на Олимп, где воздух становится слишком тонким, а каждая мысль весит тонну. Альмодовар протянул ему «Пальмовую ветвь». Тяжёлую, золотую, обжигающую ладонь. Марк посмотрел на неё и на миг почувствовал — это не просто металл. Это печать. Последняя точка в легенде. Он шагнул к микрофону. Секунда тишины — зал стих, словно весь Каннский дворец задержал дыхание. — Mesdames et messieurs… — начал он на безупречном французском, и в зале прокатилась волна удивлённого шёпота. Он продолжил уверенный, спокойный торжествующий, звучный: — Je suis honoré. Pas seulement pour le film, mais pour ce qu’il représente. La liberté de l’art. La folie et la beauté de la création. Merci pour ce moment, qui appartient non seulement à moi, mais à chacun qui croit encore que le cinéma peut changer le monde. Овации вновь — сильнее, чем прежде. Марк перевёл дыхание и, глядя прямо в зал: — Благодарю. Это не только моя личная победа. Это победа каждого, кто когда-либо верил, что воображение, вера, талант и правда победят в конце концов страх. Спасибо! Зал ревел. Люди хлопали стоя, кто-то даже свистел в знак восторга. Альмодовар пожал ему руку и тихо сказал по-испански: — Bienvenido a l’éternité, Maestro. (Добро пожаловать в вечность, Маэстро) Марк спустился со сцены, всё ещё чувствуя в ладони тяжесть «Пальмовой ветви». Зал не садился. Аплодисменты не смолкали. Он поймал взгляд Эммы. Она стояла в проходе, сияя так, что на миг затмила все софиты. В этот миг он понял: да, это и есть вершина. Абсолют.

***

Сцена всё ещё гудела от аплодисментов, когда Марка буквально увели за руку в коридор Дворца фестивалей. Стены вибрировали от оваций, вспышки за спиной ещё ослепляли. Он крепко держал в руках «Пальмовую ветвь» — тяжёлую, золотую, будто сделанную не из металла, а из гранита судьбы. Поздравления сыпались со всех сторон: организаторы, переводчики, какие-то чиновники. Альмодовар снова пожал ему руку. Марк кивнул, благодарно, но сухо. Ему уже хотелось одного — вырваться из этого коридора, где пахло пудрой, потом и шампанским. И тогда он увидел её. Эмма, пробравшаяся сквозь прессу и ассистентов, в сапфировом платье, сияющая так, будто сама держала в руках золото. Она шагнула к нему, и он впервые позволил себе расслабить плечи. Она обняла его так крепко, что ветвь оказалась между их телами. Лоб к виску, дыхание горячее. — Мы сделали это, — выдохнул он. — Нет, Марк, — она тихо рассмеялась, но глаза её блестели слезами. — Ты сделал. Я только держала тебя за руку. Он посмотрел прямо в неё. В её взгляде — гордость, облегчение и что-то ещё: то самое напряжение, что они копили всю это время. — Этого достаточно, Риверс, — сказал он хрипло. — Больше чем достаточно.

***

Белый зал Дворца фестивалей сиял холодным светом софитов. На столе перед Марком — микрофон, бутылка воды, золотая «Пальмовая ветвь». Фотографы щёлкали затворами так, будто каждый хотел вырвать кусок вечности. Он сидел прямо, руки сцеплены перед ним. Очки сняты, взгляд — твёрдый, сосредоточенный и спокойный. Рядом переводчики, но он сразу заговорил на французском: — Le cinéma n’est pas une industrie. C’est une confession. — (Кино — это не индустрия. Это исповедь.) Журналисты подняли головы. Кое-кто даже перестал строчить в ноутбук. — Голливуд давно научился делать продукт, — продолжил он уже по-английски, легко перескакивая между языками. — Но продукт не спасает мир. Истории спасают. Те, в которых человек видит себя — и пугается, или наоборот, исцеляется. Вопрос из зала: — Господин Коэн, «Мастер и Маргарита» — роман, который на протяжении долгих десятилетий считался не подлежащим экранизации. Что заставило вас рискнуть? Марк чуть наклонил голову, словно взвешивал каждое слово: — Именно невозможность. Настоящий художник не должен спрашивать, «легко ли это» или «окупится ли это». Он должен спрашивать: «А смогу ли я жить, если не сделаю этого?» Я не смог бы. — Ваш фильм называют манифестом. Это было вашей целью? Он усмехнулся коротко: — Нет. Моя цель — правда. Но правда всегда становится манифестом для тех, кто привык к удобной лжи. Журналистка из «Le Monde» подняла руку: — Месье Коэн, что для вас значит этот приз? Он положил ладонь на золотую ветвь, посмотрел прямо в зал. — Для меня он значит, что свобода воображения ещё жива. Что мир готов слушать истории, которые неудобны, опасны, слишком дерзки. Но, — он усмехнулся, — я также знаю: ни один приз не сделает меня счастливым. Это может только человек, сидящий там, в первом ряду. Камеры повернулись к Эмме, и она, краснея, всё же выдержала этот взгляд. — Palme d’Or — это точка, — закончил он. — Но я знаю, что за точкой всегда начинается новое предложение. Овации прокатились даже в зале для прессы. Кто-то из журналистов сказал вслух: — Он говорит, как философ. Марк лишь чуть откинулся на спинку стула. В его глазах блестела та самая усталость, за которой всегда скрывалась сталь: Маэстро завоевал Голливуд и покидает его, но делает это так, что его слова завтра будут цитировать как манифест искусства.

***

Фотографы ещё продолжали щёлкать затворами, когда Марк встал из-за стола. Он кивнул на прощание, и вся толпа журналистов зашумела, выкрикивая вопросы. Но он уже вышел, сопровождаемый Луизой, Стивеном и охраной. Коридоры Дворца фестивалей пахли пылью, прожекторами и перегретыми кабелями. В толпе ассистентов и администраторов Марк шёл быстро, решительно, с «Пальмовой ветвью» в руках, словно с трофеем, но лицо его уже было другим. Не ледяным и отточенным, каким он был на пресс-конференции, а живым, уставшим и… голодным. Голодным не до еды. Эмма ждала его за кулисами. Она стояла у стены, платье мягко струилось, а в руках — бокал воды. Увидев его, она улыбнулась так, что у него на секунду перехватило дыхание. — Маэстро, — сказала она тихо, но в её голосе была вся гордость и нежность, которую она держала в себе весь вечер. — Ты только что свёл мир с ума. Снова. Он подошёл ближе, поставил «Пальмовую ветвь» на стол рядом и взял её за лицо ладонями. Губы коснулись её виска. — Я чуть не свёл с ума сам себя, — прошептал он. — Но знаешь, что было хуже всего? — Что? — Что всё это время я думал только о том, как ты выглядишь в этом платье. Эмма рассмеялась тихо, но он тут же накрыл её рот своим — жадно, голодно, так, будто они были не на фестивале, а в собственном доме. Луиза деликатно откашлялась, и Стивен, отведя взгляд, пробормотал: — Машина ждёт, Марк. Он выдохнул, всё ещё держась за её талию, и только тогда отстранился. — Пошли, — сказал он, но глаза оставались прикованы к Эмме.

***

Чёрный «Майбах» скользил по узким улицам Канн, отражая вспышки камер с тротуаров. Внутри — мягкий свет, тишина, и только шорох ткани её платья. Эмма сидела рядом, их руки сплелись сами собой. Она не сводила с него глаз: щетина, взъерошенные волосы, рубашка чуть расстёгнута на шее. — Ты говоришь на французском, — наконец сказала она. — Ты специально держал это в секрете? Он усмехнулся, глядя вперёд: — Так было нужно. Она покачала головой и засмеялась — Ты дьявол, Коэн. Он повернулся к ней, глаза блестели в полутьме. — Возможно. Он склонился к ней, их губы встретились снова — уже без сдержанности. Она подалась ближе, пальцы скользнули по его груди. Машина качнулась на повороте. В этот момент всё позади — премии, овации, пресс-конференции — исчезло. Оставались только двое. Марк и Эмма. И между ними — электричество, которое не заглушали даже стены лимузина. Она тихо пискнула в его рот, когда его руки утонули в её прическе, нашли элегантный узел и рыжая копна упала прямо ему в ладони.

***

Машина мягко скользила по набережной, отражая сотни огней. За тонированными стёклами — шум, папарацци, вспышки, но внутри царила густая, напряжённая тишина поцелуев. Рука Марка обвивала талию Эммы, пальцы двигались по ткани её платья слишком медленно и слишком целенаправленно, чтобы это было просто невинным жестом. Эмма прикусила губу. Она знала этот взгляд — тёмный, голодный, опасный. — Марк… — прошептала она, — здесь же окна… — Тонированные, — коротко отрезал он, скользя пальцами выше. — Кроме того, — его голос понизился до рычания, — пусть они думают, что у нас просто очередная сцена для камер. Она задыхалась, а он продолжал медленно мучить её прикосновениями, доводя до дрожи. — Ты снова играешь со мной, — выдохнула она. Он усмехнулся, наклоняясь к самому уху: — Нет, Риверс. Я тебя наказываю. За то, что снова заставила меня потерять голову. Его ладонь сжала её бедро, и она всхлипнула от напряжения. — Шоу кончилось. — Он резко повернул её лицо к себе. — Но ты — моё личное шоу. И оно будет длиться, пока я этого хочу. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, а он улыбался той хищной, опасной улыбкой, от которой земля уходила у неё из под ног. — Марк… — тихо простонала она. Он снова накрыл её рот поцелуем, глубоким, властным, лишающим воздуха. Его рука уже скользнула под платье, и она дрожала, вцепившись в его плечо. Машина слегка качнулась на очередном повороте. Шофёра и пассажиров отделяла плотная заслонка. Стивен и Луиза ехали во втором авто, так что внутри оставались только они двое и напряжение, которое грозило разорваться прямо здесь. Марк отстранился ровно настолько, чтобы она могла вдохнуть, и прошептал: — Когда мы вернёмся в номер, Риверс… ты сама попросишь меня закончить то, что я начал. Эмма зажмурилась, и на её губах дрожала улыбка. — Чёртов Коэн… Он коснулся её шеи поцелуем, и в этот момент весь мир сократился до их двоих и пульса, бешено колотящегося у неё в венах.

***

Дверь захлопнулась за ними, и Марк даже не дал Эмме ступить внутрь по-человечески. Его руки легли на её плечи, прижали к стене, и он впился в её губы так, что у неё перехватило дыхание. Платье ещё струилось по её телу, но уже было обречено. Он расстегнул молнию одним резким движением, и сапфировая ткань мягко скользнула вниз, осела на полу, как океанская волна. Эмма встала, обнажённая почти полностью, и дрожаще рассмеялась: — Ты даже не даёшь мне отдышаться после церемонии… — Тебе не нужно дышать. Тебе нужно принадлежать мне, — коротко бросил он. Он снял галстук и одним движением стянул её запястья за спиной. Узел лёг крепко, но не больно — только подчёркивая его контроль. — Марк… — простонала она. — Тише, Риверс. Теперь это моя настоящая сцена. Он повёл её к кровати, заставил встать на колени у изножья. Сам сел на край, слегка потянул на себя. Она упала на его колени, щекой к его бедру, руки стянуты за спиной. — Смотри на меня, — приказал он. Она подняла глаза — беззащитная, раскрасневшаяся, с тем самым огнём, который всегда сводил его с ума. Он коснулся её лица, большим пальцем провёл по губам. — Вот так. Вся — моя. Без масок, без игр. Он медленно уложил её на спину, всё ещё связанную, и склонился над ней. Его движения были неторопливыми, мучительно чувственными: он проводил губами по её шее, задерживался на ключицах, на груди. Она выгибалась, дышала хрипло, но не могла обнять его — и от этого её тело дрожало ещё сильнее. — Марк… пожалуйста… — едва слышно. Он усмехнулся, скользнул губами к её уху: — Я хочу, чтобы ты умоляла меня. Чтобы каждое твоё дыхание было просьбой. Он медлил. Касание за касанием, и наслаждался не только её телом — но и тем, как она сдаётся. Как борется и сдаётся снова. Как в её взгляде нет страха — только жажда. — Да, да, да… я принадлежу тебе… Он усмехнулся, удерживая её так, что она чувствовала каждую грань его силы и его нежности одновременно. — Всегда была, Риверс. Всегда будешь.

***

— Ты думаешь, что ещё сможешь предугадать, Риверс? — тихо спросил он, склонившись над ней. Она прикусила губу, пытаясь ответить дерзостью, но в этот момент он взял со стола второй галстук — тёмный, шёлковый, — и медленно завязал ей глаза. Ткань легла плотно, отрезав свет. В одно мгновение весь мир Эммы превратился в его дыхание, его запах, его руки. Она дёрнулась, выдохнула: — Марк… — Вот так лучше, — его голос был низким, властным, как раскат грозы. Он скользнул пальцами по её шее вниз, задерживаясь на каждом сантиметре. Его губы коснулись мочки уха. — Подчиняйся. Жди. Терпи. Каждое движение стало пыткой ожидания: его ладонь задерживалась на бедре, но уходила. Его губы касались соска — и отрывались. Его колено чуть приподняло её бёдра — и всё. Она выгибалась, вонзала ногти в ладони, но не могла ни видеть, ни схватить его. Только слышать, как он дышит, как усмехается рядом. — Ты же умная женщина, — прошептал он прямо в ухо. — Догадайся, что будет дальше. Она застонала — не от боли, а от невозможности угадать, где он коснётся её. — Пожалуйста… — сорвалось с её губ. Он коснулся её груди ладонью, крепко, почти грубо, и прижал её к матрасу. — Вот этого я и ждал. Он наслаждался каждой её дрожью, каждым всхлипом, каждым стоном, потому что видел — она полностью в его власти. И только когда она уже почти теряла сознание от возбуждения, он развязал её руки и позволил обхватить его. Но повязка на глазах оставалась — и от этого она доверялась ему сильнее, чем когда-либо. — Ты моя, Риверс, — сказал он, входя в неё медленно, почти жестоко нежно. — Даже когда не видишь. Даже когда не знаешь. Особенно тогда. Её крик был как освобождение. И в этот миг он понял: он действительно выиграл всё. Не в Каннах. Здесь. В этой комнате. С женщиной, которая умела сдаться только ради того, чтобы снова победить вместе с ним.

***

Эмма лежала под ним, дыхание сбивалось, волосы растрепались, повязка на глазах чуть съехала на висок. Она всё ещё дрожала, но в её улыбке мелькнула дерзкая искра: — Думаешь, я сдалась? Это была всего лишь разминка для тебя. Он зарычал тихо, прижал её к матрасу ещё крепче, пальцы сжали её запястье. — Риверс… ты искушаешь судьбу. Она засмеялась сквозь хрип дыхания: — Или я просто знаю, что ты не сможешь устоять. Он склонился к её уху, голос низкий, тёмный, обещающий всё и сразу: — Завтра. У нас будет целый день до вылета в Лос-Анджелес. Целый день, Риверс. И каждую минуту я потрачу на то, чтобы ты пожалела об этой дерзости. Она вздрогнула, но улыбнулась шире, будто сама себя загнала в западню: — Жду, — прошептала она. Он полностью сорвал с неё повязку, впился в её губы поцелуем и прижал к себе так, что у неё не осталось сомнений: завтра обещание станет приговором.