Постпартум

После холода операционной их сразу распеленывают. Младенцев взвешивают ещё раз, сообщают Марку, что их вес прекрасен для двойни на тридцать шестой неделе, осторожно кладут в тёплую воду с мягкой пеной, смывая следы крови и родовой смазки. Крохотные тела почти умещаются на ладонях медсестёр. Марк стоит, ошеломлённый: он видел сотни экранных новорождённых, под гримом и под светом софитов, но то, что происходит сейчас — за пределами его воображения. Его сын и дочь. Настоящие. Живые. Он всматривается: тёмные волосики на голове мальчика — такие же, как у него самого, а у девочки — чуть светлее, с рыжеватым отблеском, как огонёк. Как у матери. Их пальчики — такие крохотные, как горошины. — Они… так громко кричат, — выдыхает Марк, не веря, что у таких крошек такой сильный голос. — Представьте себе, что вы девять месяцев провели в пятизвёздочном отеле, — смеётся акушерка. — Вам беспрерывно подавали еду, воздух, всё необходимое. Тихо, темно, спокойно. А потом — раз, и вы здесь: шум, холод, всё непривычно, дышать и есть нужно самим. Вы бы тоже кричали. Марк усмехается, и впервые за эти сутки его плечи хоть немного расслабляются. — Не волнуйтесь, папа, — добавляет акушерка мягко. — Как только они будут запелёнуты и почувствуют ваши руки, успокоятся. И правда — крики стихли, едва их завернули в одеяльца. Акушерка кладёт детей в передвижную колыбель, кивает Марку и ведёт его в палату. — Вашу жену привезут через час. Пока что сядьте в кресло у окна. Знакомьтесь. Через пол-часа мы их покормим. Как во сне он подчиняется. Садится. И принимает на руки сразу оба свёртка: одного — на левый сгиб локтя, другого — на правый. Тепло. Вес, почти неощутимый, и в то же время — самый тяжёлый груз в его жизни. Они не спят. Оба, сквозь прищуренные веки, будто изучают его. — Привет, — говорит он тихо, — я ваш папа.

***

В Вип-палате родильного отделения тихо. За окнами — мягкий зимний свет солнца, тёплый, приглушённый, а внутри — запах стерильности, свежих простыней и чего-то едва сладкого, молочного. Марк держал на руках сына и дочь. Оба почти ничего не весили, но он чувствовал их как самый тяжёлый груз своей жизни. Крохотные тела дышали у него в ладонях — лёгкие толчки, прерывистые, с небольшими паузами. Тёплое дыхание иногда касалось его запястья. Девочка дёрнула ножкой, мальчик вздрогнул и сжал кулачок, и от этих движений у Марка закололо в груди, будто сердце не справлялось с таким наплывом нежности. Дверь мягко отворилась. Вошла медсестра с двумя готовыми маленькими бутылочками со смесью для новорождённых. — Очень скоро вы научитесь кормить их одновременно, — улыбнулась она, подойдя ближе. — Но пока лучше по одному. Я возьму девочку, а вы мальчика. Сначала меняем подгузник, чтобы потом меньше тревожить малышей. Она ловко взяла девочку, распеленала её — и та сразу возмущённо запищала, поджимая ножки. — Вот так, — сказала медсестра, приподнимая крошечные стопы одной рукой. — Влажная салфетка. Девочку обрабатываем только в направлении спереди назад. Мази нужно совсем чуть-чуть. Подгузник — видите, какой крошечный? И всё равно ещё великоват. Она аккуратно обработала пуповинный остаток и снова завернула малышку, прижимая её к себе. — Теперь ваша очередь, папа. Марк кивнул, едва сглотнув. Его пальцы дрожали, когда он осторожно разворачивал сына. Мальчик морщился, но не плакал, только делал короткие вдохи, словно возмущаясь беззвучно. Кожа была невозможная — нежнее, чем всё, чего он касался в жизни. Марк боялся сделать одно неверное движение. Он повторил за медсестрой: салфетка, подгузник, мазь, обработка. — Отлично, — тихо похвалила она. — Всё правильно. И вот мальчик снова лежал у него на руках — тёплый, маленький, и уже жадно искал ртом что-то невидимое. — Теперь кормим, — сказала медсестра, протягивая бутылочку. Марк поднёс соску к губам сына, и тот жадно, с силой вцепился в неё, задвигал подбородком. У Марка перехватило горло. Он держал бутылочку и не мог оторвать взгляда от крохотного лица. Каждый глоток отзывался у него в груди, как будто это его собственное сердце тянулось к ребёнку. — Теперь важно, чтобы они выпустили воздух, — объяснила медсестра. — Всегда после кормления. Поднимите малыша и положите его к себе на плечо. И обязательно — пелёнку. Они любят делать сюрпризы. Марк, сосредоточенный и осторожный, взял мягкую ткань, положил её себе на плечо, затем прижал сына к груди. Мальчик морщился, ёрзал, и вдруг издал громкий смешной звук, будто вздох облегчения. Марк впервые за всё время рассмеялся вслух, и этот смех прозвучал почти с таким же облегчением. — Видите? — улыбнулась медсестра. — Всё получается. Она повторила то же самое с девочкой, и малышка не отстала от брата. — Кормление каждые три часа, — продолжила она. — Пока что даже если они спят, нужно будить и кормить. Они всё-таки родились немного раньше срока. Позже, когда окрепнут, сможете позволить им спать до того как сами проснутся от голода. В палату вошла ещё одна медсестра, проверила показатели малышей и добавила: — Скоро ввезут Эмму, но вставать она сможет только через шесть часов, не раньше. Первое время ей не стоит оставаться с ребёнком стоя — только лёжа или сидя, и обязательно с поддержкой. Кроме того… — женщина смягчила голос. — Часто после родов у женщин появляется излишняя тревога. Слёзы, страх, ощущение, что что-то идёт не так. Это абсолютно нормально. Она посмотрела прямо на Марка: — Поэтому папе нужно научиться всему. Не пугайтесь её слёз. Просто… будьте. Чаще всего это важнее, чем всё остальное. Марк кивнул. Он прижимал сына к плечу. Первая медсетра протянула ему девочку и он так же устроил малышку на своём плече. Он чувствовал слабое тепло и крошечное дыхание у своей шеи — и впервые за все эти долгие месяцы понял: он и правда будет. Всегда.

***

Дверь палаты тихо отворилась. Каталка медленно въехала внутрь, сопровождаемая врачом и медсестрой. Эмма была бледной, губы обескровлены, к руке всё ещё тянулась капельница. На груди лежало больничное одеяло, словно слишком тяжёлое для её истощённого тела. — Обезболивание будет по требованию, — ровно сказал врач, останавливая каталку рядом с кроватью. — Пожалуйста, собщайте сёстрам каждый раз, когда понадобится. Не терпите. Это не подвиг. Эмма кивнула, тихо поблагодарила, но слов почти не слышно — дыхание слишком слабое. И в тот же миг её взгляд упал на кресло у окна. На Марка. Он сидел, как вкопанный, держа на руках оба свёртка. Девочка — у левого локтя, мальчик — у правого. Он даже не пытался скрыть того трепета, который светился в его лице: будто мир сузился до этих двух крохотных существ. Эмма замерла. Губы задрожали, глаза сразу наполнились слезами. Она даже не попыталась их сдержать. — Марк… — выдохнула она. — Они у тебя на руках. Он поднял голову. И в ту секунду, когда их взгляды встретились, Эмма вдруг ощутила — не холод палаты, не боль в животе, не тяжесть катетеров и капельниц. Только это: её дети. И он, её муж. — Видишь? — мягко сказал Марк. Голос его дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Они здесь. С нами. Эмма всхлипнула, и слёзы потекли по щекам. Марк встал, осторожно подойдя к её кровати, и склонился так, чтобы она могла увидеть малышей ближе. — Познакомься, — прошептал он. Эмма подняла дрожащую руку и кончиками пальцев едва коснулась нежных щёчек сына и дочери. — Мои… — прошептала она, и слёзы стали капать на подушку. Врач сделал знак медсестре, и та отступила, оставив им тишину.

***

Наркоз отходил, оставляя за собой острую, тянущую боль — будто внутри неё прошёл циркулярный диск и распилил пополам. Каждый вдох отдавался в животе огнём, малейшее движение казалось невозможным. Она знала, что так будет. Но знание не помогало. Грудь сдавили тоска и злость — неужели это и есть материнство? Страдание, капельницы, слабость, ощущение, что тело больше не принадлежит ей? Она боялась, что будет слишком сломленной, слишком пустой, чтобы встретить своих детей. Глаза защипало, мир поплыл. Она знала, что должна улыбаться, но вместо этого заплакала — тихо, беззвучно, как будто из самой глубины. «Я не смогла зачать, я едва их выносила, не смогла родить сама… и вот они здесь». Эти мысли растворились, едва она чувствовала запах — нежный, молочный, новый. Услышала их частое дыхание. Марк приблизился, и в первый раз она увидела их лица совсем рядом. Мальчик с тёмными волосами, девочка с рыжеватым пушком. Их пальчики сжались в кулачки, как горошины, и всё внутри Эммы разорвалось от боли и нежности. Он осторожно опустил дочку прямо на её грудь, помогая обнять её свободной от капельницы рукой. Мягкое тёплое личико прижалось к ней, и это было почти невыносимо — не от боли, а от целостности. «Я страдала. Я не верила. Я боялась. Но теперь мы вместе». Она закрыла глаза, прижимая девочку к себе, и впервые за долгие месяцы страх отступил.

***

Первая ночь тянулась бесконечно. В палате царил полумрак, только лампа у стены светила мягким золотом. Эмма, ещё бледная, но уже сидящая, осторожно пробовала ложку лёгкого бульона, и каждый её жест отдавался в сердце Марка — то ли радостью, то ли болью. Он сам просил медсестру подойти с обезболивающим, когда видел, как черты лица Эммы невольно искажались. А рядом — новые хозяева жизни. Близнецы. Им было всё равно, что ночь, что утро — они жили по своим законам. Стоило уснуть одному, как второй требовал еды. Через час всё повторялось. Марк даже успел подсчитать: на кормление и сопутствующие действия уходило сорок пять минут, и оставалось жалких сорок на сон. Он делал всё сам — распеленать, поменять подгузник, обработать ранку, взять аккуратно в руки, приложить к бутылочке. Его движения были ещё неуверенны, но каждая медсестра, заглянувшая в палату, не упускала случая похвалить. И Марк, впервые за долгие годы, ловил себя на том, что эти похвалы важнее любых рецензий. «Великолепно держите головку». «Очень мягко кормите». «Редко какой папа так быстро учится». Каждое «браво» медсестёр звучало как аплодисменты после премьеры. Но в этот раз — самые честные. Эмма, прислонившись к подушкам, смотрела на него, и по её губам бродила слабая, но настоящая улыбка. Она молчала, но он чувствовал: именно так она видит его сейчас — не режиссёром, не Маэстро, не мифом, а мужчиной, который стал отцом. И, лёжа на диване в углу палаты, он ещё раз подумал о том, какое чудовищное облегчение приносит анонимность. Никто в этом переполненном родильном отделении не узнал в нём Марка Коэна. Никто не просил автографа, не шептался за спиной. Здесь он был просто отец двух новорождённых, с бутылочками и усталыми глазами. И это было именно тем, чем он хотел быть.

***

Реальность догнала Коэна с рассветом. Бледный свет пробивался сквозь жалюзи, город просыпался, и вместе с ним — обязательства. Телефон, о существовании которого, Марк забыл больше чем на сутки мигал, показывая три цифры непрочитанных сообщений. Сто двенадцать. Марк вздохнул, открыл. Сначала — университет. Первым делом он написал короткое письмо в деканат: «Мой декретный отпуск вступил в силу. Все лекции переносятся в Zoom. Подробности обсудим позже. Приятного дня.». Второе — студентам всех курсов: «Работы сдаём в срок. Вопросы только в электронную почту с темой "вопрос" и названием курса. Факт моего отсутствия в кампусе не равен вашему отдыху. Халтурить будете после смерти. Удачи». И только потом — команде. Он задумался, пролистал фотографии, которые успели сделать медсёстры, но выбрал одну-единственную. Простую. Он сам, с синяками под глазами и щетиной в три дня, сидит в кресле, держа на руках два крошечных свёртка. Лиц младенцев не видно. Но видно главное. Сообщение в групповом чате команде: «Мальчик и девочка. 3100 и 2900. Спасибо за поздравления и отъебитесь. Можете считать это и заявлением для прессы. Кроме этого фото ничего не тиражируется. Выйду на связь, когда просплю больше сорока минут подряд.». Отправил. И выдохнул.

***

Эмма впервые села в кровати без поддержки — лицо бледное, губы сухие, но взгляд настойчивый. — Научи меня, — потоебовала она, и Марк сразу понял, о чём речь. Он сел рядом, аккуратно достал из колыбельки дочь, свернувшуюся клубочком. — Сначала подгузник, — мягко напомнил он. — Смотри, берём пелёнку, кладём её на поверхность… вот так. Эмма кивнула, попыталась повторить, но пальцы её дрожали. Подгузник оказался кривым, липучка зацепилась не туда, малышка тут же запищала. Эмма побледнела ещё сильнее. — У меня не получается… — голос её сорвался. — Получится, — перебил он уверенно. — Смотри, всё очень просто. — Он не забрал ребёнка, только помог её пальцам — поправил липучку, придержал ножку. — Видишь? Она кивнула, но глаза наполнились слезами. — Я всё делаю неправильно. Даже это… даже с ними… Марк подался вперёд, поцеловал её в висок: — Эмма, ты вчера сделала невозможное. Дала им жизнь. После этого даже если ты всю жизнь будешь одевать подгузники вверх ногами — ты всё равно лучшая мать на свете. Её плечи дрогнули, слёзы скатились по щеке, но она не отвела рук от дочери. — Хорошо. Теперь кормление, — сказала она почти упрямо. Марк достал из тумбочки готовую к употреблению бутылочку со смесью и вложил её в руки Эммы. — Держи под углом, — пояснил он. — Чтоб молоко не заливало горлышко. Видишь, она уже тянется. Голодная. Крошечный ротик ухватил соску, и Эмма затаила дыхание. — Она пьёт… у меня получилось… Марк улыбнулся: — Конечно получилось. Потом он показал, как поднять малышку на плечо. Эмма прижала её к себе, положила пелёнку, и, когда раздался тихий смешной звук, сама засмеялась сквозь слёзы. — Вот. Всё правильно, — сказал он, глядя на неё так, будто сейчас не было ни боли, ни швов, ни страха. Только они и их двое малышей.

***

Третий день в палате. За окном — ленивое утро Лос-Анджелеса, солнце мягко ложилось на белые стены. Завтра выписка. Марк и Эмма ждали её с нетерпением — и одновременно со страхом, который никто из них не решался озвучить. В колыбельке на животе сопел мальчик, слегка шевеля крохотным кулачком и смешно оттопырив попку. Марк укачивал дочь, держа её на сгибе руки, как будто делал это всю жизнь. Эмма сидела с подносом завтрака, ковыряла ложкой овсянку и то и дело косилась на мужа. — Нам всё-таки придётся решить, как их назвать, — первой заговорила она. — У меня есть варианты, — отозвался Марк уверенно. — Для сына: Бенджамин. Эмма тут же поморщилась: — Слишком тяжёлое. Сразу вижу банковского клерка с портфелем. — Тогда Джеймс. Классика. — Банально. Таких пол-Америки. — А что насчёт Дэвида? — Даже не начинай, — фыркнула Эмма. — У меня в классе было три Дэвида. Один жевал волосы, другой нюхал клей, третий... ну, в общем, неудачный опыт. Марк закатил глаза. — Хорошо. Тогда пусть будет Лукас. — Сериал «Одинокие сердца», — отрезала она. — Нет. Дочь в его руках дернулась, издала тонкий писк. — Видишь? Она тоже против, — подхватила Эмма, улыбнувшись. — Ты специально всё отвергаешь, — пробормотал Марк, но уголки его губ дрогнули. — Ладно. Твоя очередь. Эмма выпрямилась и произнесла торжественно: — Для сына — Элай. Красиво, коротко, библейское имя. — Серьёзно? — Марк вскинул брови. — Элай Коэн? Ты хочешь, чтобы его дразнили до конца школы? — А что? Это сильное имя! — она прищурилась. — А для девочки — Лилли. — Лилли? — он покачал головой. — Нет. Слишком миленько. Она же моя дочь. Ей нужно имя, с которым можно выйти в бой, а не только на конкурс красоты. Эмма поставила чашку и скрестила руки на груди: — Знаешь что? Если ты не согласен с моими вариантами, мы можем подождать, пока они сами выскажутся. Марк расхохотался тихо, чтобы не разбудить сына: — Отлично. Подождём лет восемнадцать. Пусть сами решат. — Ну вот видишь, — с притворной важностью подытожила Эмма. — Проблема решена. Оба рассмеялись, и на секунду страхи о завтрашнем дне растворились.

***

Через какое-то время, откинувшись на подушки и глядя на сопящих близнецов, Эмма выдала совершенно серьёзным тоном: — Бонни и Клайд. Марк медленно поднял бровь. — Великолепно, — протянул он. — Осталось только выдать им по пистолету при выписке. Тогда я предлагаю свой вариант: Фрэнсис и София. В честь уважаемых коллег по ремеслу. — Ещё чего! — Эмма фыркнула. — Лучше уж Мадонна и Майкл. Как Майкл Джексон. — Тогда уж Бейонсе и Джей, — не остался в долгу Марк. Эмма приподнялась на локтях и уставилась на него, как будто он сошёл с ума: — Коэн, у тебя совсем крыша поехала? — Ты первая начала, — пожал плечами он, с трудом сдерживая улыбку. Она прищурилась: — Ну тогда держись… Оскар и Грэмми! — Синус и Косинус! — парировал он. — Идиот, — засмеялась Эмма, тут же скривившись от боли в животе, и слёзы выступили у неё на глазах — от смеха, но где-то глубже и от всего, что они пережили. Марк протянул руку, вытер каплю с её щеки и притянул к себе: — Лучше смеяться над глупостями, чем бояться.

***

Эмма играла ложкой с остатками завтрака, а Марк всё ещё укачивал дочку на одной руке, второй поглаживая мальчика в колыбельке. Их перебранка про Бонни и Клайда, Оскаров и Грэмми уже стихла, воздух наполнился усталой тишиной. И вдруг Эмма замерла. Словно что-то щёлкнуло внутри. Она медленно подняла глаза на мужа и почти шёпотом произнесла: — Эйми Роуз… и Лиам. Марк остановился, крепче прижал дочь к плечу. В палате стало так тихо, что слышно было только ровное сопение сына. Он не ответил сразу — молчал, вслушиваясь в эти два имени, примеряя их, как актёр примеряет роль. Наконец он произнёс низко, почти с благоговением: — Лиам Коэн и Эйми Роуз Коэн. Он перекатил имя на языке ещё раз, будто проверяя его силу и вес, а потом медленно улыбнулся. — Мне нравится. — Голос его дрогнул, но не от сомнений, а от того, что это звучало правильно. Судьбоносно. Эмма прикрыла глаза, снова сморгнув слёзы. Но на этот раз они были сладкими. — Значит, решено, — сказала она, протянув руку к сыну. — Лиам и Эйми Роуз. Наши. Марк тихо коснулся её пальцев своими, и в этом жесте было больше клятвы, чем в любых словах. И словно в ответ на их слова, Лиам громко чихнул в кроватке, перевернув голову, а Эйми Роуз вдруг раздраженно пискнула и высвободила крошечную ножку из пелёнки, сжав кулачок. Марк усмехнулся, склонился к ним и пробормотал: — Ну вот, у них уже есть мнение. Они переглянулся с Эммой — и оба рассмеялись сквозь слёзы.

***

За две недели Маэстро Марк Коэн успел: — дважды за одно купиание близнецов быть описаным в футболке от Armani. На пятый раз этой диверсии со стороны детей, в особенности сына, он просто перестал обращать внимание: не забыть кинуть в стирку и смириться. — заставить Эйми Роуз наконец взять пустышку. До этого она выплёвывала их с такой снайперской точностью, когда пыталась дать Эмма, что Марк всерьёз думал, не подарить ли дочери первый контракт с олимпийской сборной. Победу он одержал хитростью: слегка согрел соску в ладонях, и малышка впервые взяла её в рот, задумчиво прикусив дёснами — и вдруг успокоилась. Марк и Эмма едва не вознесли молитвы. — довести искусство приготовления детской смеси до совершенства: бутылочка температуры «не холодно, не горячо, а идеально» появлялась у него в руках почти с закрытыми глазами в три часа ночи. — укачать Лиама на руках, напевая ему арию из «Призрака Оперы». Голос его звучал глухо и устало, но малыш, к удивлению, затихал быстрее всего именно под театральный раскат: "The phantom of the opera is there...". Эмма хихикала в подушку, а Коэн шёпотом рявкал на неё не шуметь. — почти отправить письмо в канцелярию сената с предложением наградить миссис Харрисон за государственные заслуги. И даже — чудо из чудес — успел проверить эссе студентов. С лёгкой улыбкой отметил, что несколько работ оказались выше обычного уровня … и позволил себе завысить баллы. В конце концов, если он смог уложить обоих детей спать одновременно на целых три часа, то студенты тоже заслуживали маленький подарок судьбы. На рассвете, когда окна спальни едва розовели, он сидел в кресле с детьми на руках: один сопел носиком, другая держала его за палец крохотной ладошкой. Усталость гудела в костях, щетина кололась, глаза закрывались сами собой. Но в груди жила странная лёгкость, как после премьеры. «Премии, награды и регалии — ничто по сравнению с двумя младенцами, которые соглашаются спать одновременно», — подумал Марк и позволил себе широко зевнуть и улыбнуться.

***

Месяц после родов. Вечер выдался редким — оба малыша были относительно спокойны. Купание прошло без истерик: тёплая вода, мягкая пена и уверенные движения Марка, который уже не выглядел режиссёром с «Оскарами», а человеком, профессионально держащим в руках скользких крохотных человечков. — Ну вот, — пробормотал он, заворачивая Лиама в полотенце с ушками медвежонка. — Готов для новых подвигов. Эмма тем временем мазала детским лосьоном уже чистую Эйми Роуз и как раз перевернуда ее с животика на спинку. — А эта барышня — только в розовом. Ушки ей не идут. Марк сел рядом, и они почти синхронно уложили детей на свою кровать. Лиам потянулся кулачками, Эйми Роуз чихнула и зажмурилась. И вдруг… уголки крохотных губ приподнялись и растянулись. Сначала у дочки. Потом — у сына. Это не было похоже на случайную гримасу — нет. В этом было осознанное и светлое признание. Эмма ахнула и прикрыла рот рукой: — Марк… ты это видишь? Он только кивнул, ошеломлённый. Словно на секунду весь шум окружающего мира исчез, остались только они четверо и эти две крошечные улыбки. — Господи… — выдохнул он, глядя то на сына, то на дочь. — Они улыбаются… нам. Эмма наклонилась ближе, коснулась щёк обоих малышей пальцами. Глаза её блестели, но голос был почти шёпотом: — Всё... Ради этого стоило вытерпеть всё. Марк протянул руку, переплёл пальцы с её, и они сидели вдвоём, зачарованные, глядя на первые улыбки своих детей. — Запомни этот день, пташка, — сказал он хрипло. И Эмма рассмеялась сквозь слёзы.

***

Период младенческих колик сделал своё: ночь перестала быть временем сна. Спустя три месяца после родов, Коэны научились спать по очереди. Утром детей вывозила на прогулку миссис Харрисон — в те золотые часы, когда они ещё не орали, но уже бодрствовали. Днём заступала Эмма: Марк обязан был поспать хотя бы несколько часов перед лекцией. К десяти вечера Эмма вырубалась, а ночь переходила в распоряжение Марка. Розовый слинг с вышитыми бабочками, купленный когда-то по капризу Эммы, оказался настоящим спасением. Коэн научился мастерски наматывать его по видео роликам, и теперь Эйми Роуз, которая выводила арии оперной дивы, засыпала почти мгновенно, прижатая к его груди, слушая размеренный ритм отцовского сердца. Лиам же слинг ненавидел. Принципиально. Всё, от чего успокаивалась сестра, он воспринимал как личное оскорбление. Его любимая поза — «тигр на ветке»: животиком вниз, свесив руки и ноги, на отцовском предплечье. Эйми Роуз в этой позе разоралась так, что Марк и Эмма опасались, что соседи вызовут 911. Поэтому ночью Марк бродил по дому и саду: дочка — в слинге, сын — на локте, как маленький король, требующий личного трона. Если удавалось укачать Лиама в коляске, то Марк выигрывал лишние несколько часов сна сразу на всех. Чаще всего он выходил на тёмные улицы Бэль-Эйр — в спортивных штанах, шлёпанцах на босу ногу, коляской с Лиамом и Эйми Роуз на груди в слинге с розовыми бабочками. И ему было абсолютно всё равно, заснимет ли его кто-то. Главное — Эмма спала. Дети спали. А он вернётся и, может быть, тоже успеет прикрыть глаза. Утром Эмма находила их в постели: Марк лежал поперёк кровати, Лиам — на одной руке, Эйми Роуз — на другой. Все трое мирно сопели. Эмма замирала на секунду, потом тихо притворяла дверь, оставляя их в покое. Студенты уже привыкли, что суровый доктор Коэн иногда появляется в кадре лекции с младенцем на руках. Он спокойно предупреждал: — Либо так, господа, либо звуковое сопровождение воздушной тревоги нам обеспечено. И ни один первокурсник не осмеливался усмехнуться.

***

Эмма стояла на коленях, в кружевном белье, купленном ещё до родов. Её тело изменилось, и именно это Марку нравилось до безумия — живое, сильное и хрупкое, сочное и родное. — Руки, — тихо, но требовательно сказал он. Она послушно протянула их. Галстук лёг на её запястья, мягкий, но надёжный. Ещё одна повязка — на глаза. Тьма. В ней только его голос и его руки. Марков палец очертил её губы, едва касаясь, словно проверяя, дышит ли она. — Кому ты принадлежишь, Эмма? Она почти всхлипнула, и слова сорвались, как молитва: — Тебе, Марк… Всегда. Он поднял её на ноги за локоть, наклонился близко, губами и языком скользнул по её шее. — Ты знаешь, что я сейчас с тобой сделаю? — Да, — дыхание её сорвалось. — Не останавливайся… — шепнула она. — Я ещё даже не начал, — хищно усмехнулся он. И в тот миг весь мир перестал существовать — остались только он и она. И этого было достаточно.