Тридцать шесть недель

Эмму выписали ровно через сутки. Вид у неё был такой, будто 24 часа под капельницей оказались для неё роскошным отпуском в пятизвёздочном отеле: щеки чуть порозовели, глаза перестали быть мутными. Марк рядом держал её за руку. Он не сомкнул глаз ни на минуту за эту ночь, и под глазами у него лежали тени — не студийные, не съёмочные, а настоящие — человеческие. Дома их встретила миссис Харрисон с видом генерала, выигравшего сражение. — Постель свежая, — отрапортовала она, поправляя очки. — В шкафах в обеих гардеробных чистая стирка, всё разложено по местам. В холодильнике контейнеры — супы, запеканки, мясо. На три дня вам хватит. Эмма усмехнулась, опускаясь на диван: — Вы ангел, миссис Харрисон. — Ангел, который знает, что мистер Коэн чужого присутствия дома не выносит, — пожилая женщина мягко, но решительно подняла сумку. — Так что я исчезаю. Но вы звоните. Хоть ночью. Она ещё раз посмотрела на Эмму, вздохнула, потом на Марка — и только после этого вышла, закрыв за собой дверь так, будто опасалась оставлять их одних. В доме воцарилась тишина. Марк устало опустился в кресло. Несколько секунд он просто смотрел на жену — будто проверяя: она здесь, она жива, она дома. — Ты не спал? — тихо спросила Эмма. Он качнул головой. — Не мог. — Тогда ложись, — она тронула его ладонь. — Коэн, если сейчас ты не поспишь, к вечеру сам загремишь под капельницу. Он усмехнулся одними глазами, но не пошёл в спальню. Вместо этого наклонился и коснулся губами её виска: — Я посплю позже. Сейчас я буду рядом. — Коэн. Ты сейчас свалишься и будешь в ещё большем аду, чем я. Ложись. Хотя бы на пару часов. Он посмотрел на неё долгим взглядом, таким, будто решал судьбу мира. Потом тихо сказал: — Клянись, что разбудишь меня, если станет хуже. Эмма улыбнулась уголком губ, устало, но искренне: — Клянусь. Только после этого он сдался. Пошёл в душ, шаги его гулко раздавались по дому. Через пару минут из ванной донёсся ровный звук воды. Эмма прикрыла глаза, прислушиваясь. В воздухе стоял тонкий, знакомый запах валерьянки, ровно подовина таблетки успокоительного лежала на столе. Он подстраховался. Знал, что иначе сон к нему не придёт, несмотря на невообразимое истощение. Она вздохнула и потянулась к ноутбуку. Экран загорелся мягким светом, и она открыла почту. Сандра: «Дорогая Эмма, пожалуйста не беспокойся. Наши группы не отстают, экзамен на лицензию в назначенный срок. Сосредоточься на себе.» Эмма усмехнулась и набрала ответ. Строчки для коллеги складывались легко, но её пальцы то и дело замирали на клавиатуре, когда она ощущала внезапные толчки. Она гладила живот ладонью, чувствуя, как два маленьких существа внутри будто спорили между собой. — Тише, — пробормотала она, улыбаясь. — Дайте маме закончить письмо, ладно? Дети не послушались. Она снова отвлеклась, на этот раз дольше, и в её улыбке мелькнуло то же, что всегда появлялось, когда она смотрела на Марка: смесь тревоги и бесконечной нежности.

***

Марк проснулся резко, как будто от сигнала воздушной тревоги, и сразу посмотрел на часы. Четыре часа сна — редкая роскошь для него. Эмма лежала рядом, полусонная, волосы растрёпаны, но улыбка уставшая и теплая. Она первым делом спросила: — Ты выспался? Он задержал взгляд на ней, медленно сел на край кровати. — Завтра студия, — сказал он, будто сам себе. — Отчёты, звонки и подготовка к семестру. Эмма мягко фыркнула: — Отлично. Тебе вредно быть зацикленным только на мне. Он посмотрел на неё долгим, непривычно тихим взглядом. — Эмма… — голос его звучал так, будто он признался в преступлении. — Впервые в жизни для меня работа не на первом месте. — Я знаю. Он склонился ниже и коснулся её губ поцелуем. Не жадным — медленным, признательным. — Пташка, — сказал он, уткнувшись лбом в её висок, — ты и дети — мой главный проект. Пожизненно.

***

Стеклянный зал переговоров гудел низким гулом кондиционеров. За длинным столом сидели руководители отделов — кто-то нервно крутил ручку в пальцах, кто-то делал вид, что спокойно листает бумаги, а кто-то, наоборот, сидел предельно прямо, будто на экзамене. Марк вошёл, положил на стол свой ноутбук, сел и, не тратя ни секунды на «как дела», заговорил: — С сентября режим моей работы меняется снова. Понедельник и четверг я на кафедре университета, и так как за звонки телефонов на моих лекциях, я ставлю неуд, — он поднял глаза, — то и сам звонки и сообщения во время занятий принимать не буду. Это справедливо. Исключение одно: Эмма. И врачи. Всё остальное — ждёт. В зале прошёл лёгкий ропот, кто-то кашлянул. Он коротко кивнул, будто фиксируя реакцию, и продолжил: — Вам придётся привыкнуть к ещё большей самостоятельности. До продажи студии осталось восемь месяцев. В мае она перестаёт существовать в привычном виде. Он сделал паузу. Тишина сгустилась. — Все, кто хочет остаться здесь, — получат гарантию работы и улучшенный соцпакет. Это было моим обязательным условием ещё до подписания сделки и оно в силе. Все, кто хочет уйти, — получат репарации. Сразу. Без рассрочек. Размер — месячный оклад на каждый год стажа. — Он усмехнулся краем губ. — Бюджет небольшого островного государства. Пиарщик тихо присвистнул и тут же поймал на себе ледяной взгляд Коэна. — А какая команда остаётся с вами? — осторожно спросила Луиза. Марк слегка откинулся в кресле, глядя прямо. — Финансовый директор. Юрист. Кто-то, кто будет держать руку на пульсе медиа. И... — он выдержал паузу, заметив, как напряглись лица. — Няня. На несколько часов в день. Секунда тишины. Кто-то неловко кашлянул, кто-то чуть не уронил ручку. — Но, — Марк хлестнул взглядом по залу, — никто из вас на эту вакансию не подходит. Над столом повисла тишина, в которой слышалось, как кто-то с силой выдохнул через нос. Он закрыл ноутбук, встал. — Удачи. И вышел, оставив после себя флёр дорогого парфюма и вакуум, в котором никто не решился первым заговорить.

***

По пути к парковке телефон Марка вибрирует. Это Луиза. «Я ухожу из индустрии. Не смогу больше никого выдержать. Может, согласишься, чтобы я была тем самым «медиа-директором» с рукой на пульсе?» — два коротких слова, и в них — вся её усталость и долгая верность. Марк отвечает почти мгновенно, но без привычной едкой интонации — коротко, по существу: — Ты готова продолжать терпеть меня после всех этих шестнадцати лет? Луиза пишет и тут же смеётся, пальцы стучат по экрану: — Ты меня заразил перфекционизмом. Лучше я останусь работать на тебя, чем ненароком кого-то убью «за несоответствие профессии». Да и к тому же — кто, если не я, будет переводить твои угрозы на человеческий язык? Ответ Марка приходит медленнее. Он, как всегда, экономит на словах, но каждое — точное: — Хорошо. Оставайся. Буду так и звать тебя «рука на пульсе». Но одно условие — ты остаёшься моей внутренней совестью: если я начну слишком уж драматизировать, ты прямо в лоб мне скажешь «перестань». Луиза набирает, не скрывая улыбки: — Договорились. Но если ты начнёшь устраивать ночные созвоны типа «я в панике — срочно», я оставляю за собой право ответить одной гифкой и отправить тебе рецепт успокоительного. — Спасибо.

***

— Миссис Харрисон, клянусь, я в порядке, — Эмма застегнула джинсы для беременных и скользнула ногами в сланцы — Мне просто нужно пройтись. Немного воздуха. — Воздух у вас есть и дома, миссис Коэн, — возразила пожилая домработница, сложив руки на груди. — У вас сад, терраса, бассейн. Никакой необходимости ехать в город, где эти… — она сморщила нос, — «папарацци». — Сомневаюсь, что кому-то захочется тратить кадры на беременную женщину в футболке и во вьетнамках. Поверьте, в Беверли-Хиллз на каждом углу найдётся стройная блондинка в платье от кутюр, и именно на неё будут охотиться камеры. — Вы — жена Марка Коэна, — напомнила миссис Харрисон с достоинством, словно цитировала закон. — Футболка и шлёпанцы не спасут вас от охоты. Эмма только махнула рукой, но в её улыбке сквозила задорная дерзость: — Ну и пусть. Никаких комментариев все равно не будет. Если меня пожизненно заклеймят режиссёрской женой без капли стиля — хоть отстанут навеки.

***

Juvenile встретил её сверкающими витринами и запахом свежего очень дорогого дерева и экологического пластика. Она обошла ряды колясок и остановилась у одной, чья цена была выше стоимости её первого нормального автомобиля. — О, прекрасно, — пробормотала она вслух. — За эти деньги коляска должна сама менять подгузники, петь колыбельные и иметь встроенный мини-бар для мамы. Она толкнула её вперёд — и едва не врезалась в стенд. Шедевр дизайнерской мысли был очень тяжёлым. А колёса застряли. — Гениально, — усмехнулась Эмма, — А, главное, практично. В Babyletto стало ещё смешнее. Кроватка с золотыми завитушками и стразами Сваровски "с гарантией" выглядела как трон Людовика XIV в миниатюре. — Ага, именно то, чего хочет младенец, — пробормотала она, — спать в окружении позолоты и Сваровски. Конечно, никакой простой деревянной кроватки, в которую реально удобно уложить ребёнка. Зато у этой, наверное, есть сертификат «одобрено Инстаграмом». Она про себя сделала вывод: коляска должна проезжать в дверной проём и складываться в багаж. Кроватка — быть доступной. Всё остальное — для жизни, а не для сторис. Чтож, в Беверли-Хиллз она явно не по адресу.

***

В конце концов она выбралась на улицу и села в тени, заказав себе мороженое. Клубничное. Простое. Никаких изысков. Она позволила себе расслабиться и даже почувствовала удовольствие: вокруг толпа людей, никто не оборачивается, никто не шепчет за спиной. Она оказалась права. Никому нет дела до беременной женщины в джинсах. И тут рядом упала чья-то тень. — Эмма. Она замерла, не поднимая глаз. Но голос она узнала бы из тысячи. Марк. И судя по интонации, он не был в восторге. — Я всего лишь мороженое ем, — осторожно произнесла она, глядя в стаканчик. — Ты всего лишь сорвалась из дома. Всего лишь шаталась по магазинам. Всего лишь решила не предупреждать меня. Он снял тёмные очки. И если бы кто-то увидел его глаза сейчас, тот понял бы: это не обсуждается. — И что? — спросила она с вызовом, облизывая ложку. — Эмма, — он склонился ближе, — ты — на сохранении. Тебе завтра на проверку. Она прищурилась, но уголки губ дрогнули: — Хотела подышать. До завтра. Я не заключённая. Он молчал секунду. Потом забрал у неё пустой стаканчик и поставил на стол. — Вставай. — Коэн… — Вставай, Эмма. И тут она поняла: спорить бесполезно. В его пальцах, когда он подхватил её за локоть, было больше, чем злость. Там был страх. И любовь, слишком тяжёлая, чтобы шутить. — Ты невозможный, — пробормотала она. — А ты безрассудная, — отрезал он. — И у тебя есть выбор: позволить мне тебя оберегать или свести меня с ума окончательно.

***

Когда они вернулись домой, Марк едва дождался, пока дверь за ними закроется. Он не дал Эмме пройти внутрь, а положил свои руки по обе стороны от её плеч, угрожающе нависая. Несколько секунд просто смотрел на Эмму — взгляд чёрных глаз тяжёлый, прожигающий. — Ты понимаешь, что должна быть наказана за эту выходку? — его голос был низким, спокойным, но каждое слово резало воздух. Эмма закатила глаза и театрально вздохнула, скрывая дрожь собственного тела: — Да-да, зануда. И что же ты мне сейчас сделаешь? Он взял её за подбородок, заставил поднять взгляд: — Ты права. Сейчас я не могу наказать тебя так, как ты заслуживаешь. Но, пташка, я могу рассказать тебе, как именно это будет. И наказать всё равно. Сейчас ты узнаешь как именно. Её дыхание сбилось. — Ну? — бросила она с вызовом. — Пытаешься напугать меня? — Уже, — хищно усмехнулся он. — Ты ляжешь ко мне на колени, так, что я зажму твои потрясающе красивые ножки между своих ног и у тебя даже мысли не возникнет увернуться или прикрыться. Я подниму твое платье. Спущу трусики до колен. Медленно. Ты уже будешь знать, что ждёт тебя дальше, но упрямо дернёшься. А я всё равно удержу тебя так, как хочу. И тогда — моя ладонь начнёт долгий и обстоятельный разговор с твоей попой. Столько раз, сколько нужно, чтобы ты снова вспомнила, кто твой муж. Могу намекнуть: твоя задница к концу разговора будет напоминать по цвету горящий уголёк. А ты будешь хныкать, пищать и уверять меня, что всё поняла. Эмма шумно выдохнула и вцепилась пальцами в ткань его рубашки с коротким рукавом. Он обнял её, прижав к себе, горячо шепнул в волосы: — И если я решу, что урок не усвоен, а учитывая все твои выходки в последнее время — именно так я и решу... Я сниму ремень. Этот самый. Который ты мне сама так дальновидно подарила. Он медленно расстегнул пряжку. Она тихо звякнула. — Смотри, — прошептал он, — Именно так. Он сложил ремень вдвое, не сводя с Эммы взгляда. И резко хлопнул им по своей ладони, заставив её вскринуть от неожиданности и возбуждения. Она перевела дух и улыбнулась сквозь жалобное: — Обещаешь? Он подошёл к Эмме, медленно спустил её джинсы вниз и развернул её в пол-оборота от себя. — Обещаю. — Он сдивнул край трусиков и отвесил три нежных, почти невесомых шлепка. — А это за то, что дети ещё не родились, но уже знают, что мама — сумасшедшая. Эмма тихо засмеялась, спрятав лицо в ладони: — Мне этого мало, чёртов ты диктатор. — Точно, — согласился он, склонившись к её уху. — а теперь подними руки и не мешай мне раздевать тебя. Кому-то пора в ванную и на дневной сон.

***

Ровно в тот момент, когда отзвенел звонок, дверь распахнулась, и в аудиторию вошёл Марк. Не «Маэстро» и не режиссёр, которого студенты знали по новостям и светским хроникам, а Доктор Марк Коэн — именно так он представился, бросив короткий взгляд на заполненный до предела зал. Джинсы, тёмная футболка поло, мокасины. Без галстуков и пиджаков, но с тем самым спокойным, выверенным присутствием, которое сразу заставляло выпрямляться даже тех, кто успел спрятать телефоны под стол. Он не сел за кафедру — наоборот, всё время двигался: расхаживал вдоль рядов, останавливался, садился верхом на стол, потом переворачивал стул спинкой вперёд и усаживался в привычной режиссёрской позе. — Добро пожаловать на курс «Основы современной драматургии», — начал он спокойно, без микрофона, но так, что каждое было слышно и в последних рядах. — Меня зовут доктор Марк Коэн. Я ваш преподаватель, и именно через этот предмет вы начнёте понимать, что драматургия — это не вдохновение, а ремесло и бесконечный труд. Он выдержал паузу, давая студентам осознать, что это не разовый мастер-класс, а курс, который им придётся пройти до конца. — Правила простые. Первое: посещаемость. У вас есть право на три пропуска за семестр. Четвёртый автоматически лишает допуска к экзамену. Уважительные причины — болезнь со справкой или форс-мажор. Но, предупреждаю сразу, «пятая умершая бабушка» или «грипп раз в три недели» — это не уважительная причина, а повод задуматься, нужна ли вам эта профессия. Опоздания. Если вы видите, что заходите в класс через пять минут после звонка — не заходите. Он прошёлся к окну и обратно, остановился у первой парты. — Второе: эссе. Каждые две недели. Чёткая тема, аргументированный текст, не менее пяти страниц. Одно эссе за семестр вы можете не сдать — это ваша «страховка». Больше одного — неуд. — Третье: экзамены. Раз в полгода. Экзамен состоит из письменной и устной частей. Письменная проверяется в общем порядке, устную принимаю лично я. Коэн взял с кафедры лист бумаги, поднял его и прикрепил к экрану слайд-презентации. — Список литературы. Пятнадцать обязательных текстов на этот семестр — от Аристотеля до современных драматургов, включая пьесы, эссе и аналитические статьи. Ещё пять вы выбираете сами из рекомендованного списка. Обязательно ведёте дневник чтения: я хочу видеть ваши пометки и размышления. Он усмехнулся уголком губ: — Википедия — не источник информации. Списывание — сиюмиютный конец курса для вас. Использование любых нейросетей или приложений искусственного интеллекта — конец вашего обучения на этом факультете. Я могу отличить текст живого человека от машинного на первых же строках. Не искушайте судьбу. Он сел на край стола, обвел аудиторию взглядом: — Телефоны выключены. Уведомления, звонки, вибрация, от котрой дрожит потолок — минус пять баллов от вашей средней оценки. Исключение только одно: вы предупреждаете меня до начала урока. Точно так же как и я предупреждаю вас уже, что обязан буду принять звонок или сообщение от моей жены или врачей. Он выждал несколько секунд, будто проверяя, кто дерзнёт усмехнуться или зашептаться. Никто не дерзнул. — Этот курс — не для друзей. Я не буду вашим приятелем. Я буду вашим учителем. Вы здесь, чтобы работать, и моя задача — научить вас дисциплине искусства. Вдохновение — это кредит, который нужно погашать потом сотнями часов работы. Он поднялся, сделал шаг к двери, но снова обернулся: — Приходите завтра. И приходите с первым коротким текстом. Да, уже завтра. Драматургия начинается не с ожидания музы, а с практики. Дверь за ним закрылась. В аудитории повисла тишина, только слышно было, как кто-то судорожно открыл блокнот и начал писать.

***

Ночь была тёплая и тихая. Окно оставили приоткрытым, и в комнату тянуло запахом осеннего Лос-Анджелеса — чуть влажным воздухом с садов, в которых всё ещё цвела бугенвиллия, и свежестью. Марк засыпал так, как привык за последние месяцы: рука на округлом животе Эммы, а под ладонью то настойчивые толчки, то тишина. Сын. Дочь. Его дети. — Кстати, — пробормотала Эмма уже в полусне, — на УЗИ сегодня врач сказал, что… есть активность шейки матки. Но велел пить побольше, не паниковать и приехать завтра к вечеру снова. Он сразу приоткрыл глаза, напрягся: — Риверс. Почему я узнаю об этом только сейчас? Она уже улыбалась сквозь сон, прижимаясь к его груди: — Всё равно это плановые проверки. Успокойся и не мешай мне спать. Она сонно поцеловала его ладонь. Его пальцы сжались на её руке и он не стал спорить. Не хотел лишать её этих бесценных часов сна.

***

На рассвете он проснулся первым. В доме стояла редкая для утра тишина: ни шагов миссис Харрисон, ни звонков. Первое, что он увидел — рыжая прядь её волос на подушке. Второе — тёмное пятно, растекающееся по простыне. Марк замер. Сердце ухнуло вниз так, что закружилась голова. — Эмма… — голос его сорвался. Она только тихо вздохнула, не сразу открывая глаза. Но когда увидела его взгляд — тоже посмотрела вниз. На белую простыню, где кровь уже успела впитаться в ткань. В одно мгновение её лицо побледнело и она прижала ладонь ко рту... — Я... ничего не чувствую. Мне не больно... они шевелились всю ночь, Марк... и сейчас тоже. Этого не может быть! Марк вскочил, натянул джинсы наспех, потом вернулся, прижал её ладонь к своей груди, почти прорычал: — Поехали. Сейчас. Она прошептала, губы дрожали: — Может, это… не страшно? Всё... всё как обычно. — Никаких «может». — Он поднял её на руки так, словно боялся, что она исчезнет, если он позволит ей дотронуться ногами до пола. — Ты и дети — это всё. Мы едем. Не ждём скорую. Немедленно.

***

В отделении беремености повышенного риска госпиталя "Pacific" снова царил переполох. Медсёстры мелькали, капельницы сменяли друг друга, Эмма лежала на высокой белой кровати, с бледным лицом и плотно сжатыми губами. Марк сидел рядом, пальцы его сжаты в замок, взгляд прикован к монитору, на котором бежали цифры, фиксирующие сердцебиение плодов. Доктор Грант вошёл спокойно, но глаза его были серьёзны. Он не стал смягчать формулировки: — Ситуация непростая. Шейка матки укорачивается самостоятельно. Мы уже начали вводить дополнительные гормоны, чтобы остановить процесс. На сроке двадцать шесть недель рождение детей крайне опасно. Марк вскинул голову: — Насколько опасно? — Их лёгкие и нервная система ещё не готовы, — Грант говорил ровно, почти холодно. Каждое слово падало как камень. — Каждый день, который они проведут внутри, увеличивает шансы. Мы должны выиграть время. Он сделал паузу и, глядя прямо на Эмму, добавил: — Но есть и ещё одно осложнение. У вас, Эмма, редкая патология матки. Эпителий — внутренний слой — слишком тонкий и хрупкий. Оперировать раньше тридцати шести недель — значит подвергнуть детей риску недоношенности. Но каждый день, который проходит, — риск для вас. Разрыв матки может привести и к вашей смерти, и к гибели обоих плодов. Тишина в палате стала почти осязаемой. Марк медленно поднялся, облокотился ладонями о край кровати, словно удерживая себя от взрыва. — Значит, нам нужно, во чтоб это не стало, продержаться еще десять недель? — его голос был низким, глухим. — Ровно десять, — подтвердил врач. — Наша цель — тридцать шесть недель и плановое кесарево. Это единственный шанс. Мы не можем рисковать и ждать естественных родов, либо стимулировать их. Врач перевёл взгляд на Эмму: — Эмма. Это только ваше решение. Я имею право лишь предложить. За час до родов мы можем ввести вам препарат, который называется "Бромокриптин". Он останавливает процесс выработки молока. Кормление грудью на ранних стадиях вызывает сокращения матки, которые мы не можем контролировать. Учитывая риск разрывов, я предлагаю вам это обдумать. Эмма побледнела и тихо сказала: — Я не смогла самостоятельно зачать моих детей. Я с трудом могу их выносить. Я не смогу их родить сама. А теперь вы говорите мне, что я еще и не смогу сама кормить их? Что же я за мать? Доктор ответил твёрдо, но с теплотой. — Живая и здоровая мать, Эмма, для живых и здоровых детей. Невероятно мужественная и сильная мать. Лучшая мать, для ваших будущих детей. Марк опустил голову к её руке, прижал её пальцы к губам. Он ничего не сказал.

***

Через час Эмма беспокойно уснула. — Мистер Коэн, я могу поговорить с вами с глазу на глаз? — Разумеется, доктор. Они вышли в коридор. — Марк. Мы получили эту беременность чудом. Врождённые патологии Эммы и практически полное отсутствие жизнеспособных сперматозоидов у вас, почти не давали шансов. Марк коротко и сухо ответил: — Я знаю. — Кроме того, организм Эммы уже истощен годами процедур и этой беременностью. У меня нет уверенности, что еще один заход ЭКО в будущем будет возможен. Коэн кивнул: — Благодарю вас, Доктор Грант. Я отдаю себе полный отчёт в происходящем.

***

Выписка прошла быстро, но на лице Эммы лежала усталость, которую не могли скрыть ни косметика, ни улыбка. Она села в машину, Марк завёл двигатель — и почти сразу разговор перешёл в спор. — Я не потерплю рядом с собой прислугу, — резко сказала она, даже не дождавшись, пока он выедет с парковки. — Ни сейчас, ни после родов. — Эмма, — Марк держал руль слишком крепко, костяшки пальцев побелели. — Ты не можешь одна. Я должен работать, и мне нужно быть уверенным, что с тобой всё в порядке. Я могу поручить это Луизе. У неё талант находить правильных людей. Женщина, которая будет помогать сейчас — и потом станет няней для малышей. Эмма ударила кулаком по панели так, что Марк вздрогнул. — Я не смогла зачать сама, мне помогают их вынашивать, я не смогу сама родить и кормить моих детей! — её голос дрогнул, но в нём было больше ярости, чем слабости. — Я имею право быть матерью хотя бы в заботе о них! В салоне повисла тишина, нарушаемая только звуком двигателя и её тяжёлым дыханием. Марк медленно выдохнул, сбавил скорость. — Я тебя понял, — тихо сказал он. — Спорить не буду. Она закрыла лицо ладонью, будто боялась расплакаться. Он протянул руку, осторожно коснулся её колена. — Не забывай только одно. У тебя есть я. И буду. Всегда. — Его голос звучал твёрдо, без колебаний. — Только … обещай больше не геройствовать эти десять недель, когда я не рядом. Эмма молчала. Потом, сквозь слёзы, едва заметно кивнула.

***

Тридцать вторая неделя. Лос-Анджелесская осень ещё пахла жарой, но солнце уже не жгло — а ласково обволакивало. Марк помог Эмме устроиться в машине, поправил ремень безопасности, словно закреплял хрупкое сокровище, и повёл внедорожник прочь от города. — Мы могли всё заказать онлайн, — проворчал он, притормаживая на перекрёстке. — Я бы сделал список, ты бы кликнула «подтвердить заказ», и всё. Эмма, откинувшись в кресле и держа ладонь на весьма внушительном животе, улыбнулась своей фирменной, вызывающе-сладкой улыбкой: — Марк. Я хочу потрогать. Я хочу знать, на чём мои дети будут спать. Я хочу сама всё выбрать. И не спорь со мной, у тебя всё равно нет шансов. Он вздохнул, понимая, что спорить и правда бесполезно. Магазин оказался не в сияющем Беверли-Хиллз, а в тихом пригороде, где парковка напоминала супермаркет, а не кинофестиваль. С первых шагов Эмма ощутила странное счастье: тут не было папарацци, не было толпы. Только ряды детских кроваток, колясок и запах нового текстиля. — Вот, — сказала она, остановившись перед скромной, на вид ничем не примечательной коляской для близнецов. — Попробуй. Марк скептически дернул ручку, развернул коляску в узком проходе — и замер. Она двигалась плавно, как дорогой спорткар. Складывалась одним движением. — Ладно, это впечатляет, — признал он. — Можно брать. — Вот её мы и берём. И такую же, только одинарную. Если понадобиться выйти только с одним из малышей — уточнила Эмма, и что-то в её голосе было так окончательно, что Марк только усмехнулся.

***

Дальше их ждали: две миниатюрные колыбельки, чтобы поставить рядом с их кроватью. Эмма гладила бортики пальцами, словно проверяла, смогут ли её малыши дышать в этих коконах. — В первые месяцы они будут здесь, — сказала она тихо. — Я хочу слышать их дыхание. Марк посмотрел на неё — уставшую, с огромным животом, но сияющую — и кивнул. — Значит, берём. Кроватки для детской, когда малыши станут постарше — тоже выбор Эммы. Марк присел, проверил крепления. — Эта выдержит даже мою дочь, если она решит швырнуть в брата энциклопедией, — хмыкнул он. — Ты уже делишь обязанности? — усмехнулась Эмма. — Я просто знаю, что у меня будет очень непослушная девочка и очень упрямый мальчик.

***

Потом пошли мелочи, которые перестали быть мелочами: пелёнки, бутылочки, пустышки, стопки крошечных бодиков и носочков. Всё — в двойном экземпляре: пастельно-голубой и розовый. Продавщица, сияя от восторга, забрасывала покупки в уже третью корзину. И тут Эмма увидела его — длинный розовый тканый слинг с вышитыми бабочками. Она замерла перед ним, как перед ювелирным украшением. — Я не могу его не взять, — сказала она. Марк приподнял бровь: — Ты же знаешь, что я даже не умею это завязывать? — Научишься. И будешь самым стильным папой на площадке. — Стильным. Он розовый. С бабочками, — повторил он, закатив глаза. — Это звучит как угроза. — У тебя будет дочь, так что всё логично, — отмахнулась Эмма.

***

Дом спал. В спальне слышалось ровное дыхание Эммы, и только Марк, сидя в тёмном кабинете с телефоном в руках, чувствовал, что его собственное дыхание сбивается. Он набрал международный номер, который хранил в памяти давно, но использовал редко. — Джейкобсон, — ответил в трубке усталый, но собранный женский голос. Марк закрыл глаза, стиснул пальцы на телефоне. — Джулия. Извини. Я знаю, насколько ты занята. Но мне нужно знать. Всё. Каждую секунду того, что они будут делать. На том конце повисла пауза — привычная, врачебная, когда собеседник оценивает, насколько перед ним человек на грани. Потом голос стал твёрдым, уверенным, без суеты: — Хорошо. Слушай. Плановое кесарево сечение — это не драма, не спектакль. Это отлаженная операция. Их проводят десятки за день. Тебя попросят надеть стерильный халат, маску, шапочку. Ты войдёшь в операционную, когда Эмма будет уже готова и под наркозом. Эмме введут анестезию — чаще всего спинальную, чтобы она оставалась в сознании и могла услышать первый крик детей и увидеть их как только пуповины перережут. В этот момент рядом с ней будет анестезиолог, контролирующий давление и дыхание каждую секунду. Он же будет вас информировать о происходящем. — Дальше? — Марк едва слышно. — Разрез делается ниже линии живота, горизонтально. Хирурги работают быстро: от первого надреза до извлечения ребёнка — минуты. Сначала один малыш, потом второй. Их сразу осматривают неонатологи. Твоя задача — быть рядом с Эммой, держать её за руку и говорить ей, что всё хорошо. Когда она услышит их плач, это будет твоё главное «да». Ты выйдешь с детьми и акушеркой. Эмме в это время будут закрывать разрез и следить за сокращением матки. В это время детей взвесят, искупают, запелелнают и вручат тебе для первого фото. Медсестры помогут с первым кормлением. Через час вы уже встретитесь с Эммой в пост родовой палате, но встать к ним она сможет только через шесть часов. Не давай ей слишком напрягаться в первые дни, Марк. И не в первые — тоже. Марк сжал челюсь, впитывая каждое слово. Джулия продолжала так, как умела только она — профессор, хирург, мать: ровно, спокойно, со сталью и теплом в голосе. — В скором времени надрез на коже будет почти не виден. Вся операция занимает около сорока минут. Реабилитация сложнее: боль, усталость, слабость. Но это пройдёт. Если Грант сказал, что он проведёт эту операцию — поверь, он один из лучших. Я доверила бы ему себя. Повисла тишина. Марк откашлялся, словно собираясь с силами: — Ты говоришь так, будто сама там была. — Была, — коротко ответила Джулия. — Мои близнецы, Эйтан и Ройи, появились на свет именно так. И я тоже не кормила их грудью. Поверь, они не жалуются... И я ни секунды не пожалела, что прошла через это. А потом… я решилась родить Майю. В тридцать восемь. И это было моё лучшее решение. Марк закрыл лицо рукой. Слова, которые он боялся услышать — про риск, про хрупкость, про смерть — вдруг превратились в то, что он отчаянно хотел: уверенность. — Спасибо, Джейкобсон. — Его голос был хриплым. — Береги их. Всех. И себя. На том конце раздался тихий, неожиданно тёплый смех. — А ты береги себя, Коэн. Ты ещё никому не позволил упасть в этом мире — не начинай с себя. Связь оборвалась. Марк остался в тишине, глядя в тёмное окно. И впервые за долгие дни позволил себе глубоко вдохнуть.

***

Сумка стояла у двери, аккуратная и тревожная, как напоминание: завтра их жизнь изменится навсегда. Тапочки для душа, послеродовые трусы, похожие на подгузники для взрослых , зубная щётка, расчёска, резинки для волос, две пары самых удобных пижам, зарядка для телефона, документы. И — маленький свёрток, крошечная одежда на выписку для близнецов. Эмма сидела на краю кровати, поправляя волосы, и смотрела на этот свёрток, будто на символ будущего. Единственное, что не влезло в сумку, — страх. Он расплескался между стенами комнаты, впитался в тишину, сжимал воздух. В полночь она подняла стакан воды. Последний. Сделала глоток и поставила на тумбочку. — Всё. Больше нельзя. — Сказала это вслух, словно для того, чтобы поверить. Марк сидел рядом, босиком, в футболке. Он взял стакан, отнёс на кухню, вернулся и лёг на кровать, подтянув её к себе. — Завтра в шесть утра. Уже сегодня, Эмз, — Он не спрашивал, не напоминал — просто констатировал, как всегда, когда сталкивался с чем-то, что не зависело от него. Она кивнула, уткнувшись носом ему в плечо. — Я боюсь, Марк. — Голос её был почти шёпотом. — Я боюсь, что не проснусь. Или что-то случится. Он положил ладонь ей на живот, где дети будто почувствовали напряжение и зашевелились. — Ты проснёшься. И всё пойдёт по плану. — А если — нет? — Я буду там. — Его слова были твёрдыми, почти грубыми. — Каждую секунду. Он лежал, слушая, как бьются два сердца внутри неё и одно рядом. Часы на прикроватной тумбе отсчитывали минуты до утра, но сон не приходил ни к одному из них. Эмма попыталась улыбнуться: — Знаешь, завтра я впервые встречусь со своими детьми. А ты? Он посмотрел в темноту, чёрные глаза блестели. — А я завтра встречусь со своей новой жизнью. Она взяла его руку и положила себе на грудь, к сердцу. Так и лежали: двое живых сердец внутри неё и два снаружи, в унисон — в ожидании рассвета.

***

Марк подписывал бесконечные бумаги, торопливо, но аккуратно — как будто от чёткости его подписи зависела её жизнь. Каждое слово в формах резало глаз: «риск», «осложнения», «непредвиденные последствия». Когда он поднял голову, акушерка уже увела Эмму в предродовую. Следующая встреча — уже на операционном столе. В операционной было холодно. Слишком холодно. Эмма вздрогнула, когда медсестра помогла лечь на высокий стол. Полностью обнажённая, уязвимая, она чувствовала себя вывернутой наружу. Укол в позвоночник оказался не болью — скорее, странной пустотой. Через несколько секунд она перестала чувствовать ноги, живот. Только лёгкую дрожь, идущую от страха и холода. Запястья аккуратно перебинтовали мягкими лентами, фиксируя их по сторонам. — Во избежание рефлексов, — мягко пояснила медсестра. Ширма скрыла её тело ниже груди. За ней начнётся всё самое главное, и она не увидит ничего. Молодая врач-анестезиолог, едва старше двадцати пяти, наклонилась к ней. Голос был мягким, но уверенным: — В процессе вы можете чувствовать толчки, словно вас качают из стороны в сторону. Давление. Напряжение, когда будут рождаться дети. Но боли не будет. И дискомфорта тоже. Эмма кивнула, но дрожь не проходила. И тут дверь открылась. Марк вошёл в стерильной одежде поверх своей: маска, перчатки, одноразовая шапочка. Всё скрывало его, кроме глаз. Эти глаза — чёрные, полные огня и страха — были единственным, что удерживало её от паники. Голос анестезиолога изменился — стал резким, командным: — Папа. Вы садитесь вот здесь, слева от жены. Не встаёте, пока акушерка вас не пригласит. Если почувствуете дурноту, тошноту или потерю сознания — поднимите руку. Без слов. Всё понятно? — Да, — коротко ответил он. Он сел. Взял её руку, осторожно коснулся лица — те места, что не закрывала кислородная маска. Его пальцы были тёплыми. Над ними включились верхние лампы — холодный яркий свет залил всю комнату. Вошёл доктор Грант в зелёном хирургическом наряде. Он оглядел команду и сказал ровно, как дирижёр перед началом симфонии: — Всем удачи. Эмма закрыла глаза. Марк склонился к ней и шепнул так, чтобы услышала только она: — Я здесь, пташка. Я с тобой.

***

Минуты тянулись мучительно медленно. Доктор Грант отдавал короткие команды, словно дирижировал невидимым оркестром. Металлические инструменты звякали о поднос. Эмма чувствовала только призрачные прикосновения, но боли не было — только нарастающее давление, будто изнутри её тело тянули к краю. — Всё идёт по плану, — успокаивающе повторила анестезиолог, взгляд её был прикован к приборам. Давление усилилось. Лёгкий толчок, ещё один. Громкий всплеск воды — звук, будто оборвалась внутренняя струна. Голоса врачей стали резче, энергичнее. И вдруг резкий крик разрезал холодный воздух операционной. Такой сильный, такой полный жизни, что Марк невольно тихо вскрикнул в ответ и закрыл глаза, чтобы удержать себя в руках. — Поздравляем, — сказал Грант ровно, но глаза его тоже смягчились. — Мальчик. Старший. Крик не смолкал: яростный, громкий, протестующий против всего мира. — Апгар девять. Вес три сто, — чётко произнесла акушерка. Эмма и Марк переглянулись. Они не верили своим ушам: этот звук был реальнее любого сна. Но не прошло и минуты, как Эмма ощутила ещё один толчок. Давление, пауза… и новый крик. Более пронзительный, недовольный и капризный. — А вот и младшая сестра, — объявил Грант. — Девочка. — Апгар девять. Два девятьсот, — отрапортовала акушерка. Эмме на мгновение поднесли два крохотных, ещё влажных, вопящих свёртка. Она увидела крошечные лица, закрытые глазки, сжатые кулачки. Успела коснуться губами их мокрых макушек. Слёзы текли свободно — она не пыталась их сдержать. Акушерка кивнула Марку, и он поднялся, сопрвождая своих сына и дочь, которые победили все законы природы и судьбы.